Мятеж на "Баунти"

— Значит, вам непременно нужен кусок? — проворчал Миллс. — Тогда мне непременно нужен стакан грога. И покрепче, если вы сегодня хотите есть акулу.

— Ну полно, дружище! — раздражённо сказал Сэмюэл. — У вас там рыбы на дюжину человек.

— А у вас грога припрятано на тысячу!

— Это для капитанского стола.

— Тогда поймайте капитану акулу сами. Эта моя. Ему и без того достаётся лучший хлеб и лучшие куски из бочки.

— Вы забываетесь, Миллс! Дайте мне кусок — вон тот, большой, — и я ничего не скажу.

— Ничего не скажете? Вот вам ваш кусок!

С этими словами Миллс со всей силы метнул десяти- или двенадцатифунтовый ломоть сырой рыбы прямо в лицо Сэмюэлу. Писарь рухнул на палубу. Миллс повернулся и, ругаясь себе под нос, ушёл вниз. Сэмюэл поднялся — не забыв подобрать свою акулу — и медленно направился к корме. Взгляд его не предвещал Миллсу ничего хорошего. Новость разнеслась по кораблю мгновенно. Впервые за всё плавание Миллс стал всеобщим любимцем, хотя никто не сомневался, что наказания ему не избежать. Как выразился Старый Вакх вечером:

— Самое меньшее, на что он может рассчитывать, — красная рубашка у трапа. Сэмюэл — червь, причём мерзкий червь, но дисциплина есть дисциплина, чёрт возьми!

Я убеждён, что когда-нибудь настанет день, когда телесные наказания на кораблях Его Величества будут отменены. Это чрезмерно жестокий способ наказания: у достойного человека он убивает чувство собственного достоинства, а дурного делает ещё хуже. Сухопутные люди почти не представляют, что такое порка у корабельного трапа. Удары наносятся со всей силой мощной руки, и каждый буквально выбивает воздух из тела. Уже первый удар сдирает кожу там, где ложатся узлы. После шести вся спина превращается в сплошную рану. После двенадцати плеть глубоко входит в мясо, и спина становится ужасной красной массой.

А ведь шесть дюжин ударов считались вполне обычным наказанием. Как и ожидалось, Миллс провёл ночь в кандалах. На следующее утро я узнал, что товарищи сохранили для него всю свою порцию грога, чтобы подкрепить перед неизбежной поркой. В шесть склянок Блай вышел на палубу и приказал Кристиану собрать всех для присутствия при наказании. Погода стала прохладнее; «Баунти», поставив все паруса, легко шёл на юг при слабом северо-западном ветре. Приказ передали вперёд. Я присоединился к офицерам на корме, а матросы выстроились вдоль бортов и на рангоутных балках. Никто не говорил.

— Приготовить решётки, — резко приказал Блай.

Плотник с помощниками принёс две деревянные решётки, которыми закрывали люки. Одну положили на палубу, вторую поставили вертикально и закрепили у подветренного трапа.

— Решётки готовы, сэр, — доложил Перселл.

— Джон Миллс! Вперёд!

Миллс вышел из строя товарищей. От выпитого рома лицо его горело. Он был одет в лучшую одежду — старый матросский обычай, словно чистота и опрятность могли смягчить наказание. Однако в его осанке всё ещё чувствовался вызов. Он был жёстким человеком и считал, что с ним поступили несправедливо.

— Хотите что-нибудь сказать? — спросил Блай.

— Нет, сэр, — угрюмо ответил Миллс.

— Раздеться!

Он сорвал рубаху, бросил её товарищу и с обнажёнными плечами подошёл к решётке.

— Привязать.

Квартирмейстеры Нортон и Ленклеттер, старые моряки с косицами, выполнявшие эту работу десятки раз, привязали вытянутые руки Миллса к вертикальной решётке.

— Готов, сэр!

Блай снял шляпу. Все на корабле последовали его примеру. Он раскрыл Военно-морские статьи и торжественным голосом прочёл положение о наказании за мятежное поведение. Моррисон тем временем развязывал красный суконный мешок с плетью.

— Три дюжины, мистер Моррисон, — сказал Блай. — Исполняйте долг.

Моррисон был человеком добрым и склонным к размышлениям. Мне было тяжело за него: я знал, что он ненавидит порку и понимает несправедливость наказания. Но под пристальным взглядом капитана он не мог ослабить удары. Хотел он того или нет, сейчас Моррисон был орудием Блая. Он подошёл к решётке, пропустил хвосты плети между пальцами, отвёл руку и ударил. Миллс невольно дёрнулся. Плеть со свистом рассекла спину, и из груди вырвалось тяжёлое:

— Ух!

На белой коже мгновенно поднялся широкий красный рубец, по краям показались капли крови. Миллс был крепким, суровым человеком. Первую дюжину он выдержал без крика, хотя к тому времени вся его спина от шеи до пояса представляла собой кровавую рану. Блай наблюдал, скрестив руки.

— Я покажу ему, кто капитан этого корабля, — спокойно сказал он Кристиану. — Клянусь Богом, покажу.

На восемнадцатом ударе самообладание Миллса сломалось. Он корчился у решётки, крепко стиснув зубы; кровь стекала по спине.

— О! Господи! О!

— Мистер Моррисон! — резко окликнул Блай. — Бейте как следует.

Моррисон провёл хвосты плети между пальцами, очищая их от крови и кусочков кожи, и под взглядом капитана нанёс оставшиеся удары. Для меня это тянулось бесконечно. Когда Миллса отвязали, лицо его стало почти чёрным. Он сразу рухнул на палубу. Старый Вакх доковылял вперёд и приказал отнести его в лазарет и промыть раны рассолом. Блай спокойно направился к трапу.

Матросы молча разошлись по своим обязанностям. В начале марта нам приказали убрать лёгкую тропическую одежду и достать тёплые вещи, приготовленные специально для прохождения мыса Горн. Брам-стеньги спустили, поставили новые паруса, корабль готовили к тяжёлым ветрам и морям.

С каждым днём становилось холоднее. Я всё охотнее проводил редкие свободные вечера либо у Старого Вакха и его приятелей, либо в нашем мичманском кубрике. Теперь вместе с нами столовались хирург, Стюарт, Хейворд, Моррисон и Нельсон. Мы прекрасно ладили, если не считать того, что Хейворд никогда не забывал: по сроку службы я был младше его, — и постоянно выставлял напоказ знание морского дела, действительно превосходившее моё.

Для каждого человека на борту те дни и ночи были мучением. Порой ветер заходил к юго-западу, налетали снежные шквалы, и нам приходилось поворачивать на левый галс. Иногда шторм усиливался до урагана, и мы лежали в дрейфе под клочком стакселя, тяжело ныряя в разбивающиеся волны. Корабль был новым и крепким, но от постоянного напряжения швы начали расходиться, и насосы приходилось пускать каждый час. Люки почти всё время были задраены. Когда потекла носовая палуба, Блай приказал людям подвешивать гамаки в большой кормовой каюте.

Наконец даже железная решимость капитана дала трещину. К огромному облегчению всей команды он приказал отвернуть и идти к мысу Доброй Надежды. Последовавшая хорошая погода и быстрый переход на восток заметно подняли настроение. У мыса Горн мы наловили множество морских птиц и держали их в клетках, сделанных плотником. Лучше всего оказались пинтадо и альбатросы: несколько дней откармливания молотым зерном превращали их, по нашему голодному мнению, почти в уток и гусей.

Свежая пища прекрасно подействовала на больных. Когда настроение улучшилось, мичманы «Баунти» снова принялись за обычные для молодых моряков шалости. Никто из нас не избежал наказания на мачте, и, надо признать, чаще всего мы его вполне заслуживали. Особенно часто попадался Тинклер — маленький сорванец, любимец всего корабля. Однажды холодной лунной ночью, когда мы находились на долготе Тристан-да-Куньи, суровость Блая к нему стала предостережением для всех нас и вызвала немало ропота среди матросов.

В левобортном кубрике находились Халлет, Хейворд, Тинклер и я. На вахте стояла команда канонира, а Стюарт и Янг были на палубе. Мы уже поужинали и коротали время за игрой, которую называли «Эйблуэкетс» — на берегу я никогда такой не встречал. Сначала раздавали карты, но называть их картами запрещалось: это были «Добрые книги». Стол назывался «Зелёной доской», рука — «Ластой», свет — «Огоньком» и так далее. Если кто-нибудь забывался и говорил «стол» или «карта», остальные немедленно кричали:

— Вахта!

Провинившийся должен был протянуть «Ласту», и каждый по очереди крепко бил его чулком, набитым песком, при этом повторяя ошибочно сказанное слово. Если от боли человек ругался — а случалось это часто, — снова раздавалось:

— Вахта! И весь круг начинался сначала.

Игра, как нетрудно догадаться, была весьма шумной. В тот вечер Тинклер нечаянно произнёс слово «стол».

— Вахта! — заорал Хейворд, любивший покомандовать.

Когда очередь бить дошла до него, он приложился настолько сильно, что мальчишка взвизгнул:

— Ай! Чёрт бы тебя побрал!

— Вахта! — снова заревел Хейворд.

И почти одновременно с кормы донёсся другой рёв — Блай сердито требовал корабельного капрала. Тинклер и Халлет метнулись в свой кубрик по правому борту. Хейворд мгновенно погасил свет, сбросил туфли и куртку, прыгнул в гамак, натянул одеяло до подбородка и принялся мерно похрапывать. Я последовал его примеру. А маленький Тинклер в панике, должно быть, лёг как был — в одежде и обуви. Через мгновение в тёмный кубрик ввалился Черчилль, оружейный старшина.

— Ну-ну, молодые джентльмены, хватит притворяться!

Он прислушался к нашему дыханию, ощупал нас, проверяя, сняты ли куртки и туфли, и, ворча, отправился в соседнее помещение. Халлет успел подготовиться, как и мы. А Тинклера поймали с поличным.

— Вставайте, мистер Тинклер, — прогудел Черчилль. — Похоже, сегодня вам на мачту. Ночь чертовски холодная. Я бы вас отпустил, если бы мог. Вы, молодые джентльмены, своими проклятыми выходками полкорабля не даёте спать.

Он увёл его к корме. Вскоре раздался резкий голос Блая:

— Чёрт побери, мистер Тинклер! Вы что, думаете, это кабак? Клянусь Богом, я уже готов приказать связать вас и познакомить с верёвочным концом! На мачту!

На рассвете следующего утра Тинклер всё ещё находился на салинге грот-брам-стеньги. Небо было ясным, но сильный западно-юго-западный ветер пронизывал ледяным холодом. Блай вышел на палубу и крикнул наверх, чтобы мальчик спускался. Ответа не было. Он крикнул снова. Тишина. По слову Кристиана один из марсовых стремительно полез наверх. Добравшись до салинга, он крикнул вниз, что Тинклер, похоже, умирает и оставлять его нельзя — может сорваться.

Тогда наверх поднялся сам Кристиан. Он отправил матроса вниз за блоком, устроил простейший подъём на фале лиселя и осторожно спустил Тинклера на палубу. Мальчик был синий от холода, не мог стоять и почти не говорил. Мы уложили его в гамак, обмотали тёплыми одеялами. Старый Вакх тут же появился с кружкой своего универсального лекарства. Он нащупал пульс, приподнял мальчику голову и стал понемногу вливать ложкой чистый ром. Тинклер закашлялся и открыл глаза. На щеках появился слабый румянец.

— Ага! — воскликнул хирург. — Нет ничего лучше рома, мой мальчик! Вот так, ещё глоточек. Хорошо! Теперь побольше. Клянусь Богом, ром — лекарство всему! Сейчас поставим вас на ноги. А раз уж вспомнили… пожалуй, и мне не помешает капля. Для оживления мёртвых, так сказать!

Тинклер, кашляя от обжигавшего горло напитка, всё-таки улыбнулся. Через два часа он уже был на палубе и, казалось, совершенно оправился. 23 мая мы бросили якорь в Фолс-Бей неподалёку от Кейптауна. Столовую бухту в это время года считали ненадёжной из-за сильных северо-западных ветров. Корабль требовал полной конопатки: после мыса Горн течь стала настолько сильной, что насосы приходилось пускать ежечасно. Паруса и снасти тоже были в жалком состоянии, а хронометр отправили на берег для проверки хода.

29 июня мы вышли из бухты, проходя мимо голландского форта и отсалютовав ему тринадцатью выстрелами. О долгом, холодном и унылом переходе от мыса Доброй Надежды до Земли Ван-Димена у меня сохранилось мало воспоминаний. День за днём мы мчались под сильными западными и юго-западными ветрами, неся лишь фок и грот-марсель с двумя рифами. В этих широтах волны, ничем не прерываемые на протяжении тысяч миль, поднимались подобно горным хребтам. Дважды, когда ветер усиливался до шторма, Блай едва не загнал корабль под воду, прежде чем мы успели убрать паруса и лечь в дрейф.

Я заметил, что при юго-западном и западно-юго-западном ветре нас сопровождали огромные стаи птиц — пинтадо, альбатросы и голубые буревестники. Но стоило ветру хотя бы на час повернуть к северу, как птицы исчезали. Их возвращение почти неизменно предвещало новый южный ветер. 20 августа мы увидели скалу Мьюстон у юго-западного мыса Земли Ван-Димена, примерно в шести лигах к северо-востоку. Два дня спустя бросили якорь в бухте Адвенчер.

Там мы провели две недели: заготавливали дрова, набирали воду и пилили доски, необходимые плотнику. Место было мрачным. Со всех сторон бухту окружали леса высоких прямых эвкалиптов, многие из которых поднимались на сто пятьдесят футов, причём первые шестьдесят или восемьдесят футов ствола оставались без единой ветви. С деревьев клочьями свисала кора, на земле она лежала гниющими полосами.

Птиц почти не было слышно. Из зверей я видел только одно небольшое животное вроде опоссума, юркнувшее в полое бревно. Люди здесь тоже жили, но были пугливы, словно дикие звери: чёрные, нагие, непривычного для нас вида, с волосами, растущими небольшими клочками, и голосами, напоминавшими гусиное гоготанье. Несколько раз я видел небольшие группы, однако при нашем появлении они сразу убегали.

Блай назначил меня старшим над группой, отправленной за водой. Нам дали большой катер и велели наполнять бочки в овраге у западного края пляжа. Рядом Перселл устроил пилораму и вместе с помощниками Норманом и Макинтошем и двумя матросами заготавливал доски. Они свалили два или три огромных эвкалипта, но, осмотрев древесину, плотник признал её негодной и приказал перейти на более мелкие деревья другого вида, с грубой корой и плотной красноватой древесиной.

Однажды утром, когда я наблюдал за наполнением бочек, появился Блай с охотничьим ружьём на руке. Рядом шёл Нельсон. Капитан посмотрел в сторону пилорамы и остановился.

— Мистер Перселл! — резко позвал он.

— Да, сэр.

Плотник «Баунти» в некоторых отношениях был очень похож на капитана. Если не считать хирурга, он был самым старым человеком на борту и почти всю жизнь провёл в море. Свой ремесло он знал так же хорошо, как Блай — навигацию. И характер имел такой же властный, а вспышки гнева — столь же внезапные и яростные.

— Чёрт возьми, мистер Перселл! Эти брёвна слишком малы для досок. Я ведь приказал вам использовать большие деревья.

— Приказали, сэр.

— Тогда выполняйте приказ, а не тратьте время.

— Я не трачу время, сэр, — ответил плотник, краснея. — Древесина больших деревьев никуда не годится. Я убедился в этом после того, как несколько свалил.

— Не годится? Чепуха! Мистер Нельсон, разве я не прав?

— Я ботаник, сэр, — осторожно ответил Нельсон. — Не претендую на знания плотника в вопросах древесины.

— Вот именно, — вставил Перселл. — А плотник в древесине разбирается. Если распилить эти большие деревья, доски ни на что не будут годны. Блай не выдержал.

— Делайте, что вам приказано, мистер Перселл! Я не намерен спорить ни с вами, ни с кем другим из моих подчинённых.

— Хорошо, сэр, — упрямо сказал плотник. — Значит, большие деревья. Но предупреждаю: доски будут бесполезными. Плотник знает своё дело не хуже, чем капитан своё.

Блай уже отвернулся, но мгновенно развернулся обратно.

— Старый мятежный ублюдок, вы зашли слишком далеко! Мистер Норман, принимайте работу здесь. Мистер Перселл, немедленно явитесь к лейтенанту Кристиану. Пятнадцать суток в кандалах.

Мне пришлось отвезти Перселла на корабль. Старик был багровым от ярости. Челюсти сжаты, кулаки стиснуты так сильно, что на предплечьях вздулись вены.

— Ублюдком меня называет, — бормотал он, ни к кому не обращаясь. — И в кандалы сажает за то, что я исполняю долг. Это ему так не пройдёт, клянусь Богом. Вот вернёмся в Англию — увидит. Я свои права знаю.

Мы всё ещё жили на самом скудном пайке. Адвенчер-Бей почти ничего не могла предложить ни больным, ни здоровым. Сколько ни тянули невод, рыбы попадалось мало, да и та была посредственной. Мидии на скалах сначала показались приятным разнообразием, но вскоре выяснилось, что они ядовиты. Пока Блай лакомился дикими утками, которых сам подстреливал, команда почти голодала. Среди офицеров недовольство росло.

Все две недели в бухте прошли в ссорах и раздражении. Перселл сидел в кандалах. Фрайер и Блай почти перестали разговаривать из-за подозрений штурмана, что капитан нажился на снабжении корабля. А незадолго до отплытия Неда Янга, одного из мичманов, привязали к пушке на квартердеке и дали ему дюжину ударов верёвочным концом. Янг отправился на малом катере с тремя людьми искать моллюсков, крабов и любую пищу для больных, живших в палатке на берегу. Они ушли в сторону мыса Фредерик-Генри и вернулись только после наступления темноты. Янг доложил, что Дик Скиннер, один из опытных матросов и корабельный цирюльник, ушёл в лес и исчез.

— Скиннер заметил дуплистое дерево, — объяснял он Блаю, — вокруг которого было много пчёл, и решил, что там есть мёд. Попросил разрешения выкурить пчёл, сказав, что в молодости занимался пчеловодством. Я разрешил, поскольку подумал, что вы, сэр, будете рады добыче для больных. Через час или два, загрузив катер моллюсками, мы вернулись к дереву. Костёр ещё тлел, но Скиннера нигде не было. Мы бродили по лесу и кричали до темноты, однако, к сожалению, не нашли и следа.

Я случайно знал, что в тот самый день Блай требовал цирюльника к себе и страшно рассердился, узнав, что тот ушёл с Янгом. Теперь, когда человек ещё и пропал, капитан был вне себя.

— Чёрт бы побрал вас и всех мичманов! — заорал он. — Вы все одинаковы! Если бы вы нашли этот мёд, то сожрали бы его на месте! Где, чёрт возьми, Скиннер? Немедленно садитесь в катер и возвращайтесь туда, где видели его в последний раз. И на этот раз привезите его обратно!

Янг был уже взрослым мужчиной. От слов капитана он покраснел, но почтительно коснулся шляпы и немедленно собрал людей. Они вернулись только на следующее утро, проведя почти сутки без пищи. На этот раз Скиннер был с ними. Он ушёл искать другое дерево с мёдом и заблудился в густом лесу. Блай нервно ходил по квартердеку, пока катер подходил к кораблю. Он принадлежал к тем людям, которые долго носят обиду в себе, пока она не разрастается до размеров, совершенно несоразмерных причине. Стоило Янгу ступить на палубу, как капитан взорвался.

— Ко мне, мистер Янг! Я научу вас исполнять обязанности, а не развлекаться по лесам. Мистер Моррисон!

— Да, сэр!

— Идите сюда и привяжите мистера Янга к той пушке. Дюжину ударов верёвочным концом.

Янг был офицером корабля и числился джентльменом; гордый, бесстрашный человек хорошего происхождения. Формально капитан имел право наказать его, однако публичная порка офицера такого положения была почти неслыханным случаем. Моррисон даже открыл рот от удивления. Он подчинился с таким явным нежеланием, что Блай тут же угрожающе крикнул:

— Живее, мистер Моррисон! Я за вами наблюдаю!

Я не стану описывать порку Янга. Не стану рассказывать и о том, как Скиннеру двумя дюжинами ударов изрезали спину. Достаточно сказать: с того дня Янг стал другим человеком. Он исполнял обязанности молча и угрюмо и избегал остальных мичманов. Много позже он сказал мне, что, сложись события иначе, после возвращения в Англию он намеревался оставить флот и потребовать от Блая ответа уже не как подчинённый от капитана, а как мужчина от мужчины.

4 сентября, при прекрасном свежем северо-западном ветре, мы снялись с якоря и вышли из Адвенчер-Бей. Семь недель спустя, после спокойного перехода, который сделали мучительным вспышка цинги и постоянный голод, я увидел свой первый остров Южных морей.

Мы набрали нужную долготу в высоких южных широтах, а затем, войдя в пассаты, долго шли на север правым галсом. Теперь мы были глубоко в тропиках и близко к земле. Над кораблём парили фрегаты с длинными раздвоенными хвостами, похожими на раскрывающиеся и закрывающиеся ножницы. Косяки летучих рыб вспархивали из-под форштевня, скользили над водой и снова падали в море, словно россыпь картечи.

Море было того бледно-бирюзового цвета, который встречается лишь в тропиках, а под облаками местами переходило в фиолетовый. Длинный тихоокеанский вал с востока разбивался о лабиринт низких коралловых островов — огромную цепь едва выступающих из воды земель, которую местные жители называют Паумоту. И «Баунти» шёл теперь по спокойному морю. В тот день я был свободен от вахты и разбирал вещи, которые по совету сэра Джозефа Бэнкса приобрёл для обмена с таитянами.

Гвозди, напильники и рыболовные крючки пользовались большим спросом, как и дешёвые украшения для женщин и девушек. Мать дала мне пятьдесят фунтов на эти покупки, а сэр Джозеф добавил ещё столько же, посоветовав не скупиться.

— Никогда не забывайте, — сказал он мне, — что в Южных морях семь смертных грехов соединяются в один. И этот один — скупость.

Я хорошо запомнил совет. Теперь, осматривая свои запасы подарков, чувствовал, что сто фунтов потрачены не зря. С детства я любил рыбную ловлю, поэтому купил множество крючков всех размеров — лучших, какие только можно было найти. Половину морского сундука занимали другие товары: мотки латунной проволоки, дешёвые кольца, браслеты и ожерелья; напильники, ножницы, бритвы, разные зеркальца и дюжина гравированных портретов короля Георга, которые раздобыл для меня сэр Джозеф.

А в самом углу сундука, подальше от любопытных глаз товарищей, лежала обитая бархатом коробочка с Мейден-Лейн. В ней были браслет и ожерелье с необычным плетёным узором, напоминавшим морской сезень. Я был романтичным юношей и, конечно, мечтал о какой-нибудь прекрасной дикарке, которая окажет мне благосклонность. Теперь, оглядываясь назад через длинную вереницу лет, я улыбаюсь простоте того мальчика. Но отдал бы всю приобретённую тяжёлым трудом житейскую мудрость за возможность хотя бы на час вернуть настроение тех дней юности. Я уже убрал коробочку обратно, когда услышал резкий, звонкий голос Блая. Его каюта находилась всего в пятнадцати футах от меня.

— Мистер Фрайер! Будьте добры зайти ко мне.

— Да, сэр.

Подслушивать я не собирался, но уйти, оставив открытый сундук, тоже не мог.

— Завтра или послезавтра, — сказал Блай, — мы бросим якорь в бухте Матаваи. Я приказал мистеру Сэмюэлу составить опись оставшихся запасов, и это позволило ему подсчитать, сколько провизии уже израсходовано. Взгляните на эту книгу. Здесь требуется ваша подпись.

Последовало долгое молчание. Наконец заговорил Фрайер.

— Я не могу это подписать, сэр.

— Не можете? Что вы хотите сказать?

— Писарь ошибается, мистер Блай. Столько говядины и свинины не выдавалось.

— Вы ошибаетесь! — раздражённо ответил капитан. — Я знаю, что было принято на борт и что осталось. Мистер Сэмюэл прав.

— Я не могу подписать, сэр.

— И почему, чёрт возьми? Всё, что сделал писарь, сделано по моему приказу. Подписывайте немедленно! Чёрт побери, я не самый терпеливый человек на свете.

— Не могу, — упрямо повторил Фрайер, и в его голосе уже слышался гнев. — Совесть не позволяет, сэр.

— Можете! — заорал Блай. — И более того — подпишете!

Он с топотом поднялся по трапу на палубу.

— Мистер Кристиан! — услышал я. — Немедленно собрать всю команду! Приказ засвистели и прокричали вперёд.

Когда мы собрались, капитан, весь красный от ярости, снял шляпу и прочитал Военно-морские статьи. Затем вперёд вышел Сэмюэл с книгой, пером и чернилами.

— Ну, сэр! — приказал Блай Фрайеру. — Подписывайте.

Воцарилась мёртвая тишина. Штурман нехотя взял перо.

— Мистер Блай, — сказал он, с трудом сдерживая себя, — команда засвидетельствует, что я подписываю только по вашему прямому приказу. Но прошу помнить, сэр: к этому вопросу ещё могут вернуться впоследствии.

И в этот самый момент с фор-марса раздался долгий крик:

— Земля!

Глава V

Таити