Мятеж на "Баунти"

Вскоре «Баунти» уже лежал в дрейфе на левом галсе под зарифленными фок- и грот-марселями. Огромная волна оставила после себя настоящее разорение. Все три шлюпки были разбиты. Бочки с пивом, прежде закреплённые на палубе, исчезли. Корма получила такие повреждения, что капитанская каюта наполнилась водой, а затем вода стала просачиваться в расположенную ниже хлебную кладовую, испортив значительную часть запаса сухарей.

На тридцать девятой параллели шторм наконец ослаб. Выглянуло солнце, и при хорошем северном ветре мы поставили все паруса и пошли к Тенерифе. 4 января мы встретили французское торговое судно, державшее курс на Маврикий. В знак приветствия оно отпустило шкоты брамселей. На следующее утро в двенадцати лигах к юго-западу показался Тенерифе. У берега наступил штиль, и ещё сутки нам пришлось лавировать, прежде чем удалось войти на рейд Санта-Крус и бросить якорь на глубине двадцати пяти саженей рядом с испанским пакетботом и американским бригом.

Пять дней мы простояли на рейде, и именно здесь среди команды «Баунти» были посеяны первые семена недовольства, которым впоследствии предстояло погубить всё путешествие. На берегу стоял сильный прибой, поэтому Блай договорился с местными лодочниками, что те будут доставлять воду и припасы. Собственных людей он с утра до ночи занимал ремонтом повреждений после шторма. В кубрике это вызвало много ропота. Некоторые матросы надеялись попасть в корабельные шлюпки и хотя бы ступить на остров, а заодно раздобыть местного вина, которое славилось почти наравне с лучшей лондонской мадерой.

На время стоянки выдачу солонины прекратили, заменив её свежим мясом, купленным на берегу. Солонина на «Баунти» была худшей из всех, что мне доводилось видеть в море. Но говядина с Тенерифе оказалась ещё хуже. Матросы уверяли, что её нарезали с павших лошадей или мулов, и пожаловались штурману, что мясо непригодно для еды. Фрайер сообщил об этом Блаю.

Капитан пришёл в ярость и поклялся, что команда будет есть свежее мясо — или не получит никакого. В результате большую его часть выбросили за борт. Зрелище это нисколько не улучшило настроение Блая. Мне повезло побывать на берегу: однажды Блай взял меня с собой нанести визит губернатору, маркизу де Браншфорте. С разрешения губернатора Нельсон ежедневно бродил по холмам в поисках растений и естественно-исторических редкостей. А его друг хирург за все пять дней стоянки показался на палубе лишь однажды.

Старый Вакх заказал для себя чудовищный запас бренди — столько, что хватило бы на год самому богу вина, чьё имя он носил. Не доверяя столь драгоценный груз береговым лодочникам, он получил у капитана разрешение послать к пристани малый катер. Когда один из матросов спустился вниз и сообщил, что бренди уже подошло к борту, хирург тут же заковылял к трапу и поднялся на палубу. Катер сидел в воде почти по самые планширы. Из-за сильной зыби Старый Вакх тревожно стоял у борта.

— Осторожнее! — заботливо командовал он. — Полегче! Если ничего не разобьёте — каждому по кружке грога!

Когда последнюю небольшую бочку подняли на борт и отправили вниз, хирург облегчённо вздохнул. Я стоял неподалёку и видел, как он впервые за всё время взглянул на остров. Затем поймал мой взгляд, вынул платок и стал вытирать пылающее лицо.

— Один остров похож на другой как две горошины, — равнодушно заметил он.

После отплытия с Тенерифе Блай разделил команду на три вахты, назначив Кристиана исполняющим обязанности лейтенанта и поручив ему третью вахту. Блай давно знал его по торговле с Вест-Индией и считал себя другом и благодетелем Кристиана. Дружба эта проявлялась своеобразно: сегодня он приглашал Кристиана обедать или ужинать с собой, а завтра в присутствии команды осыпал его самой грубой бранью.

Но само назначение действительно было для Кристиана большим благодеянием. Если плавание завершится удачно, вероятность того, что Адмиралтейство утвердит его в должности, была очень высока, и тогда Кристиан получит офицерский патент Его Величества. Теперь он официально числился среди джентльменов вместе с мичманами и Блаем. А у Фрайера появился повод для недовольства — против капитана и, как нередко бывает с человеческой природой, одновременно против своего бывшего подчинённого.

Причин для недовольства на переходе от Тенерифе к мысу Горн вообще хватало. Пища на британских кораблях всегда была скверной и выдавалась скупо — в последующие годы именно это заставило многих наших моряков переходить на американские суда. Но на «Баунти» качество провизии оказалось хуже, а нормы меньше всего, что кому-либо из нас прежде доводилось видеть.

Когда Блай собрал команду на корме, чтобы зачитать приказ о назначении Кристиана исполняющим обязанности лейтенанта, он одновременно объявил, что из-за неопределённой продолжительности плавания и позднего сезона, из-за которого оставалось неясным, удастся ли вообще пройти мыс Горн, необходимо сократить норму хлеба до двух третей обычной. Понимая необходимость экономии, матросы приняли это спокойно. Но на солонину и свинину жаловаться не перестали.

Отдельного казначея на борту не было. Его обязанности исполнял сам Блай при помощи своего писаря Сэмюэла — самодовольного, плотно сжавшего губы маленького человека, которого команда не без оснований считала капитанским осведомителем. Его ненавидели почти все. И было замечено, что человек, слишком открыто показывавший неприязнь к мистеру Сэмюэлу, вскоре непременно попадал в неприятности с лейтенантом Блаем. Сэмюэл выдавал продукты поварам артелей. Каждый раз, когда вскрывали новую бочку солонины, лучшие куски откладывались в капитанскую каюту, а всё остальное — едва пригодное для человеческой пищи — раздавали людям даже без взвешивания.

— Четыре фунта, — объявлял Сэмюэл и заносил число в книгу, хотя каждому было видно, что мяса там едва ли набиралось три.

Моряк способен терпеть многое, но мелочную жадность среди своих презирает сильнее всего. А редкий для флота тип скупого офицера вызывает у людей настоящую ненависть. Сурового капитана матросы ещё способны вынести. Но ничто не толкает британского моряка к мятежу быстрее, чем подозрение, что капитан набивает собственный карман за счёт команды. И вскоре на «Баунти» произошёл случай, который заставил людей заподозрить Блая именно в этом.

Погода стояла хорошая. Однажды утром подняли крышку главного люка и вынесли на палубу запас сыра, чтобы проветрить его. Блай не упускал ни одной мелочи в управлении судном. В подобных вопросах он проявлял такую мелочность, которая плохо вязалась с офицерским званием. Нежелание доверять подчинённым даже обычное исполнение их обязанностей нередко бывает недостатком офицеров, поднявшихся из низов — «влезших через клюз», как говорят моряки, — и именно поэтому такие командиры редко пользуются любовью людей.

Блай лично стоял рядом с бондарем Хиллбрандтом, пока тот ослаблял обручи и вскрывал бочки с сыром. В одной из них недосчитались двух головок примерно по пятьдесят фунтов каждая. Блай мгновенно взорвался.

— Украли, клянусь Богом! Хиллбрандт рискнул возразить:

— Возможно, сэр, вы припомните, что ещё в Дептфорде эту бочку открыли по вашему приказу, а два сыра отправили на берег.

— Наглый мерзавец! Молчать!

Кристиан и Фрайер находились в этот момент на палубе. Блай обвёл их и стоявших рядом матросов чёрным взглядом.

— Проклятая шайка воров! Все сговорились против меня — и офицеры, и команда. Но я вас укрощу. Клянусь Богом, укрощу! Он повернулся к бондарю:

— Ещё одно слово — и прикажу привязать вас и выпороть до костей!

После чего резко развернулся к корме и заорал вниз:

— Мистер Сэмюэл! Немедленно на палубу! Писарь торопливо прибежал на зов.

— Два сыра украдены, — сказал Блай. — Прекратить выдачу сыра. Всем — офицерам тоже. До тех пор, пока недостача не будет возмещена.

Фрайер был глубоко оскорблён, хотя в тот момент ничего не сказал. Что чувствовал Кристиан, человек щепетильной чести, догадаться было нетрудно. Матросы к тому времени тоже прекрасно поняли, откуда дует ветер. В следующий постный день, когда им выдали только масло, они отказались его принимать, заявив, что взять масло без сыра означало бы молчаливо признать факт кражи.

Один из матросов, Джон Уильямс, открыто заявил в кубрике, что именно он собственноручно отвозил эти две головки сыра в дом мистера Блая вместе с бочкой уксуса и ещё несколькими вещами, отправленными на лодке из Лонг-Рич. К этому времени личные запасы, купленные в Спитхеде, начали заканчиваться, и вся команда, как говорят моряки, перешла «от пиршества к королевскому пайку».

Наши сухари только начинали обзаводиться червями и в целом были ещё неплохи, хотя для их твёрдой сердцевины, которую мичманы называли «орехом», требовались зубы лучше моих. А солёное мясо было неописуемо скверным. Однажды утром я встретил Александра Смита, который в тот день готовил для своей артели. Он показал мне кусок, только что вынутый из бочки: тёмный, каменно-твёрдый, отвратительный на вид ком, блестящий от соли.

— Взгляните, мистер Байам, — сказал Смит. — Как думаете, что это такое? Точно не говядина и не свинина! Помню, два года назад на старой «Антилопе» бондарь нашёл на дне бочки три подковы!

Он закинул косицу за плечо и переложил огромный комок табака за другую щёку.

— Видели провиантские склады в Портсмуте, сэр? Пройдите там ночью — услышите, как собаки лают и лошади ржут! А ещё скажу вам то, чего молодые джентльмены не знают.

Он осторожно оглядел палубу и понизил голос:

— Чернокожему ночью там лучше не показываться. Иначе и его запихнут в такую бочку! Он выразительно щёлкнул пальцами.

Смит очень почитал Старого Вакха, которого знал по другим кораблям. Через несколько дней он передал мне маленькую деревянную коробочку.

— Для хирурга, сэр. Передадите?

Это была табакерка из тёмного красноватого материала, похожего на красное дерево, с аккуратно пригнанной крышкой. Работа была прекрасная — вырезанная и отполированная с настоящим матросским мастерством. В тот же вечер я нашёл время зайти к хирургу. Вахту нёс Кристиан. Мы с Тинклером состояли в вахте мистера Фрайера, а третьей командовал мистер Пековер — невысокий, мощно сложенный мужчина лет сорока — сорока пяти, который едва мог припомнить время, когда не был моряком. Добродушное лицо его почернело под солнцем Вест-Индии, а руки были покрыты татуировками. Я застал Пековера вместе с хирургом и Нельсоном — втроём они теснились на койке.

— Заходите! — крикнул Старый Вакх. — Подождите, молодой человек, сейчас устроим вам место.

Он неожиданно проворно вскочил и подкатил к двери маленькую бочку. Пековер открыл кран, и пенящееся вино потекло в оловянную кружку. Прежде чем сесть на бочку с кружкой в руке, я передал хирургу табакерку.

— От Смита, говорите? Очень мило! Очень мило с его стороны! Я прекрасно помню Смита ещё по старой «Антилопе». Верно, Пековер? Кажется, я иногда угощал его каплей грога. А почему бы и нет? Жаждущий человек всегда трогает моё сердце.

Он с удовлетворением оглядел каюту, почти до самых потолочных брусьев заставленную маленькими бочонками со спиртным и вином.

— Слава Богу, ни я, ни мои друзья не узнаем жажды в этом плавании!

Нельсон протянул руку за табакеркой и стал внимательно её рассматривать.

— Всегда буду поражаться изобретательности наших моряков, — сказал он. — Любой береговой мастер со всеми своими инструментами мог бы гордиться такой работой. И дерево отличное, прекрасно отполировано. Наверное, красное дерево, хотя рисунок несколько необычен.

Вакх с насмешкой посмотрел на Пековера. Канонир ответил широкой ухмылкой.

— Дерево? — переспросил хирург. — Ну, я слышал, что это называли и деревом, и словами похуже. Дерево, которое когда-то мычало, а может, если верить рассказам, ещё и ржало или лаяло. Он сделал паузу.

— Говоря прямо, дорогой Нельсон, ваше «красное дерево» — старая корабельная солонина. Собственность Его Величества!

— Боже мой! — воскликнул Нельсон и с настоящим изумлением снова осмотрел табакерку.

— Именно! Солонина! Выглядит не хуже красного дерева и не менее долговечна. Говорят, ею даже предлагали обшивать наши вест-индские фрегаты — якобы морской червь её не берёт!

Я взял коробочку из рук Нельсона и теперь разглядывал её уже совершенно другими глазами. Старый Вакх тем временем закатал рукав и насыпал дорожку нюхательного табака прямо на выбритое предплечье. Громко втянул её носом, чихнул, яростно высморкался в огромный синий платок и наполнил кружку мистелой.

— Выпьем вина, джентльмены!

Он одним духом осушил целую пинту. Пековер смотрел на него с восхищением.

— Видите, Пековер, — сказал хирург, поймав его взгляд, — ничто так не возбуждает жажду, как хорошая солонина. Пусть повар забирает себе жир. Мне дайте постный кусок, хорошенько вымоченный и сваренный, — и можете оставить себе все береговые бифштексы и отбивные. Представьте только: потерпели мы крушение и оказались на необитаемом острове, есть нечего. А я достану табакерку и всё-таки получу один обед, пока остальные будут голодать!

— Именно так, доктор, именно так, — прогудел Пековер, ухмыляясь от уха до уха.

Глава IV

Тирания

Однажды душным послеобеденным временем, ещё до того, как мы поймали юго-восточный пассат, Блай прислал слугу пригласить меня к ужину. Поскольку большая кормовая каюта была отведена под наш будущий сад хлебных деревьев, капитан столовался на нижней палубе, в помещении по левому борту между люком и переборкой позади грот-мачты. Я оделся с некоторым старанием и, придя к корме, обнаружил, что вторым гостем был Кристиан. Хирург и Фрайер обычно ели вместе с Блаем, но Старый Вакх в тот вечер сослался на недомогание и не пришёл.

На капитанском столе красовалось немало серебра, однако, когда блюда открыли, я увидел, что питается Блай ненамного лучше команды. Нам подали солонину — на этот раз в достатке и из лучших кусков бочки, — плохое масло, ещё худший сыр, из которого предварительно выковыряли длинных красных червей, квашеную капусту, считавшуюся средством против цинги, и большое блюдо размятого гороха, которое моряки называли «собачьим телом».

Мистер Блай пил умеренно, но набрасывался на еду с таким аппетитом, какого большинство офицеров предпочли бы не демонстрировать. Фрайер был грубоватым старым моряком, однако за столом его манеры выглядели значительно лучше капитанских. Кристиан же, ещё несколько дней назад бывший всего лишь помощником штурмана, ел с безукоризненной аккуратностью, несмотря на скверную пищу. Кристиан сидел справа от капитана, Фрайер — слева, я напротив. Разговор зашёл о людях с «Баунти».

— Проклятье на них всех! — сказал Блай с набитым ртом, быстро пережёвывая мясо и горох. — Ленивые, ни на что не годные мерзавцы! Будто у капитана мало забот без такого проклятого экипажа! Отбросы кабаков…

Он с усилием проглотил пищу и снова набил рот.

— Этот тип, которого я вчера приказал выпороть… Как его звали, мистер Фрайер?

— Бёркитт, — ответил штурман, слегка покраснев.

— Вот именно, Бёркитт! Наглый пёс! И остальные ничуть не лучше. Клянусь, они не отличат шкот от галса!

— Позволю себе не согласиться, сэр, — сказал Фрайер. — Смита, Квинтала и Маккоя я назвал бы первоклассными моряками. И даже Бёркитт, хотя в тот раз он был неправ…

— Наглый пёс! — яростно повторил Блай, перебивая его. — При первой же жалобе прикажу снова привязать его к решётке. И в следующий раз будет не две дюжины, а четыре! Кристиан встретился со мной взглядом.

— Если позволите высказать мнение, мистер Блай, — спокойно сказал он, — характер Бёркитта скорее можно смягчить добрым обращением, чем побоями.

Резкий короткий смех Блая прозвучал почти зловеще.

— Вот как, мистер Кристиан! Да вам, пожалуй, место наставником в пансионе для юных барышень! Добрым обращением! Ну и ну!

Он взял стакан отвратительно пахнущей корабельной воды, прополоскал рот и потянулся к квашеной капусте.

— Хорош капитан из вас получится, если не выбросите за борт подобную чепуху. Доброта! Наши моряки понимают её примерно так же хорошо, как греческий. Вот страх — другое дело! Без страха на море царили бы мятеж и пиратство!

— В этом есть доля истины, — нехотя признал Фрайер. Кристиан покачал головой.

— Я не согласен. Наши моряки ничем не отличаются от прочих англичан. Да, некоторыми приходится управлять страхом. Но есть и другие — лучшие люди, — которые пойдут за добрым, справедливым и бесстрашным офицером до самой смерти.

— И у нас на борту есть подобные образцы добродетели? — насмешливо спросил капитан.

— По-моему, сэр, есть. И немало.

— Тогда назовите хоть одного!

— Мистер Перселл, плотник. Он…

На этот раз Блай расхохотался долго и громко.

— Чёрт возьми! Вот уж действительно тонкий знаток людей! Этот упрямый, тупоголовый старый мошенник! Доброта… Нет, это слишком хорошо!

Кристиан покраснел, с заметным усилием удерживая вспыльчивость.

— Плотник вам не подходит. Тогда, быть может, Моррисон?

— Предлагайте сколько душе угодно, — презрительно ответил Блай. — Моррисон? Этот джентльмен-помощник боцмана? Овца, притворяющаяся волком? Доброта? Он и без того слишком добр!

— Но отличный моряк, сэр, — резко вставил Фрайер. — Раньше был мичманом и родился джентльменом.

— Знаю, знаю! — самым оскорбительным тоном ответил Блай. — И от этого ничуть не выше в моих глазах.

Он повернулся ко мне и изобразил нечто, что, вероятно, считал любезной улыбкой.

— При всём уважении к вам, мистер Байам, я бы сказал: к чёрту всех мичманов! Хуже школы для будущего морского офицера, чем мичманский кубрик, не придумать.

Затем он снова обратился к Кристиану, и его тон стал откровенно вызывающим.

— Что касается Моррисона, пусть будет осторожен. Я за ним наблюдаю и прекрасно вижу, что он жалеет плеть. Будь он не джентльменом, с Бёркитта уже содрали бы половину кожи. Пусть не забывает: когда я приказываю бить — надо бить. Иначе, клянусь Богом, прикажу привязать к решётке его самого, и боцман преподаст ему урок.

Чем дольше продолжался ужин, тем яснее я понимал, насколько недружелюбна компания за капитанским столом. Фрайер не любил Блая и не забыл историю с сыром. Блай, со своей стороны, открыто презирал штурмана и нередко отчитывал его при матросах. К Кристиану он относился с пренебрежением и даже не пытался это скрывать. Поэтому меня ничуть не удивило, когда несколько дней спустя Старый Вакх сообщил, что Кристиан и Фрайер перестали столоваться у капитана, оставив Блая обедать и ужинать в одиночестве.

К тому времени мы уже пересекли экватор. На Тенерифе мы взяли большой запас тыкв, и теперь под экваториальным солнцем они начали портиться. Большинство было слишком велико для капитанского стола, поэтому Сэмюэлу приказали выдавать их команде вместо хлеба. Обменный курс — один фунт тыквы вместо двух фунтов хлеба — матросы сочли несправедливым. Узнав об этом, Блай в ярости вышел на палубу и приказал собрать всю команду. Затем Сэмюэлу велели вызвать старшего от каждой артели.

— Ну-ка, — закричал Блай, — посмотрим, кто осмелится отказаться от тыквы или от чего-либо ещё, что я прикажу вам выдавать! Наглые мерзавцы! Клянусь Богом, прежде чем мы закончим плавание, я заставлю вас траву жрать!

После этого тыквы приняли все, включая офицеров, хотя порции были столь малы, что люди обычно складывали их вместе, а повара артелей тянули жребий, кому достанется весь запас. Недовольство ещё могло бы на этом закончиться, если бы у команды не возникло подозрение, что бочки с говядиной и свининой вообще не содержали заявленного веса. Об этом говорили давно: Сэмюэла никак не удавалось заставить взвешивать мясо при вскрытии бочек. Наконец недостача стала настолько очевидной, что люди обратились к Фрайеру и попросили разобраться. Блай немедленно приказал собрать всех на корме.

— Значит, пожаловались мистеру Фрайеру? — резко спросил он. — Вам мало того, что получаете? Так вот, клянусь Богом, пора привыкнуть довольствоваться тем, что есть! Всё, что делает мистер Сэмюэл, он делает по моему приказу. По моему! Больше не тратьте время на жалобы — никакого удовлетворения вы не получите. Только я решаю, что правильно, а что нет. Чёрт бы вас побрал! Я устал от вас и ваших жалоб! Следующий, кто откроет рот, будет привязан и выпорот.

Поняв, что до конца плавания справедливости ожидать не приходится, матросы решили переносить лишения молча и больше открыто не жаловались. Но офицеры, хотя и не решались протестовать вслух, мирились с постоянным голодом хуже и часто между собой говорили, что причина его — выгода, которую капитан и его писарь получили при снабжении корабля. Паёк был настолько мал, что люди яростно ссорились у камбуза при разделе пищи. После того как несколько человек пострадали в драках, помощнику штурмана соответствующей вахты пришлось лично следить за раздачей.

Примерно в ста лигах от берегов Бразилии ветер переменился на северный и северо-западный, и я понял, что мы достигли южной границы юго-восточного пассата. В области переменных западных ветров «Баунти» на день или два попал в штиль, и команда занялась рыбной ловлей. Каждая артель рисковала частью и без того скудного запаса солёной свинины, надеясь поймать одну из акул, круживших вокруг корабля.

Сухопутный человек презрительно морщится при мысли об акульем мясе, но для моряка, истосковавшегося по свежей пище, молодая акула длиной меньше десяти футов — настоящий деликатес. У крупных особей мясо пахнет резко и неприятно, а у небольших, нарезанное ломтями словно бифштекс, слегка отваренное, а затем поджаренное с перцем и солью, оно весьма недурно и напоминает по вкусу треску.

Впервые я попробовал акулу вечером у берегов Бразилии. Стоял полный штиль. Паруса безжизненно висели на реях и лишь слегка шевелились, когда корабль плавно покачивался на слабой северной зыби. У шпиля стоял Джон Миллс, помощник канонира, держа в руке толстую свёрнутую лесу. Он был старым моряком, служил в вахте Кристиана и прежде ходил в Вест-Индию на «Медиаторе» капитана Катберта Коллингвуда. Я не любил этого высокого, костлявого, мрачного старого матроса, однако с интересом наблюдал, как он готовил наживку.

Рядом стояли двое его товарищей — Браун, помощник ботаника, и Норман, помощник плотника. Артель пожертвовала большим куском солёной свинины. Если акула сорвётся, потерю понесут все; если поймается — добычу разделят. Как раз под носом корабля прошла акула футов десяти длиной. Я перегнулся через борт, стараясь не упустить зрелище. В следующую секунду у приманки мелькнула небольшая полосатая рыбка, похожая на скумбрию.

— Рыба-лоцман! — крикнул Норман. — Осторожно, акула идёт!

— Чёрт тебя побери! — рявкнул Миллс. — Не прыгай как обезьяна, спугнёшь!

В синей воде под приманкой медленно поднималось уродливое желтоватое пятно. Все взгляды были прикованы к акуле. Она повернулась на бок, раскрыла пасть и проглотила свинину.

— Села, клянусь Богом! — заорал Миллс, выбирая лесу. — Ну, братцы, тащим на палубу!

Леса была крепкой. Люди навалились дружно, и через мгновение акула уже билась на палубе. Миллс схватил топор и тяжело ударил её по рылу. В следующую секунду на ещё содрогающееся тело уселись верхом шесть или семь человек и с ножами принялись резать добычу. Зрелище было настолько нелепым, что трудно было не рассмеяться. Миллсу по праву ловца принадлежала голова, поэтому он сидел впереди. Каждый из остальных старался усесться как можно дальше к хвосту, чтобы увеличить свою долю, и резал мясо в нескольких дюймах от зада соседа.

— Осторожнее там!

— Смотри, а то отрежу тебе кусок задницы!

Через три минуты бедная акула была разделена на столько огромных ломтей, сколько людей сидело на ней. Палубу вымыли. Миллс собирал свою долю, когда вперёд неторопливо подошёл мистер Сэмюэл.

— Отличный улов, дружище, — сказал он своим покровительственным тоном. — Мне ведь положен кусочек?

Как и почти все на «Баунти», Миллс терпеть не мог писаря. Сэмюэл не пил ни рома, ни вина, и команда подозревала, что он копит собственную норму спиртного, чтобы потом выгодно продать на берегу.