Мятеж на "Баунти"

Этой ночью на «Баунти» почти никто не спал. Корабль лежал в штиле примерно в лиге от устья большой долины Папеноо, а слабый береговой ветер спускался с гор и приносил запах земли и растительности. Мы жадно вдыхали его после долгих месяцев в море: аромат незнакомых цветов, дым костров и, сильнее всего, запах самой земли — сладчайший для моряка.

Больные цингой словно оживали от одного этого воздуха. Апатия исчезала; они оживлённо говорили о фруктах, которые надеялись попробовать на следующий день, и жаждали их так, как умирающий от жажды мечтает о воде. Незадолго до заката мы увидели Эймео — небольшой высокий остров к западу от Таити, примерно в четырёх лигах. Солнце скрылось за его зубчатыми вершинами, а следом за ним в море опустился тонкий золотой серп молодой луны.

В этих широтах сумерки почти отсутствуют. Казалось, прошло лишь несколько минут — и над нами уже сияли звёзды. Одна яркая планета низко на западе проложила по воде дрожащую дорожку света. Южнее были видны Крест и Магеллановы Облака, а также созвездия, незнакомые жителю Северного полушария, — тёплые, золотистые и словно совсем близкие на чёрном небе. Из каюты хирурга доносилась отрывистая песня: Старый Вакх снова пировал с Пековером. Все остальные, кажется, были на палубе.

Вдоль берега мерцали бесчисленные факелы. Островитяне ловили рыбу или переходили от одного дома к другому вдоль пляжа. Матросы стояли у фальшбортов и на палубных балках, тихо разговаривая и вглядываясь в тёмную массу земли. В ту ночь словно изменилось настроение всего корабля. Все прежние обиды и недовольство на время исчезли, уступив место спокойному ожиданию и счастливой мысли о том, что принесёт завтрашний день. Даже Блай был необычно приветлив. Он ходил по палубе с Кристианом, и время от времени до меня долетали обрывки его разговора:

— Не такое уж плохое плавание… Всего четверо с цингой — неделя на берегу, и поставим их на ноги… Корабль крепок как орех… Якорная стоянка здесь так себе… Скоро перейдём из Матаваи… Прекрасное место, чтобы освежить команду и пополнить запасы…

Я стоял в вахте Фрайера. Ближе к полуночи штурман заметил, как я подавляю зевок: я уже много часов не спал.

— Поспите немного, мистер Байам, — добродушно сказал он. — Всё спокойно. Если понадобитесь, я разбужу.

Я устроился в тени кнехтов позади главного люка и лёг прямо на палубе. Глаза слипались, но заснул я не сразу. Когда проснулся, на востоке уже серел рассвет. За ночь нас немного снесло на запад. Теперь «Баунти» лежал напротив долины Вайпупу, откуда к морю выходит река у мыса Венеры — самой северной точки Таити-Нуи. Именно здесь когда-то подошёл к новой земле «Долфин» капитана Уоллиса. А позже капитан Кук устроил на длинном низком мысе обсерваторию, чтобы наблюдать прохождение Венеры по солнечному диску — от этого событие и место получили своё знаменитое название.

Далеко в глубине острова, за отвесными стенами долины, поднималась центральная гора Орохена — острая вершина вулканической породы высотой около семи тысяч футов. Её вершина уже была залита солнцем, а свет постепенно спускался вниз, выгоняя тени из долины и освещая зелёные предгорья и богатую прибрежную землю. Мне казалось, что ничего прекраснее я в жизни не видел. Всё побережье вокруг бухты Матаваи выглядело открытым, солнечным и гостеприимным.

Вход в бухту находился чуть больше чем в лиге от нас. К кораблю уже направлялось множество каноэ. Большинство было небольшими, на четыре-пять человек, с балансиром по левому борту и высокой кормой, загнутой почти полукругом. Среди них было несколько двойных каноэ, каждое на тридцать и более человек. Островитяне приближались очень быстро. Гребцы делали по несколько коротких быстрых гребков с одной стороны, а затем по команде человека на корме разом переносили вёсла на другую. Когда первые лодки подошли ближе, раздались крики:

— Тайо? Перитане? Рима? То есть:

— Друг? Англичанин? Лима?

Последним словом они спрашивали, не испанский ли это корабль из Перу.

— Тайо! — крикнул Блай, знавший несколько таитянских слов. — Тайо! Перитане!

В следующую секунду первые островитяне уже перелезали через борт. Так я впервые увидел вблизи народ, о котором столько читал. Большинство прибывших были мужчинами — высокими, красивыми, сильными, со светлой медно-коричневой кожей. Они носили набедренные одеяния из узорчатой ткани собственного изготовления, лёгкие плащи с бахромой, соединённые у горла, и коричневые тюрбаны. Некоторые были обнажены по пояс и обладали телосложением настоящих гигантов. Другие вместо тюрбанов носили маленькие шапочки из свежесплетённых кокосовых листьев, которые называли таумата.

Их лица, словно лица детей, мгновенно отражали каждое чувство. Они часто улыбались, и я с удивлением замечал необыкновенную белизну и правильность зубов. Женщин в то первое утро поднялось на борт немного. Все они принадлежали к простому сословию и по сравнению с мужчинами казались совсем невысокими. На них были длинные юбки из белой ткани и лёгкие накидки из того же материала, защищавшие плечи от солнца. Накидки оставляли правую руку свободной и немного напоминали римскую тогу.

Лица их выражали добродушие, мягкость и весёлость. Было нетрудно понять, почему столько европейских моряков прежде привязывались к девушкам, в которых, казалось, были соединены все приятные качества женского характера. Блай заранее приказал обращаться с островитянами как можно доброжелательнее, однако внимательно следить за ними из-за склонности простолюдинов к воровству.

Утренний ветер усиливался, и мы лавировали к входу в бухту левым галсом. На корабле стоял невообразимый шум. Не меньше сотни мужчин и, наверное, четверть этого числа женщин заполнили палубы, крича, смеясь, размахивая руками и оживлённо обращаясь к нам так, словно были совершенно уверены, что мы понимаем каждое их слово. Матросы настолько увлеклись гостями женского пола, что удержать их на постах оказалось непросто.

Наконец мы прошли узким проходом между западной оконечностью рифа перед мысом Венеры и затопленной скалой, известной как банка «Долфин», на которой когда-то едва не погиб корабль Уоллиса. В девять часов утра «Баунти» бросил якорь в бухте Матаваи на глубине тринадцати саженей. С берега сразу же двинулась новая огромная толпа в каноэ. Однако какое-то время ни один человек высокого положения на борт не поднимался.

Я шутил с несколькими девушками, которым раздал мелкие подарки, когда слуга Блая сообщил, что капитан желает видеть меня внизу. Я застал его одного в каюте, склонившегося над картой бухты Матаваи.

— А, мистер Байам, — сказал он и указал на сундук. — Садитесь. Мне нужно с вами поговорить. Скорее всего, мы проведём здесь несколько месяцев, пока мистер Нельсон соберёт молодые хлебные деревья. Я освобождаю вас от дальнейшей корабельной службы, чтобы вы могли полностью заняться поручением моего доброго друга сэра Джозефа Бэнкса. Он сделал паузу.

— Я подумал и пришёл к выводу, что лучше всего вы справитесь с работой, если будете жить на берегу среди островитян. Теперь всё зависит от выбора вашего тайо, то есть друга. Советую не торопиться. Люди высокого положения на Таити, как и везде, не выставляют себя напоказ. Если по ошибке выберете друга из простого народа, работа сильно усложнится.

— Кажется, я понимаю, сэр.

— Именно. Не спешите. Проведите на берегу день или два, столько времени, сколько понадобится, и когда найдёте семью, которая вам понравится, сообщите мне. Я наведу справки об их положении. Как только выберете тайо, можете перевезти на берег сундук и письменные принадлежности. После этого я не намерен видеть вас чаще одного раза в неделю, когда будете докладывать о продвижении словаря. Он коротко, но дружелюбно кивнул.

Я понял, что разговор закончен, и поднялся на палубу. Фрайер жестом подозвал меня.

— Виделись с мистером Блаем? — крикнул он сквозь шум. — Вчера вечером он сообщил, что по прибытии сюда вас освободят от службы. Островитян бояться нечего. Можете выходить на берег, когда пожелаете. Своими вещами разрешено одаривать местных, но торговать нельзя. Вся торговля поручена мистеру Пековеру.

Он посмотрел на меня с интересом.

— Насколько понимаю, вы должны составить словарь местного языка?

— Да, сэр. По просьбе сэра Джозефа Бэнкса.

— Достойное дело. Даже небольшое знание языка сильно поможет будущим морякам в этих водах. И повезло вам, мистер Байам! Действительно повезло. Завидую вам, честное слово.

В этот момент от борта отходило двойное каноэ, доставившее в подарок от какого-то местного вождя несколько прекрасных свиней. Мне не терпелось ступить на землю.

— Могу я уйти с ними, если они согласятся взять меня?

— Конечно. Окликните их.

Я подбежал к борту и крикнул человеку, стоявшему на корме одного из каноэ и явно распоряжавшемуся остальными. Когда он посмотрел на меня, я показал сначала на себя, потом на каноэ, потом на берег. Он понял мгновенно и выкрикнул приказ гребцам. Они дали задний ход, и высокая корма каноэ приблизилась к борту «Баунти», поднявшись почти до уровня фальшборта.

Я перелез через леер и скользнул вниз по полой кормовой части. Гребцы обернулись и с улыбками встретили меня радостным криком. Их старший выкрикнул команду. Два десятка вёсел одновременно вошли в воду. Каноэ устремилось к берегу. От холма Одного Дерева до мыса Венеры тянулся примерно на полторы мили изогнутый пляж из чёрного вулканического песка. Мы направлялись к его середине. У берега сильно бил прибой.

Когда каноэ подошло к линии волн, человек на корме соседнего судна схватил тяжёлое рулевое весло и крикнул что-то гребцам. Те сразу перестали грести, пропуская несколько волн. На берегу нас ждала плотная толпа островитян. Вдруг рулевой рядом со мной закричал и крепче перехватил весло:

— А хоэ! Тейе то аре рахи! «Гребите! Вот большая волна!»

Эти слова я запомнил, потому что потом слышал их множество раз. Гребцы одновременно навалились на вёсла, тоже крича. Огромная волна подняла нас высоко и понесла к берегу. Рулевой удерживал каноэ кормой к волне, напрягая руки так, что мышцы вздувались под кожей. Мы пронеслись далеко на песок. Десяток людей на берегу тут же ухватился за каноэ, не давая обратной волне утащить его назад.

Я выпрыгнул, когда вода отступила, и поднялся выше линии прибоя. Тем временем под судно подкладывали катки, и двойное каноэ с криками и смехом вытаскивали к длинному навесу с соломенной крышей. Через мгновение меня окружила такая плотная толпа, что стало трудно дышать. Но люди держались удивительно добродушно и вежливо — такой толпы, пожалуй, не встретишь в Англии. Каждый стремился приветствовать меня и показать радость от моего появления.

Шум стоял оглушительный: все говорили и кричали одновременно. Маленькие дети с яркими тёмными глазами цеплялись за юбки матерей и смотрели на меня настороженно. Их родители проталкивались вперёд, чтобы пожать мне руку. Позднее я с удивлением узнал, что рукопожатие было у таитян очень древней формой приветствия. И вдруг всё стихло так же внезапно, как началось. Люди почтительно расступились. Ко мне шёл высокий мужчина средних лет, державшийся с естественной уверенностью человека, привыкшего к власти. По толпе прошёл шёпот:

— О Хитихити!

В отличие от большинства местных мужчин, носивших короткие бороды, он был гладко выбрит. Густые волосы, уже тронутые сединой, были коротко острижены. Набедренная одежда и короткий плащ с бахромой отличались прекрасной работой и безупречной чистотой. Ростом он был заметно выше шести футов, кожа светлее, чем у большинства его соплеменников, а сложение — великолепным. Открытое, твёрдое и одновременно весёлое лицо понравилось мне с первого взгляда.

Я сразу понял: передо мной человек совершенно иного положения, чем все островитяне, которых я видел до сих пор. Он подошёл с достоинством, крепко пожал мне руку, а затем внезапно взял за плечи и прижал нос к моей щеке, несколько раз громко втянув воздух. Я растерялся от необычного приветствия, но почти сразу догадался, что это и есть то самое «трение носами», о котором писали Кук и другие путешественники. В действительности таитяне скорее обнюхивают щёку — для них это примерно соответствует нашему поцелую. Отпустив меня, незнакомец отступил на шаг. Толпа одобрительно загудела. Он указал на широкую грудь и сказал:

— Я — Хитихити. Ты — мичман. Как имя?

Я настолько удивился английским словам, что несколько секунд просто смотрел на него. Судя по всему, люди вокруг как раз и ждали моей реакции. Моё изумление вызвало множество удовлетворённых улыбок и возгласов. Хитихити, явно довольный собой и произведённым впечатлением, повторил:

— Как имя?

— Байам, — ответил я.

— Байам! Байам! — повторил он, кивая.

— Байам! Байам! — повторил он с таким восторгом, что имя моё тут же подхватила вся толпа.

Хитихити снова указал себе на грудь.

— Четырнадцать лет назад, — сказал он с гордостью, — я плавал с капитаном Куком!

— Туте! Туте! — подтвердил стоявший рядом маленький старик, словно боялся, что я не пойму. Мне вдруг страшно захотелось пить.

— Можно воды? — спросил я. Уже давно мне приходилось пить только отвратительную корабельную воду.

Хитихити сразу встрепенулся и схватил меня за руку. Он крикнул что-то людям, и несколько мальчиков и юношей тут же побежали в глубь острова. Затем повёл меня вверх по крутому склону за пляжем, к простому навесу, где несколько молодых женщин поспешно расстелили циновку. Мы сели рядом. Толпа тем временем всё росла: люди подходили с обеих сторон побережья и рассаживались на траве вокруг.

Мне подали мокрую тыквенную чашу, до краёв наполненную прозрачной холодной водой из близкого ручья. Я пил долго и жадно, а потом поставил сосуд, опустошив его наполовину, и невольно вздохнул от удовольствия. Следом мне дали молодой кокос. Это был мой первый вкус прохладного сладкого напитка Южных морей. Рядом расстелили широкий лист, и молодая женщина положила на него спелые бананы и ещё несколько плодов, которых прежде я никогда не видел.

Я с жадностью принялся за еду. И тут в толпе поднялся крик. Я увидел, что через прибой к берегу идёт баркас «Баунти». На корме сидел Блай. Хитихити вскочил.

— О Парай! — воскликнул он.

Пока лодка подходила, он повернулся ко мне:

— Ты, я — тайо, да?

Хитихити первым встретил Блая. Было видно, что они хорошо знают друг друга. И капитан сразу узнал его.

— Хитихити, — сказал Блай, пожимая ему руку, — ты почти не постарел, мой друг. Только седины прибавилось. Хитихити рассмеялся.

— Десять лет, да? Очень долго! Клянусь Богом, Парай, ты растолстел!

Теперь рассмеялся Блай и потрогал себя за далеко не узкую талию.

— Иди на берег, — энергично продолжал Хитихити. — Много свиньи! Где капитан Кук? Скоро будет Таити?

— Мой отец? Хитихити изумлённо уставился на Блая.

— Капитан Кук — твой отец?

— Конечно. Разве ты не знал?

Несколько мгновений вождь стоял совершенно ошеломлённый. Затем вдруг оживился, поднял руку, призывая толпу к тишине, и начал говорить. Я не понимал ни слова, но сразу увидел, что Хитихити — искусный оратор. И без труда догадался, о чём он сообщает: Блай — сын капитана Кука. Мистер Блай стоял рядом со мной и тихо сказал:

— Я приказал всем нашим людям не говорить островитянам, что капитан Кук умер. Думаю, вера в то, что я его сын, поможет нам быстрее выполнить задачу.

Подобный обман несколько смутил меня, но я знал, каким почти священным почитанием окружено на Таити имя Кука, и понимал, что, если исходить из принципа «цель оправдывает средства», Блай действует весьма разумно. Когда Хитихити закончил речь, среди островитян поднялся возбуждённый говор. Теперь они смотрели на Блая иначе — с ещё большим интересом и почти благоговейным страхом. В их глазах сын капитана Кука был едва ли не полубогом.

Я воспользовался случаем и сообщил Блаю, что Хитихити предложил стать моим тайо и, если капитан не возражает, я хотел бы согласиться. Тем более что он хотя бы немного говорит по-английски.

— Отлично, — кивнул Блай. — Он влиятельный вождь в этой части острова и состоит в родстве почти со всеми главными семьями. А английский, который он выучил на «Резолюшн», действительно сильно поможет вам. Он повернулся к Хитихити.

— Хитихити!

— Да, Парай.

— Мистер Байам говорит, что вы теперь друзья. Хитихити кивнул.

— Я, Байам — тайо!

— Хорошо. Мистер Байам — сын вождя у себя на родине. У него будут для тебя подарки. А ты в ответ возьмёшь его к себе в дом. Пока мы здесь, его задача — изучать ваш язык, чтобы английские моряки могли разговаривать с вашими людьми. Понимаешь?

Хитихити повернулся ко мне и протянул огромную руку.

— Тайо, да? Мы пожали друг другу руки.

Вскоре каноэ отправили к кораблю за моими вещами. И уже в ту ночь я спал в доме своего нового друга — Хитихити-Те-Атуа-Ири-Хау, вождя Махины и Ахону и наследственного верховного жреца храма Фарерои.

Глава VI

Таитянский дом

Я и сейчас отчётливо помню нашу прогулку в тот первый день: от места высадки к мысу Венеры, затем дальше на восток, за второй длинный изгибающийся песчаный пляж, о который с шумом разбивались волны, — к дому моего тайо. Он стоял на травянистом мысу, защищённом от моря короткой полосой кораллового рифа. На рифе лежал крошечный прекрасный островок Моту-Ау.

До него было не более половины кабельтова. Белоснежный коралловый песок на берегу резко контрастировал с тёмной зеленью высоких деревьев, подступавших почти к самой воде. Между берегом и островком простиралась лагуна — тёплая голубая вода глубиной две-три сажени, прозрачная как воздух.

Мы всё время шли в тени хлебных деревьев, на которых уже начинали созревать плоды. Судя по толщине стволов и высоте, многим деревьям было, должно быть, очень много лет. Широкие блестящие листья, гладкая кора и величественная крона делали хлебное дерево одним из прекраснейших тенистых деревьев, какие мне когда-либо доводилось видеть, и уж, несомненно, одним из самых полезных человеку.

Тут и там высоко над ними поднимались стройные стволы старых кокосовых пальм. Среди рощ, будто разбросанные без всякого порядка, виднелись дома островитян под ярко-жёлтыми крышами из пальмовых листьев, окружённые бамбуковыми изгородями. Моему хозяину было не больше сорока пяти лет, однако он уже много раз становился дедом. Когда после получасовой прогулки мы подошли к дому, навстречу ему с радостными криками выбежала дюжина крепких ребятишек.

Увидев меня, они сначала остановились, но страх быстро прошёл. Вскоре дети уже карабкались по ногам Хитихити и с обезьяньим любопытством разглядывали мою странную одежду. К тому времени, когда мы дошли до двери, у вождя на каждом плече сидело по мальчику, а старшая внучка вела меня за руку. Дом был великолепен: около шестидесяти футов длиной и двадцати шириной, с высокой недавно перекрытой крышей. Вместо обычных фронтонов оба конца были закруглены полукругом, отчего всё строение имело овальную форму. Такие дома строили только для вождей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.