Пламенная кровь. Акт 1. Белые плащи

Достав мокрую повязку со дна, я тщательно выжимаю ее, чтобы снова положить на лицо. Интересно, я неудавшийся Пламенный человек, или неудавшийся простой человек? Загадка одного золотого глаза корежила меня до двенадцати лет, а после стала мне безразлична — к шестнадцати годам я окончательно с ним смирилась и перестала ломать голову над разгадкой. Кай продолжал твердить, что во мне от одаренной больше, чем от простого человека, и жил мечтой о том, что я тоже начну исцелять однажды, как он — правда, зачем ему это, мне неведомо, а на свой золотой глаз я чаще жалуюсь, чем надеюсь.

Мой брат родился с даром и лицом истинного Пламенного человека: его волосы были такого рыжего оттенка, словно ему на голову свалилось закатное солнце. Они прямой шторой спускались ему на лоб и касались середины носа. Из-за их длины ему приходилось закалывать волосы сзади, и тогда каждый видел его глубокие медовые глаза. А когда его лицо, такое же острое, как у матери, поднималось навстречу рассвету, медовые глаза загорались желтым перламутром, да так, что взгляда не оторвать. Когда он лечил раненных, его тонкие, изящные ладони вспыхивали, словно свечи; жар их был настолько приятным, что хотелось лишний раз разодрать коленку ради тепла его рук. Я с тоской наблюдала за ним со стороны, понимая, насколько мы разные. Может, по сравнению с обычным человеком я и кажусь особенной, той самой Пламенной девушкой, но рядом с братом я меркну и становлюсь не то, что недостаточно Пламенной, я становлюсь серее мышей, бегающих на маминых грядках. Мы с Каем отличались и характерами: он был болтливым, и папа говорил, что у него не язык, а помело. Он знал, какие пироги любила тетя Элли, потому что часто заглядывал к ней на ужин, знал, на какие ягоды аллергия у кузнеца Роя, потому что тот с забавой рассказывал ему о волдырях, что пузырились на шее, когда он перепутал банки варенья. Кай дружил со своими ровесниками и любил сплетничать вечерами за костром. Он шумно смеялся, а местные девчонки шептались о том, как красива его улыбка. Брат был и вправду хорош: высок и строен, не так крепок, как другие мужчины, но девочкам, будто, это даже нравилось. Я же, в отличии от него, не могла похвастаться ни выдающейся внешностью, ни друзьями; пускай пару мальчишек смущенно делали мне комплименты, я не считала себя красавицей, и зачастую полагала, что их устами говорит обычная вежливость. Невысокая и тощая, не награжденная природой выпуклыми грудями или широкими бедрами. Всегда отмахивалась, что женские изгибы придут с возрастом, но они что-то не торопились обрастать на моем теле. Характером пугливая, общение с ровесниками давалось скверно — зачастую я так стеснялась, что не могла завязать разговор. Наша непохожесть с братом, впрочем, никогда не мешала нашей дружбе — Кай был единственным, кого я могла наречь своим другом.

— Лея! — повязка летит из моих рук, когда в купальню забегает брат, извергая громкий визг. Он шумно распахнул дверь и явил мне свою широкую улыбку, а его золотые глаза горели восторгом.

— А если бы я мылась? — мое недовольное бурчание вызывает в нем лишь звонкий смешок. Кряхтя, как старушка, я нагибаюсь за повязкой и затекшими пальцами завязываю узелок на затылке. Брат продолжает елозить на одном месте, будто его тотчас разорвет от предвкушения, а улыбка на его губах так широко вытянулась, что щеки, небось, еще немного и разойдутся по швам.

— У меня отличные новости, Бернальд ранен, у него разодрано плечо! — в недоумении смотрю на брата, не понимая, что хорошего в ранении Бернальда.

— Ну и чем он тебе так насолил? — Кай смеется и хлопает себя ладонью по лбу, осознав, как странно звучали его слова.

— Я хотел сказать, что ты можешь исцелить его, пока он крепко спит после болевого шока.

И вот снова он повторяет старую ошибку. Как я и говорила раньше, мой брат отчаянно пытался научить меня Пламенной силе. Подпускал к тем, кто валялся в обмороке, чтобы они ненароком не заметили, как я залечиваю раны. Честно говоря, я устала пробовать еще пару лет назад — в отличии от моего брата, запасу терпения которого можно позавидовать. У меня не получалось заживлять даже неглубокие порезы у матери, когда та неосторожно чистила овощи, как и не получалось убрать синяк с волосатой руки отца. Но Кай продолжал настойчиво навязывать мне дар, чья сила не бежала по моим венам.

— Кай, я не хочу даже пробовать..., — недовольно тяну я, когда юноша наперекор моей воле берет меня за локоть, — Я правда соболезную Бернальду и верю, что ты его вылечишь быстро и безболезненно.

Мой ответ пролетает сквозь брата, так, будто слова остались не озвученными в моих мыслях. Кай уперто волочит меня за собой и не останавливается, даже когда нас провожают недоуменные взгляды родителей. К моему горю, они не пытаются вмешаться; лишь тепло улыбаются и махают нам вслед. Наш отец был охотником с рождения, отчего его характер закалился и стал грубее кожи на его пальцах, но он никогда не был строг к своим детям — пытался, но только хмуро покачивал головой, когда мы шли наперекор его наказу. Он запрещал мне бегать в столицу, но когда я в очередной раз возвращалась оттуда с краденными гостинцами, дома меня ждало лишь его перепуганное лицо и протараторенная просьба так не делать. Отец, однако, прекрасно знал, что однажды по утру я снова поскачу в город. Мама воспитывала нас еще мягче, оттого, наверное, мы выросли такими сорванцами.

— Кай, я не хочу никого лечить, у меня нет этого дара, — яростно шепчу я, когда мы проходим мимо семьи пекарей Лотнеров и кузнеца Роя. Они стояли возле длинного домишки Лотнеров, откуда шел запах пресной выпечки. Трава под нашими ногами мнется от настойчивых шагов — мы срезаем путь через узкие дворы, обходя стороной протоптанную тропу к лечебнице. Овцы в стойлах провожают нас притупленными взглядами, встряхивая грязную шерстку, а местные детишки, играющие с чучелом из сена, смеются и выкрикивают что-то нам вдогонку.

— Лея, я чувствую, что это твой шанс, что все получится! — все также радостно трепещет братец, волоча меня за собой. На горизонте показался одинокий амбар — там лечили всех раненных и простуженных. Вокруг лечебницы толпились стройные ели, а сзади густились кусты смородины.

Мой брат чуткий, не лишенный сострадания человек, и обладает внеземной любовью к людям, видимо ко всем, кроме меня. Я устало закатываю глаза и перестаю сопротивляться, понимая, что если у Кая произошло наитие, то его уже не остановить. Послушно захожу через деревянную арку дверей и вижу рядок пустых коек. Только одна кровать была занята телом — она стояла в самом конце, завешенная шторкой, висящей на истонченной веревке.

— Ты нарочно оттащил его подальше, да? — задаю вопрос я, понимая, что авантюра брата была тщательно спланирована. Он натянуто улыбается и, осматриваясь позади нас, прикрывает двери лечебницы.

— Никто не должен видеть, правильно? — лукаво ухмыляясь лепечет брат и ступает в сторону бедного Бернальда, которого мы используем как подопытную крысу. Не знаю, с чего в брате обострилась эта чуйка, но его решительный настрой передается и мне — я уже сама начинаю верить в маломальскую долю успеха.

Мы подходим к койке, и Кай отдергивает шторку в бок. Бернальд лежал с закрытыми глазами, по его плотным щекам выступали грозди пота. Обросшая пористыми кудрями грудь плавно вздымалась, когда приоткрытые губы всасывали пропитавшийся влагой и деревом воздух. Крупное плечо было замотано свежими повязками, на которых все равно расплывались размашистые пятна крови.

— Кто хоть его так потрепал? — спокойно спрашиваю я, присаживаясь на табуретку, что стояла рядом.

— Ничего страшного не случилось, летел с дерева и содрал себе плечо, — спокойно отвечает Кай, а я лишь морщусь, представляя, как грубая кора въедается в кожу. Удивительно, как его череп не раскололся при падении с высоты в тридцать футов. Интересно, что он забыл на дереве.

Брат подходит ближе и начинает снимать повязки; ткань крепко прилипла к глубоким порезам, отчего слои неважно отходили от кожи. Чем ближе Кай подбирался к ране, тем ощутимее вставал смрад загустевшей крови. Я никогда не скрывала, что боюсь крови. Меня бросает в жар от одного лишь вида, чего уж говорить про этот тяжелый свинцовый запах, который от нее исходит. За Пламенными, к слову, подобного страха не наблюдалось: они могли копаться во внутренностях с тем же спокойствием, что дети копались в песочнице.

Пока я рассматривала стоящий у койки комод с тазом свежей воды, на краях которого свисала куча тряпок, не заметила, как Кай полностью открыл для меня рану Бернальда и в ожидании уставился на мое лицо. Брат закусывал губу в предвкушении, но я не могла разделить с ним того же восторга. Сперва меня покачнуло от вида багровой дыры с прорезью волокон мяса почти во все плечо вплоть до локтя, потом затошнило от запаха. Я сглотнула, пытаясь остудить свой пыл; мои колени почти подкосились, когда из раны просочилось больше крови. Я посмотрела на брата, ожидая, что он поможет провести мою силу.

— Главное — не торопись, почувствуй в себе исцеление и представь, что ты живое лечащее пламя, — размеренно молвит Кай, поглядывая то на меня, то на руку пострадавшего. Брат поднимает свою ладонь и аккуратно прикладывает палец к поврежденному участку в районе локтя. Кай коснулся его пальцем, и подушечка заиграла приятным свечением, под которым пара дюймов от всей раны начала заживляться: сначала полностью остановилось кровотечение, затем появилась неприятная корочка тухло-желтого оттенка, а после просочилась кожа, затянувшая островок раны. Пускай я и видела исцеление множество раз, сейчас все равно удивлялась, как в первый. Дыхание невольно застревало в груди, пока сердце в тягучем волнение колыхалось о ребра. Мой брат медленно убирает свою руку, и вместе с тем пропадает свечение, и все волшебство, что приятным напряжением повисло в воздухе. Он смотрит на меня, терпеливо выжидая, когда я повторю его движения и вылечу оставшуюся рану целиком.

Я закрываю глаза и плотно сжимаю челюсти, на что мне сразу прилетает его тихое «Расслабься!», и я тут же выдыхаю полной грудью. Я поднимаю ладонь и подвожу ее ближе к ране — между мной и плечом Бернальда оставались считанные дюймы. Стараюсь унять дрожь в конечностях и вскоре у меня получается расслабить тело — параллельно из раза в раз повторяю наставления Кая. Как он и говорил: представляю себя лечащим пламенем, стараюсь ощутить в себе исцеление, но ничего не происходит. Кай сосредоточенно смотрит на мою руку и смиренно ожидает, когда появится свечение, но тщетно. Я трясу ладонь, давая себе время отдохнуть, а после снова пробую исцелить рану. С губ слетел раздраженный вздох. К счастью, брат на меня ничуть не давит, если не считать его стянутые в напряжении губы. Спустя мгновение у меня получается войти в поток — каждая мышца в теле расслабляется, мои жилы наполняет приятное тепло. Я вдруг чувствую себя искрой, безмятежно рассекающей клубни воздуха, сердце накрывает лавиной жара — незнакомая сила бежит по моим венам словно наперегонки с кровью. В следующий момент мою грудную клетку припекла яркая вспышка, больше напоминающая взрыв. Но этот взрыв не был смертоносным, он напоминал что-то радостное, сравнимое с тем неудержимым восторгом, когда в детстве тебе дарят желанную игрушку, и ты начинаешь прыгать от счастья. На моих губах появляется легкая улыбка, глаза все еще прикрыты — я будто не в своем теле вовсе. Прихожу в себя, когда уши пронзает громкий крик брата, и когда навязчивое свечение забирается под закрытые веки.

— ЛЕЯ, ТЫ ГОРИШЬ!

Я распахиваю глаза и, подобно Каю, вскрикиваю от увиденного: моя рука загорелась языком пламени, и оно норовило перепрыгнуть на плечо спящего Бернальда. Я визжу еще громче и начинаю дергать рукой, как сумасшедшая, пока мой брат хватает таз с водой и мгновенно тушит огонь на теле мужчины. С тревогой понимаю, что не чувствую боли ожога. Кай испуганно смотрит на меня, когда осознает, что вода в тазике была потрачена на Бернальда, и потушить меня нечем, но... Мы оба смотрим на мою целую и невредимую кисть. Кай трясется, попутно разглядывая меня с непониманием, с кричащим вопросом в глазах, ответа на которого у меня не было. Он отворачивается и начинает залечивать Бернальда. Сутулится над его телом, пока я продолжаю пялиться на свою руку. Мой лоб пробила холодная испарина; я делаю пару мелких шагов ближе к Каю, наблюдая, как его дрожащие ладони вновь наливаются светом и лечат не только рану от падения, но и ожоги, оставленные мной накануне. Грудь пружинит от рванных вздохов. Я не знаю, куда себя деть, и молча жду, когда Кай излечит Бернальда и поможет мне разобраться с этим балаганом.

Я помню, как наслаждалась расцветшим внутри пламенем, как с усладой принимала ползающие по костям искры, но тогда я не представляла, что это доброе чувство может вылиться в пожар. Откуда появился огонь, почему я цела, невзирая на то, что моя рука взаправду горела у меня на глазах... Из-за пробравшего разум испуга мои глаза начинает щипать от подступающих слез. Сгорбившийся силуэт брата расплылся, рыжий затылок превратился в невнятную кляксу. Я попятилась назад, не отрывая взгляда от мутных очертаний коек и чувствуя, как запах гари дерет легкие.

Я побежала из лечебницы со всех ног.

Все оставшийся день прошел, как у тумане. Я смутно помнила, как вылетела через арку дверей и неслась вперед, не понимая, куда спрятаться от самой себя. Я бежала по тропе, что огибала скромные деревянные дома, пробежала кузницу — тогда я отшатнулась от вони раскаленного металла, что вернула меня в недавние воспоминания о горящей руке. Резко свернула налево, где обрывалась линия поселения; вскоре крайний домик семьи Кастеров оставался позади. Сквозь тонкие стволы ели виднелась зеленая опушка леса, невысокая, плавно стекающая к подножью своры сосен. Она была достаточно далеко, мягкое покрывало нефритовой травы томно мерцало под ненастным небосводом точно далекая звездочка, скрытая за дымчатым облаком. Поселенцы смотрели на меня с беспокойством, когда я выбегала за пределы Хаула, кто-то даже пытался меня окрикнуть. К глазам липли пятна от майского солнца — оно нещадно слепило взор, пускай колючие кроны елей пытались меня от него спрятать. Тело подрагивало подобно дубовым листьям на ветру, что махали мне откуда-то справа. Мои ноги начали болеть; я и не заметила, как выбежала из зарослей елей, как остались далеко позади и без того едва заметные фасады изб. Черный лес умело играл с людьми в прятки. Он, точно живое создание, дурил головы лабиринтами тропинок, из-за чего человек мог потеряться на ровном месте. Поэтому вскоре я с беспокойством понимаю, что не вижу дорожки к нашему поселению — лес снова укрыл его в зеленых объятиях. Я останавливаюсь, уже будучи на опушке леса, когда мои ноги начали увязать в смеси невысокой травы, мха и комков грязи на выступе перед другой частью леса, уходящей на запад. Я осматриваюсь по сторонам, не видя ничего, кроме однотипных елей, кустов и мутных столбов света. Учащенно моргаю, когда кручусь вокруг, пытаясь понять, как возвращаться домой — пускай туда я не торопилась. Сбившиеся дыхание нещадно царапало глотку. Страх перед огнем незаметно стих, даруя моему встревоженному сердцу покой. Я находилась в глуши Черного леса, но здесь мне куда спокойней, чем в лечебнице подле Кая. Тишина вокруг по обыкновению стояла нерушимо: не пели птицы, не стрекотали кузнечики, словно обитатели леса покинули родные просторы. Я давно заметила, что в Черному лесу было на странность тихо, не так, как в других лесах.

Я оперлась руками о колени и согнулась пополам, пытаясь отдышаться. Резко вспоминаю мгновение, когда моя рука горит, и этот смертоносный жар переходит на тело Бернарда. Я жмурюсь, и мои пальцы начинают подрагивать от подступившей злости. Если бы я не пыталась лечить людей, все было бы хорошо. Если бы я не считала себя Пламенной, если бы моя семья не считала меня таковой, все было бы нормально. Это не мое предназначение — я делаю только хуже. Радует, что деревянные стены лечебницы не успели загореться — я бы сбросились с обрыва, если б огонь покрыл все домики Хаула по моей вине.

На ослабевших ногах иду ближе к опушке, прямиком к краю, чтобы отдохнуть — прыгать пока не собираюсь. Да и высота здесь была смешная, даже лодыжку вывихнуть не получится. Я присаживаюсь на траву, совсем не жалея светло-коричневый подол туники— моя одежка и без того не отличалась опрятностью— и свешиваю ноги с невысокого обрыва. Пару секунд я тереблю край рукава и еще пару секунд поглаживаю повязку на своем глазу. Пытаюсь насладиться тишиной, позволяя легкому сквозняку играться с медными локонами. Распущенные волосы лежали на спине непослушной волной.

Умиротворение, в которое меня погрузила лесная тишь, продлилось недолго. Ее покой нарушило болезненное сопение человека, а может, и дикого зверя. Внезапный и нежданный звук застрял в моих ушах. Пальцы вцепились в землистую мякоть, и та забилась под ногти. Сопение медленно переросло в хриплый стон — такой испускают умирающие люди, не звери. Я начала прислушиваться, чтобы понять, откуда оно исходит, и все прояснилось, когда мужской голос прозвучал снизу, под опушкой леса, на краю которой я сидела.

Осторожно, стараясь не делать резких движений, я выглядываю под себя — моя голова вытягивается вниз, любопытно возвышаясь над лежащим внизу телом, а глаза округляются, когда среди беспорядка из толстых веток, кустов и торчащих сорняков я вижу мужчину. Он лежит, почти не двигаясь, пока его рука закрывает широкую рану в боку — на этом месте алеет кровавое озеро. Его побледневшее лицо покрылось испаринами, веки подрагивали, как и тонкая полоса губ — если бы не дрожащие черты, я бы вовсе подумала, что он мертв. Я смотрела на него и осознавала две вещи: он чужак, и он явно умирает.