Скользкая лестница жизни

Едва ли нужно прибавлять, что это была единственная воровка, которую мне довелось разоблачить с помощью померанцевых цветов.

ШОТЛАНДСКИЕ КОЛОКОЛЬЧИКИ

По-видимому, существуют две причины, побуждающие некоторых наших эдинбургских господ, уезжая за город, запирать дома и вывешивать в окне объявление с указаниями относительно ключей. Первая состоит в том, что они сберегают жалованье женщине, которая присматривала бы за домом; вторая — в том, что они могут сообщить менее счастливым соседям о своей возможности отправиться за город и насладиться отдыхом. Несомненно, они полагаются на бдительность полицейского, забывая, что у этого человека всего два глаза и две ноги, а слишком часто ещё и небольшая доля мозгов, которые он употребляет на безмолвные размышления — своего рода «ночные думы», далеко не всегда посвящённые взломщикам и ворам. Мне доводилось слышать, как некоторые из последних потешались над этими заманчивыми запертыми особняками. «Билл, в окне висит объявление насчёт ключей, только оно слишком далеко, чтобы его прочесть, да к тому же, сам знаешь, мы ведь читать не умеем». «Нет, так что воспользуемся собственным ключом; тут уж ничего не поделаешь».

Не думаю, чтобы мистер Джексон с Коутс-Кресент руководствовался подобными соображениями, когда в июне 1843 года запер свой дом на время недолгого отсутствия, дней на пять или шесть; но совершенно достоверно, что, вернувшись, он нашёл снаружи всё в точности таким, каким оставил: жалюзи опущены, ставни закрыты, двери заперты. Всё в порядке, подумал он, вставляя ключ и отворяя дверь; однако уверенность эта продержалась не более нескольких минут, ибо он обнаружил, что верхние пальто, висевшие в передней, исчезли. Теперь уже встревоженный, он поспешил обойти дом и всюду обнаруживал, что почти каждый замок шкафа, секретера или ящика либо открыт отмычкой, либо выворочен вместе с деревом, причём щепки расколотого красного дерева валялись на коврах. Всё в порядке! Да, снаружи. Будь он достаточно хладнокровен, ему мог бы вспомниться сыр доброго человека весом в три стоуна, поставленный на полку к крестинам и при снятии оттуда оказавшийся (снаружи всё было в порядке) весящим ровно столько, сколько весила одна корка, поскольку внутренностью полакомились мастера, ступавшие едва ли более бесшумно; однако и это сравнение не было бы вполне верным, ибо здешние воры оказались господами на редкость разборчивыми — даже утончёнными: вместо того чтобы унести самые дорогие предметы мебели, они удовольствовались лишь изящными украшениями, золотом и драгоценными камнями, которые было легко вынести и легко сбыть. Увидев свою изящную запиравшуюся мебель в таком разорённом состоянии, мистер Джексон не имел терпения выяснять размеры хищений, прежде чем явиться в Полицейское управление и сообщить, в каком виде он нашёл дом.

Когда я увидел его, он был разгневан не столько тем, что, как могло выясниться, было украдено, сколько бессмысленным разрушением; однако истина заключалась в том, как я ему и сказал, что ничего не было сломано без надобности. Воры должны были красть, а для этого им нужно было добраться до того, что они намеревались украсть. Немногие понимают настоящего домушника. Почти во всех случаях глина формуется ещё в младенчестве, смачивается соком краденых леденцов или фруктов, и сверкание разгневанных глаз лишь способствует её затвердеванию. Мы вечно забываем, что облик вора — облик естественный, ибо разве можно отрицать, что все мы рождаемся ворами? По крайней мере, я знаю, что сам родился таким, и подозреваю, что вы были ничуть не лучше. Если теперь вы не вор, так лишь потому, что добрые наставники согнули и вырвали вас из этого дьявольского образа; и сколько трудов потребовалось, чтобы придать вам другой, так что честность в лучшем случае составляет вашу вторую натуру. Словом, вор — существо более естественное, чем вы, хотя вы и считаете его чудовищем. И нет ничего удивительного в том, что он достиг совершенства, ибо ваши законы и обычаи лишь непосредственно помогали развиваться характеру, полученному им от общей праматери, а вероятно, в особенности и от собственной матери. Поэтому всякое препятствие на его пути представляется ему чем-то таким, что должно уступить, просто потому, что ему там не место; ибо как вы докажете ему, что парламентский акт имеет больше власти, чем инстинкт, с которым он родился? Конечно, он не станет с вами спорить. Если вы скажете, что вправе всё запирать, он не станет говорить, что вправе всё отпирать, но сделает именно это, и не только без угрызений совести, а с тем же ощущением собственного права, с каким тигр набрасывается на нарушителя границ своих джунглей и разрывает его на куски.

Отправившись на Коутс-Кресент, я установил, что воры проникли в дом, открыв наружную входную дверь ключами или отмычками, а всё остальное не представляло трудности. Внутри картина в точности соответствовала описанию мистера Джексона — не было замка на письменном шкафу или ящике, который не оказался бы сорван. Были обысканы все тайники, предназначенные для хранения ценностей; и вскоре стало ясно, что эти артисты потрудились весьма усердно, если даже и не слишком долго. Перечислить добычу было бы мне нелегко: дорогие золотые кольца, серьги с драгоценными камнями, броши из превосходного материала и тонкой работы, ценные серебряные украшения, серебряная посуда и предметы иностранной ювелирной работы. Завершили они всё вещами, необходимыми им для собственного употребления, — верхними пальто, башмаками и чулками; а в довершение захватили столько бутылок превосходного вина, сколько хватило бы для весёлой пирушки по возвращении домой. Я ещё не упомянул маленькую музыкальную шкатулку, поскольку, приберегая её, как теперь, напоследок, хочу придать ей некоторое значение и заставить её сыграть мелодию.

Я скоро понял, что мне досталось трудное дело, и сказал об этом мистеру Джексону. Воры принадлежали к обычному, хорошо известному разряду. У меня не было никаких личных примет, на которые можно было положиться, а похищенные предметы по самой своей природе так легко было переплавить или передать другим, что разыскать их представлялось нелёгким делом. Больше всего надежд я возлагал на одежду, ибо, как я уже замечал, все воры, черпающие свои права у природы, питают соответствующее честолюбивое желание выглядеть джентльменами. Здесь есть нечто любопытное. Люди, добивающиеся положения честным трудом, редко думают о том, чтобы расхаживать напоказ в нарядных платьях. Общественные чувства вытравили в них дикаря. Наши променады и бальные залы украшает именно прирождённый джентльмен, презирающий труд. Всё потому, что они получили диплом от природы; вот и воры, поступающие по природному побуждению, являются прямо к ним и притязают на равенство. Во всяком случае, я никогда не знал настоящего вора, который не считал бы себя джентльменом, а что до того, чтобы заставить его отказаться от щегольского пальто, снятого с крючка, то он скорее позволил бы себя повесить. Эта особенность не раз служила мне подсказкой.

Таким образом, я питал некоторые надежды насчёт пальто, но, получая описание их и остальных вещей, почувствовал известное любопытство к особенностям музыкальной шкатулки.

— Вещица небольшая, — сказал мистер Джексон, — около шести дюймов длиной и трёх шириной.

— Слишком уж похожа на другие подобные вещи, — сказал я и, поддавшись минутной прихоти, добавил: — А какие мелодии она играет?

— Право, мне трудно сказать, — ответил он, — потому что это скорее принадлежность дам. Но, кажется, я припоминаю, что среди них есть «Шотландские колокольчики».

— Быть может, — сказал я, продолжая шутить, — благодаря этому я получу ответ на вопрос: «Где, скажите, где живёт мой горский милый?»

Мистер Джексон улыбнулся даже среди разорения собственного дома.

— Боюсь, — сказал он, — что, если у вас не окажется иной зацепки, кроме мелодии, вы не вернёте мне моего имущества.

— Я совершал и большее с помощью меньшего, чем мелодия, — сказал я не вполне серьёзно, но и не отказываясь от надежды, чего я никогда не делал ни в одном деле, пока сама надежда не отказывалась от меня.

Итак, составив опись и пообещав этому господину, что, независимо от шутки со шкатулкой, сделаю всё возможное, чтобы захватить грабителей и вернуть имущество, я оставил его. Я чувствовал, что за это дело нельзя браться легкомысленно, или, вернее сказать, полагал, что моя репутация в известной мере поставлена на карту, поскольку джентльмен, по-видимому, доверял моему имени. Во всех подобных расследованиях есть определённая доля рутины. Мне надлежало обойти всех скупщиков, «больших дядюшек» (крупные ломбарды) и «полудядюшек» (маленькие ломбарды), что я и проделал с той извилистой настойчивостью, которая столь необходима для успеха нашего ремесла. В этих местах не обнаружилось никаких следов, а что до возможности встретить одного из моих природных джентльменов в великолепном синем пальто из бобрового сукна, то подобной фигуры мне не попалось. Я не только не сумел узнать, где живёт мой горский милый, но даже не знал своего возлюбленного. Не больше преуспел я и среди любителей колец, ибо нисколько не сомневался, что драгоценности попали в среду щёголей. Не могу сказать, сколько очень нежных ручек я, шутя, брал в свои руки, чтобы узнать, не украшены ли они моими сердоликами или бирюзой; но доверие этих особ ещё не успело созреть, и мне оставалось ждать силы, которая нисколько не жалеет сыщиков, как не жалеет и влюблённых.

И я действительно ждал, хотя и не настолько долго, чтобы успела изгладиться из памяти мелодия «Шотландских колокольчиков», как бы ни заглушали её хриплые вопли и разноголосица преступления и нищеты. Однажды вечером я совершал свой обычный дозорный обход, всё тем же старым, осторожным и извилистым способом, который принёс мне больше успехов, чем внезапные порывы рвения. Я свернул в Блэкфрайерс-Уинд и шёл, пока не оказался возле заведения мистера Генри Девлина, державшего в этом квартале трактир, который, без всякого упрёка хозяину, посещали те джентльмены, столь многим обязанные природе. Прошу вас, не считайте меня рассказчиком чудес. Я утверждаю это совершенно обдуманно и не боюсь ваших подозрений, когда говорю, что как раз в тот миг, когда я подошёл к открытой двери трактира, откуда можно было заглянуть в маленькую комнату при буфетной, моё внимание привлёк тихий и нежный звук. Я приблизил голову к краю открытой двери и прислушался. Это был звук музыкальной шкатулки. Мелодия доносилась так слабо и неотчётливо, что я задержал дыхание, словно этим мог придать слуху большую чуткость. «Она! Она!» — пробормотал я. Да, это были «Шотландские колокольчики». Волшебный инструмент замолк; и настолько я был очарован этими несколькими секундами, что ещё несколько минут после прекращения чар стоял неподвижно, словно статуя.

Зная, чего вы здесь ожидаете, я позволю себе сделать остановку и заметить, что, хотя я совершенно не пригоден для рассуждения о столь щекотливых предметах, мне не раз доводилось думать, по моему простодушному разумению, что в девяти случаях из десяти в том, каким путём Провидение приводит к раскрытию преступления, заключено нечто таинственное. Проследите историю почти любого сыщика, какого пожелаете, и вы встретите подобие столь ничтожного следа, что можете счесть его либо естественной, либо таинственной вещью — смотря по вашему характеру и точке зрения. Как философ, несколько закалённый против сверхъестественного, вы можете обращаться с моей доверчивостью как вам угодно. Я не жалуюсь, лишь бы вы признали за мной право на эту слабость, имея вместе с тем в виду, что в мире постоянно действуют силы, которые изрядно выставляют наш разум в дурацком виде. Принимайте это как хотите и, не уходя дальше музыкальной шкатулки, объясните мне, отчего в ту ночь я должен был спуститься по Блэкфрайерс-Уинд и очутиться у двери Генри Девлина как раз в то самое время, когда этот маленький механизм наигрывал «Шотландские колокольчики». Можете продолжать свои размышления, пока я рассказываю, как, оправившись от удивления, вошёл в дом. Я не остановился у стойки, где находилась миссис Девлин, а прошёл прямо в комнату, которую видел от дверей, и там, среди пустых кружек, нашёл маленький инструмент, столь меня очаровавший, уже немой и беззвучный, словно сознававший, что исполнил возложенную на него обязанность и предоставил исход дела той Силе, которая блюдёт судьбы неблагодарного существа — человека.

Взяв в руки этого вестника, который в тот же миг снова стал для меня мёртвым предметом,

— Как он сюда попал? — спросил я хозяйку, которая, по-видимому, следила за моими движениями.

— Право, не знаю, мистер Маклеви, — ответила она, — разве что его оставили те двое парней, что тут выпивали и вышли незадолго до вашего прихода. Разве вы их не встретили?

— Нет.

— Значит, они, должно быть, пошли к Каугейту, когда вы шли по Хай-стрит.

Я на мгновение задумался, заметив одно несоответствие.

— Но они не могли забыть вещь, которая издавала звуки в ту самую минуту, когда они уходили?

— А вот и могли, — возразила женщина. — Эта штука всё время играла, пока они пили, и продолжала играть, когда они расплачивались, а звук её потонул в шуме расчёта, так что они просто забыли о ней, как и я сама. Она играет две или три мелодии, — добавила она, — и среди прочих «Шотландские колокольчики», песенку, которую я всегда любила, ведь вы знаете, я шотландка.

— И я тоже люблю её, — ответил я, — хоть и ирландец; но знаете ли вы этих парней?

— Ну... и знаю, и не знаю. Один из них бывал здесь раньше, и, если бы вы назвали его имя, думаю, я могла бы сказать, то ли оно.

— Шилдс, — сказал я.

— Именно это имя, — сказала она, — и если бы я знала, где он живёт, то послала бы ему шкатулку.

— Я избавлю вас от этих хлопот, миссис Девлин, — сказал я, кладя её в карман.

— Никогда не считала вас вором, мистер Маклеви, — полушутливо заметила она. — Я всегда думала, что вы ловите воров.

— Именно для того, чтобы поймать вора, я и беру эту шкатулку, — сказал я. — Вы сможете опознать этих людей, если я приведу их сюда?

— Прекрасно смогу.

С тем я покинул трактир. У меня появился след, и я знал, где искать моих людей; сверх того, у меня были веские подозрения не только относительно того, чьё имя я назвал, но и относительно его товарища. Я тотчас послал за двумя констеблями и, получив их в своё распоряжение, а также дождавшись помощника, отправился в Бродис-Клоуз на Каугейте. Дойдя до подножия лестницы, я поставил там констеблей и поднялся до двери, хорошо знакомой мне по прежним случаям. Я тихонько постучал своим обычным стуком — сигналом настолько неизменным, что, как мне иногда доводилось слышать, его называли «предупреждением Маклеви». Называли ли его так и теперь, не могу сказать, но на него достаточно быстро отозвалась не кто иная, как сама знаменитая Лаки Шилдс. При виде меня она отшатнулась, но лишь на мгновение, а затем попыталась задержать меня — обычный признак того, что мне непременно следует войти. Не говоря ни слова, я оттеснил её и, пройдя вперёд, сразу оказался посреди одной из тех сцен, о которых мирные, обычные люди света имеют не больше представления, чем о происходящем в расплавленных недрах земли, на поверхности которой они срывают розы. Большая комната, где в прежние времена знатные господа пили бордо под звуки «Льюи Гордона»; вдоль стен множество кроватей — одна или две наскоро сколочены из сосновых обрубков, другая — с чёрными резными ножками, некогда поддерживавшими прекрасных дам, давно сошедших в могилу, рядом ещё одна, которая могла предъявить не больше притязаний на обветшалое величие, чем соломенный тюфяк да конская попона. Возле неё — рваное кресло с охапкой сена, завёрнутой в старую салфетку, чтобы послужить постелью, если появится лишний постоялец. Несколько стульев — непарных, поломанных и расшатанных; посреди всего этого — белый стол, заставленный стаканами и кружками, полными отзвуков попоек и сверкающими в табачной дымке при ярком газовом освещении.

Мои уши были ошеломлены больше, чем глаза, ибо сама комната с её странной обстановкой была мне достаточно знакома, но минуту или две я с трудом различал живые предметы. За сосновым столом сидел мой герой с музыкальной шкатулкой, Патрик Шилдс; рядом с ним Генри Прегер — столь верный сообщник Шилдса, что я не мог сомневаться в его участии в деле на Коутс-Кресент; а вместе с ними Дэниел О’Хара, джентльмен с особенным направлением мысли, побуждавшим его считать часы в чужом кармане вещью, находящейся не на своём месте. Двое первых всё ещё были разгорячены виски миссис Девлин, а О’Хара, по-видимому, выступал большим мастером свежеприготовленного напитка — виски-пунша, которым угощал молодых женщин. Я не хочу в своей размашистой манере писать яркими красками там, где живописность достигается лишь ценой нарушения приличий, да и вам не нужны картины порока. И какая, впрочем, польза описывать подобных женщин? Всё их разнообразие — лишь сочетание черт, столь же одинаковых, как черты чувственности. Да, эти молодые женщины, хорошо мне знакомые, — Агнес Маршалл, Джесси Рональд, Элизабет Ливингстон, Ханна Мартин, Джулия Шилдс — были всего лишь представительницами тысяч себе подобных с теми же отличительными признаками: одна — скромная с виду, но хитрая ловительница сердец и кошельков; другая — прекрасный и пригожий живой храм, в котором водружён Дагон порока; третья не бывала трезва, кроме как в полицейской камере, и не умолкала, кроме как во сне, да и то едва ли, ибо мне случалось слышать крики её неистового духа, носившегося в пьяных сновидениях; ещё одна — лучшая укрывательница краденого во всём городе, из которой и сто лет тюремного заключения не вырвали бы даже поддельного бирмингемского кольца стоимостью в стакан виски. Если я навязываю вам столь подробную картину, то лишь потому, что вы как часть общества заслуживаете знать, что порождают ваши законы и обычаи.

После моего появления прошло некоторое время, прежде чем прекратилось смешение голосов. Их дух был так подстёгнут действием спиртного, что остановить этот бег оказалось невозможно; и даже когда шум утих, произошло это лишь после бормотания проклятий. Между тем одного взгляда хватило мне, чтобы понять: я попал в самое сердце притона, где сбывались прекрасные драгоценности мистера Джексона. Кольца на пальцах и серьги сверкали при газовом свете, а дорогие пальто последней моды придавали Шилдсу и Прегеру вид джентльменов, заглянувших сюда с Принсес-стрит полюбоваться увешанными драгоценностями красавицами. У меня всегда был собственный способ обращаться с подобным обществом. Я вынул свою музыкальную шкатулку и, дёрнув за шнурок, заставил её играть. Мне приходилось слышать о музыке, двигавшей камни, — моя двигала кирпичи. Шилдс и Прегер дико уставились на меня; женщины же, ничего не понимавшие в значении музыки Маклеви, сначала разразились визгливым хохотом, а потом, вскочив, принялись в безумии своего опьянения плясать, словно фурии, стараясь, насколько могли, попадать в такт мелодии инструмента. Я мог объяснить эту нечувствительность к опасности лишь тем предположением, что они прежде не видели шкатулки и не понимали последствий, которые мог повлечь мой приход.

Когда шум улёгся, я прежде всего обратился к своему человеку.

— Патрик, — сказал я, — я пришёл вернуть вам вашу шкатулку.

— Она не моя, — ответил молодой человек, — я не имею к ней никакого отношения.

— А вот моя так точно, — воскликнула неосторожная мать, которая всё это время глядела сквозь дым, словно тигрица. — Говорящая штука так точно моя, разве не получила моя собственная Джулия её от настоящего джентльмена, чтобы научиться петь, и разве всё, что принадлежит ей, не принадлежит мне?

Не могу сказать, сколько ещё пришлось бы мне выслушать этого ирландского воя, если бы сын не бросил на неё взгляд, заставивший её осознать свою неосторожность.

— А ведь это вовсе не моя шкатулка, негодяй, — закричала она, стараясь отступить от своей ошибки, — ведь моя-то была из слоновой кости и играла настоящие ирландские песни, разве нет? Поди сюда, Джулия; это твоя шкатулка?

— Нет, — сказала Джулия.

— А твоя ведь была из настоящей слоновой кости?

— Да, — ответила девушка.

— Ну вот, разве я тебе не говорила, проклятый ворюга, что это не моя шкатулка? Убирайся отсюда и больше никогда не показывай свою мерзкую рожу среди порядочных людей.

Обычная болтовня, сопровождающая все подобные встречи. Я кивнул помощнику, и через несколько минут констебли стояли у меня за спиной.

— Что ж, — сказал я, обращаясь к мужчинам, — вы можете отнести верхние пальто в управление на собственных спинах; а что касается вас, дамы, то на вас имеются кое-какие украшения для пальцев и ушей, которые мне придётся забрать, опасаясь, как бы вы их не потеряли.

Эти несколько простых слов в одно мгновение прекратили суматоху. Мне не раз удавалось добиться того же спокойным применением власти. Буйство порока, за которым не стоит уверенности в себе, обращается вспять и давит на сердце, не находя выхода в надлежащем направлении; это русло давно высохло и зарубцевалось.

— Обыщите их, — сказал я.

Эту процедуру, когда дело касается женщин, мы обыкновенно предоставляем женщинам-обыскательницам, но здесь мне пришлось прибегнуть к ней в поверхностном виде, чтобы уберечь ценности, которые так легко спрятать или отбросить, причём процедура эта требует быстроты, вплоть до мгновенного действия; ибо в подобных обстоятельствах женская хитрость обнаруживает тонкость, превосходящую всякое вероятие. Волосы, впадины щёк, место под языком, уши, ноздри, даже желудок часто служат вместилищами небольших, но ценных предметов. Нам четверым удалось одновременно броситься на этих созданий, причём каждый схватил свою добычу. Внезапность нападения застала их врасплох, и за несколько минут мы собрали в сверкающую груду почти все самые дорогие драгоценности мистера Джексона.

Затем мы повели всех девятерых в Полицейское управление, а я нёс волшебную шкатулку, которую, будь я тщеславен, непременно заставил бы играть в качестве подходящего сопровождения нашему шествию по Хай-стрит.

Все они предстали перед судом 25 июля 1843 года; Прегер получил четырнадцать лет, а Шилдс — десять. Женщины избежали наказания, признав, что получили драгоценности от Шилдса и Прегера. Помню, что после суда мистер Джексон обратился ко мне приблизительно с такими словами:

— Мистер Маклеви, возвращением своего имущества я обязан вам. Драгоценности я оставлю себе, но что касается одежды, боюсь, если я стану её носить, то сам могу превратиться в вора; поэтому можете распорядиться ею и взять вырученные деньги в знак моей благодарности. Музыкальную шкатулку я сохраню как полезного тайного осведомителя, чтобы, если мой дом снова обворуют, она получила возможность своей мелодией вернуть мне моё имущество.

БАКЕНБАРДЫ

Можно, пожалуй, предположить, что мы, сыщики, не особенно склонны к грусти. Подозреваю, что это моя личная слабость — склонность размышлять о тщете человеческих желаний; и мне следовало бы быть свободным от этого недостатка, поскольку в моём желании ловить мошенников тщеславия было меньше, чем у большинства других мастеров нашего ремесла. И всё же я не вполне свободен от этой слабости. Нам от природы хочется видеть друзей вокруг себя счастливыми, и в этом желании кроется источник моего небольшого недостатка; ибо, когда я обнаруживаю, что мои изобретательные друзья покинули мой участок и отправились куда-нибудь ещё, я тотчас заключаю, что они счастливы за чужой счёт, а меня нет рядом, чтобы им посочувствовать; и на эту склонность почти не влияет даже моё полное сознание того, что моё сочувствие, скорее, разрушает их счастье.

Приблизительно в апреле 1854 года я на некоторое время потерял из виду хорошо известного Дэна Гиллиса. Ему уже не раз доводилось испытывать моё сочувствие, после чего он немедленно впадал в уныние; однако каким-то образом всякий раз вновь обретал весёлость — достаточно верный знак того, что он снова нуждался в моём сострадании.

Мне говорили, что он и его верная сердцем Бесс Макдиармид, из добрых побуждений, отправились пастись на репном поле, то есть охотиться за часами, и что некоторое время у меня почти не будет возможности с ним увидеться. Что ж, вот и повод для возвращения моего приступа: разве не был Дэн где-то счастлив, тогда как меня не было рядом, чтобы на это посмотреть? Не скажу, чтобы именно такие мысли занимали меня в тот день, 5 апреля, когда я шёл по Принсес-стрит, ибо в действительности я разыскивал другого джентльмена от природы среди тех, кто, полагая, что у них больше прав прогуливаться по этой знаменитой улице, притворяется, будто презирает людей, которые, как я уже говорил, ближе к естественным правам, нежели они сами; однако, предаваясь своей привычке поглядывать искоса, которую, боюсь, я перенял у моих друзей, упорно старающихся избегать прямого и честного взгляда мне в лицо, я заметил знакомую физиономию под прекрасным блестящим шёлковым цилиндром и над чёрно-белым пёстрым галстуком. Одного взгляда хватило, чтобы убедиться: всё остальное в его одежде находилось в таком совершенном согласии, что всего двумя минутами раньше он вполне мог выйти из клуба, у дверей которого стоят лакеи в плюше и напудренных париках. Это был Дэн. Пастбище, должно быть, оказалось тучным, раз обеспечило ему столь гладкую и бархатистую шубку; а в доказательство того, что он не пренебрёг кормом, от середины его великолепного жилета к карману тянулась жёлтая «шоу». Когда важная особа, презирающая труд, делающий всех нас братьями, встречает кого-нибудь из представителей моего скромного, трудолюбивого сословия, она сворачивает в сторону, даже если ветер дует совсем в другом направлении, чтобы избежать губительного заражения обыкновенной человечностью, и Дэн здесь остался верен своему классу; но поскольку я не отказываюсь от обязанностей природы, равно как и от её прав, я простил оскорбление и свернул в ту же сторону, всё же не осмелившись осквернить своим прикосновением руку человека голубой крови, если не самого Ханикомба.