Краеугольный

Глава 1

Телефон зазвонил в 3:17. Я запомнила цифру — привычка.

Лаки шевельнул хвостом и не проснулся. Рыжий кот моей матери, оставленный мне на время её поездки в Хайфу. Четыре года. До сих пор не привык, что я не она.

Номер на экране не определился. Скрытый вызов. В Тель-Авиве так звонят либо из больницы, либо когда у тебя проблемы.

— Доктор Бен-Шахар?

Голос мужской. Акцент — швейцарский немецкий с арабской гортанностью. Такое сочетание бывает у детей дипломатов. Или у людей, которые учили языки по необходимости, а не по желанию.

— Смотря кто спрашивает.

— Человек, у которого есть артефакт. Мне нужна аутентификация. Срочно. Двадцать пять тысяч евро.

Двадцать пять тысяч. За двое суток работы.

Я села на кровати. Лаки поднял голову, посмотрел, оценил — угрозы нет, хозяйка просто идиотка, которая отвечает на звонки в три ночи — и закрыл глаза обратно.

— Что за артефакт?

— Курьер доставит кейс в девять утра. Внутри инструкция. Вы работаете одна. Никаких лабораторий Управления древностей. Никаких публикаций. Если условия подходят — вы узнаете всё, что нужно для работы. Если нет — курьер заберёт кейс обратно.

— Я не работаю с краденым.

Пауза. Пять секунд. Я считала.

— Доктор Бен-Шахар. Артефакт не имеет владельца. Поэтому его нельзя украсть.

Отбой.

Я положила телефон на тумбочку. 3:19. Лаки снова спал. За окнами Флорентин — район старых мастерских и новых баров — возвращался к тишине после ночной смены. Где-то на улице Яффо проехал мусоровоз.

Я не легла. Налила воды из-под крана. Выпила стоя.

Артефакт без владельца.

В моей практике это означало одно из трёх: спорная территория, частная коллекция без документов, либо находка, которой официально не существует. Все три пахли плохо. Но двадцать пять тысяч за двое суток — мой текущий доход за полгода консультаций по страховым случаям.

Я открыла ноутбук. Почта: спам от конференции в Хайфе. Счёт за электричество. Письмо от матери — «Лаки привет, надеюсь ты его кормишь». Я не ответила.

Спать не хотелось.

Я включила кофеварку. Открыла окно. Флорентин пах жасмином и выхлопными газами. На подоконнике — штангенциркуль, старый Mitutoyo, ещё отцовский. Отец купил его в Берлине в семьдесят восьмом, когда стажировался в Институте Макса Планка. В восемьдесят втором его не стало — Ливан, долина Бекаа. Мне было четыре. Циркуль остался.

Я взяла его в руки. Холодный металл. Пружина всё ещё держит. Отец говорил: «Инструмент либо точный, либо мёртвый». Он был археологом из Львова, приехал в Израиль в семьдесят третьем — excavate the past, как он выражался на своём английском с украинским акцентом. Мать смеялась: «Копаться в прошлом — это не профессия, это диагноз». Сама она никогда не копалась. Но знала больше, чем говорила.

Я убрала циркуль в чехол. Кофе был готов. Четыре ложки на чашку. Такой же чёрный, как небо над Флорентином в четыре утра.

Я села к столу. Открыла старые файлы — не для работы, для времени. Дело об оссуарии Иакова лежало в папке «Закрыто». Я не пересматривала его три года. Не было смысла. Надпись «Иаков, сын Иосифа, брат Иисуса» была подлинной — я доказала это палеографически, геохимически и стратиграфически. Но политика важнее палеографии. Директор Управления получил звонок из канцелярии премьер-министра. Я получила приказ отозвать экспертизу. Я отказалась. Через неделю моя должность была «оптимизирована».

С тех пор — частные консультации. Страховые случаи. Студенческие практикумы в Хайфском университете. Всё, что угодно, только не государственные грифы. Двадцать пять тысяч евро за двое суток — цена моего возвращения в профессию. Или цена моей ошибки.

В девять утра в дверь позвонили.

Курьер — молодой друз в кожаной куртке. Тёмные очки, несмотря на утро. Молча протянул планшет: подпись, отпечаток пальца. Я приложила палец к сканеру. Он кивнул, вышел в коридор и вернулся с алюминиевым кейсом. Размером с небольшой чемодан. Серебристый, без маркировки, два кодовых замка.

— Код? — спросила я.

— В инструкции.

Он развернулся и ушёл. Не попрощался. Шаги стихли на лестнице через восемь секунд.

Я закрыла дверь. Заперла на задвижку. Положила кейс на обеденный стол. Лаки запрыгнул на стул, понюхал воздух — алюминий, пластик, что-то ещё — фыркнул и ушёл в спальню. Котов не обманешь.

Вскрыла конверт, приклеенный скотчем к внутренней стороне крышки.

«Код 1: 3-0-0. Код 2: 4-8-0. Внутри ложемент. Предмет не извлекать без перчаток. Срок — 48 часов. Телефон для связи указан на конверте. Не звонить раньше срока.»

Я набрала код. Замки открылись с тихим металлическим щелчком.

Внутри — пенопластовый ложемент серого цвета. И в нём — человеческий череп.

Без нижней челюсти. Свод, лицевая часть, височные кости — всё целое. Цвет — желтовато-коричневый, с тёмными пятнами в местах соприкосновения с почвой. Минерализация средняя. Кость плотная. Не реплика. Не гипс. Настоящий.

Я надела перчатки. Медицинские, нитриловые. Извлекла череп из ложемента.

Вес — 640 граммов. Мужской. Первое, что бросается в глаза — отверстие в левой теменной кости. Квадратное сечение. Примерно восемь на восемь миллиметров. Края ровные, с характерным сужением книзу — предмет вошёл сверху и оставался в кости достаточно долго, чтобы оставить след коррозии. Кованый гвоздь. Римская технология.

Я положила череп на микроскопный столик. Включила верхний свет.

На внутренней стороне свода — гравировка. Тонкая, но уверенная линия. Буквы. Не иврит — квадратное арамейское письмо. Три знака.

Я сфотографировала. Увеличила на экране.

קפא

Читается как «Кефа». С иврита и арамейского — «камень».

Я выключила микроскоп. Сняла перчатки. Налила себе ещё кофе. Холодный.

Надпись на внутренней стороне черепа. Не на лбу — внутри. Там, где её мог прочитать только тот, кто держал череп в руках. Не подпись владельца. Инструкция. Или метка.

В лабораторной практике я видела гравировки на костях. Обычно — номера дел, нанесённые археологами XIX века. Иногда — имена, выцарапанные солдатами на рёбрах врагов. Но арамейское квадратное письмо I века на внутренней стороне черепа — такого не было никогда.

Кто-то держал этот череп в руках. Кто-то знал, что делает. И вырезал слово, которое пережило Рим, Храм и две тысячи лет.

Я села за стол. Открыла протокол. В графе «предварительная идентификация» поставила прочерк. Затем дописала в примечаниях: «Гравировка на внутренней стороне свода — квадратное арамейское письмо, три знака, значение: камень». И закрыла протокол.

Работа есть работа.

Лаки вернулся в спальню. За окном — фургон курьерской службы, доставка воды в офис напротив. Четвёртый этаж, окно с кондиционером. Каждое утро в одно и то же время. Город жил своей жизнью, не зная, что у меня на столе лежит череп с арамейской гравировкой.

Я проверила замок на двери. Задвижку. Цепочку. Открыла ящик стола — «Глок» на месте. Закрыла.

Привычка. Выработалась после того, как меня уволили. Тогда звонили молча. Приходили без предупреждения. Оставляли записки в почтовом ящике. Ничего криминального — просто люди, которым не понравилась моя экспертиза. Они хотели, чтобы я знала: моё мнение услышали. И запомнили.

Первые четыре часа — фенотипирование.

Тридцать два промера краниометрии: длина, ширина, высота свода, скуловой диаметр, высота лица, угол лицевого профиля, форма глазниц, форма носового отверстия. Черепной указатель 74,3 — долихокрания. Лицо узкое, высокое. Глазницы прямоугольные. Носовое отверстие средней ширины. Средиземноморский тип. Мужчина. Тридцать — тридцать пять лет на момент смерти.

Левый височный шов закрыт аномально. Краниосиностоз. Асимметричное давление на мозговые оболочки. Человек жил с хронической головной болью. Перманентной. С детства. Каждый день.

Я записала в протокол: «Признаки краниосиностоза левого височного шва. Предположительно мутация FGFR2 или TWIST1. Требуется генетическое подтверждение».

Кофе кончился. Я сварила ещё.

Лаки пришёл проверить. Посмотрел на череп. На меня. Сел у холодильника.

— Чуть позже, — сказала я.

Лаки не поверил ни единому слову.

Образцы. Скальпель, стоматологический бор, пинцет.

Микрочастицы из отверстия в теменной кости. Три пробы. Масс-спектрометр, газовая хроматография, ДНК.

Масс-спектрометр — сорок минут. Кальцит, доломит, кварц. Соотношение изотопов стронция 87/86 — 0,7082. Иерусалимский известняк формации Бирия. Тот же камень, из которого вырублены гробницы за городской стеной. Я видела этот профиль раньше — раскопки в Акелдаме.

Газовая хроматография — ещё сорок пять минут. Феруловая кислота. Альфа-амирин, бета-амирин. Ладан. Фенантрен, ретен — продукты пиролиза смирны. Погребальные благовония I века.

Я сняла очки. Потёрла глаза.

Данные говорили: череп пролежал в иерусалимской земле две тысячи лет. Похоронен с ладаном и смирной. Пробит римским гвоздём. Помечен словом «камень» на арамейском.

Мне нужен был радиоуглерод.

Ави Коэн. Бывший коллега по Управлению древностей. Единственный человек в Тель-Авиве, у которого есть доступ к ускорительному масс-спектрометру в нерабочее время.

— Две тысячи шекелей, — сказал он. — И ты никогда не говоришь, откуда образец.

— Идёт.

Ави занимает должность заведующего лабораторией с 2004 года. Его не интересует наука. Его интересует пенсия в шестьдесят семь. За две тысячи он сделает анализ без записи в журнале. За три — забудет, что видел образец. За пять — забудет, что видел меня.

Он позвонил в 17:43.

— 1930 плюс-минус тридцать лет.

Я пересчитала в уме. 2017 минус 1930. Плюс-минус тридцать.

— 30–70 годы нашей эры, — сказала я.

— Ты спросила — я ответил.

Короткие гудки.

Последний тест. ДНК.

Портативный термоциклер. Набор праймеров: SRY, галлогруппы Y, мтДНК, аутосомные регионы. Образец — дентин из корневого канала третьего моляра.

Три часа на выделение. Час на амплификацию. В 22:10 термоциклер пискнул.

SRY положительный. Мужчина. Y-хромосома — галлогруппа J2. Ближневосточная. Характерна для Леванта I века. МтДНК — галлогруппа H. Тоже ближневосточная.

Аутосомные маркеры. FGFR2 — мутация, подтверждающая краниосиностоз. И ещё один маркер. FOXP2. Не loss-of-function, как при классической речевой диспраксии. Gain-of-function. Аллель, вызывающий гиперактивацию зоны Брока.

Я смотрела на экран.

Гиперактивация зоны Брока. Неспособность подавлять речь. Отсутствие внутреннего фильтра. Человек не может молчать.

Я знала этот вариант. Я видела его раньше. Пять лет назад — частная лаборатория в Хайфе. Но сейчас не время. Я отложила сравнение — один аллель, вероятность случайного совпадения в популяции Леванта: один к тысяче двести. Без полногеномного секвенирования — шум.

Я переключилась на следующий тест — сравнительный анализ аутосомного профиля с базой древней ДНК.

Доступ к архиву Управления древностей ещё работал. Пароль не сменили. Отдел, в котором я работала семь лет, пока одна экспертиза не перечеркнула всё. Оссуарий «Иаков, брат Иешуа» — известняковый ящик I века, найденный в Восточном Тальпиоте. Моя экспертиза показала подлинность надписи. Моё начальство показало мне дверь. Политика. Я была недостаточно гибкой.

Я загрузила профиль.

Система сравнивала сорок минут.

Одно совпадение.

Образец из архива артефактов, оцифрованных в 2012 году. Инвентарный номер: TD-1978-014. Ткани. Лён. Следы гемоглобина. Происхождение: Турин, капелла Сакра-Синдоне. Плащаница.

Совпадение по редкому маркеру резус-фактора. Вероятность случайности: 0,003%.

Я закрыла ноутбук. Налила воды. Рука не дрожала. Я посмотрела на неё — нет. Не дрожала.

Лаки спрыгнул с подоконника. Потёрся о ногу.

— Это не просто череп, — сказала я коту.

Лаки зевнул.

Я перебрала в уме то, что знала. Мужчина, 30–35 лет, казнён в Иерусалиме между 30 и 70 годом. Мутация FOXP2. Краниосиностоз. Римский гвоздь. Надпись «камень» на внутренней стороне свода. Совпадение с образцами плащаницы — три тысячных процента.

Шесть пунктов. Каждый по отдельности — не более чем странность. Вместе — картина, которую я не хотела рисовать.

Я закрыла протокол. Открыла сейф. Убрала образцы.

У меня нет веры. У меня есть штангенциркуль, термоциклер и двадцать лет опыта. Данные — вот что имеет значение. А данные говорили: этот человек жил с болью, не мог молчать и был убит.

Я встала из-за стола. Подошла к окну. Флорентин спал. Уличные фонари на Абулафии гасли один за другим — автоматика, настроенная на время восхода. В квартире напротив горел свет — там жила семья эритрейцев, муж работал в ночную смену на складе. Я смотрела на их окно минуту. Потом вернулась к столу.

Было 23:48. Сорок пять часов с момента звонка. Я набрала номер с конверта.

Длинный гудок. Второй. Третий. Автоматический голос, иврит, английский, арабский: «Абонент не существует».

Я перезвонила.

«Абонент не существует».

Ещё раз — с городского.

«Абонент не существует».

Номер, который перестал существовать через час после доставки. Я отключилась и посмотрела на череп. Он лежал под лампой — жёлтая кость в жёлтом свете. Гравировка на своде была обращена к потолку. Три буквы. Тот, кто нанял меня, знал, что я найду. И знал, что я не смогу промолчать о том, что нашла.

Клиент растворился в воздухе. Заказ, курьер, кейс, череп, надпись — и тишина. Молчание на том конце провода весомее любого «спасибо за работу».

Я открыла ящик стола. «Глок-26» — подствольный, девять на девятнадцать. Лицензия действовала. Я не стреляла из него три года. Достала. Проверила обойму. Полная. Дослала патрон. Положила на стол.

Череп — в кейс. Жёсткий диск — в рюкзак. Деньги — восемьсот евро из конверта под половицей.

Выключила верхний свет. Оставила настольную лампу. Время: 23:51.

Я села в кресло. Закрыла глаза.

Через шесть минут — звук.

Щелчок замка.

Кто-то вставил ключ в замочную скважину. С той стороны. Не отмычка. У них был дубликат.

Я открыла глаза.

Три секунды на решение. Кейс, жёсткий диск, ноутбук, пистолет. Всё.

Пожарная лестница. Окно спальни во внутренний двор. Я смазала петли в прошлом месяце. Окно открылось без звука.

Три пролёта вниз. Бетон. Мусорные баки. Запах апельсиновой гнили и кошачьей мочи.

Сзади — шаги на лестнице. Тяжёлые. Без фонариков. Идут в темноте. Привыкли.

Я перемахнула перила. Брезент смягчил удар. Левая ладонь по железному краю — порез. Тёплая кровь. Три сантиметра. Я зажала рану и побежала.

Переулок за Абулафией. Круглосуточная прачечная. Сменщик дремал над автоматом — голова на груди, наушники. Я села на пластиковый стул. Поставила кейс между автоматами восемь и девять.

В окне моей квартиры зажёгся свет.

Я считала.

Один. Два. Три — они в спальне. Четыре. Пять. Шесть — гостиная. Семь. Восемь. Девять — у стола. Десять.

Черепа нет.

Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Шкаф. Кровать. Ящики.

Шестнадцать — свет погас.

Ещё полторы минуты. Трое вышли из подъезда. Высокий, широкоплечий — походка военная. Двое помельче. Сели в чёрный седан без номеров. В сторону Яффо.

Я не выходила десять минут. Промыла порез в туалете прачечной. Перемотала бумажным полотенцем. Индус не проснулся.

В 0:34 — такси. Пожилой йеменец с чётками на зеркале. Посмотрел на меня — женщина, ночь, алюминиевый кейс, окровавленное полотенце. Ничего не спросил. В Тель-Авиве уважают тех, кто не задаёт вопросы.

— Аэропорт Бен-Гурион.

Я достала телефон. Набрала номер, который не набирала семь лет.

— Pronto?

— Отец Риччи.

— Maya? — голос поднялся на полтона. — È veramente tu? Dio mio. Ты знаешь, который час?

— В Риме почти полночь. Вы не спите. Вы никогда не спите.

Пауза.

— Что случилось?

— Я лечу в Рим. Мне нужна ваша лаборатория.

Восемь вдохов в трубке.

— Tu sei pazza, Maya. — И тише: — Я встречу тебя.

— Спасибо, падре.

Я отключилась.

За окном такси — огни Аялона. Ночное шоссе. Бетон, стекло, реклама мобильной связи. Лаки остался в квартире — мать приедет через два дня. Ключ под ковриком.

На коленях — алюминиевый кейс. В кейсе — череп. Мужчина. Тридцать три года. FOXP2. Римский гвоздь. Слово «камень» на арамейском.

Я не знала, чей это череп. Но данные вели в Рим. И я поехала.

Водитель включил радио. Арабский поп-канал. Песня про любовь на пляже в Яффо. Припев повторялся каждые сорок секунд.

Порез пульсировал в такт сердцу. Кровь остановилась. Края раны ровные. Шрам будет.

Я закрыла глаза.

Вспомнила экран термоциклера. FOXP2. Gain-of-function. Тот самый аллель. Пять лет назад — кабинет в Хайфе, женщина в белом халате: «Технически это не болезнь. Это особенность. Зона Брока гиперактивна. Фильтр отсутствует. Вы не можете не говорить правду.»

Я тогда рассмеялась. Двадцать лет мне говорили: «Ты невыносима. Почему ты не можешь промолчать?» Ответ был в гене. В белке из семисот семидесяти одной аминокислоты.

Мать сказала: «В нашей семье все женщины такие. Просто ты — крайний случай.»

Я не спросила, что значит «все женщины». Не спросила, откуда это.

Теперь я везла в кейсе череп человека с той же мутацией. Тот же белок. Та же неспособность молчать.

Совпадение. Вероятность — один к тысяче двести. Без полного генома — шум. В Риме у отца Риччи есть секвенатор.

Я открыла глаза.

Водитель выключил радио. Остался только шум шин по бетону и гул самолётов над головой — A330 заходил на посадку.

Я достала телефон. Нашла номер матери. Палец завис над кнопкой вызова.

Что я ей скажу? «Мам, я улетаю в Рим с человеческим черепом в алюминиевом кейсе, за мной охотятся трое с дубликатом ключа от квартиры, и у меня FOXP2, как у него. Как у тебя. Как у всей нашей семьи. Помнишь, ты говорила про Мирьям из Магдалы? Расскажи подробнее.»

Я убрала телефон. Не сейчас.

Терминал 3. Белый бетон. Самолёты взлетали каждые девяносто секунд. Билет на ближайший рейс — «Эль-Аль», 5:45. Кейс — ручная кладь. На контроле — ни одного вопроса: алюминий не звенит, а у израильской безопасности другие приоритеты.

Я расплатилась с таксистом. Сорок два шекеля. Пересчитала евро. Восемьсот.

Кейс оттягивал руку. Три килограмма двести граммов. Не тяжело. Но вес был не в мышцах.

Кофе в автомате. Чёрный. Горячий. Я села у выхода B-12. Пассажиры спали на стульях — туристы, бизнесмены, священник с бородой, читающий молитвенник. Рим. Фьюмичино. Кастель-Гандольфо.

Отец Риччи ждал.

Врезка 1. Иосиф (Синедрион)

Иерусалим. Четырнадцатое нисана.

Иосиф из Аримафеи стоял в зале совета и смотрел на свои руки.

Руки были чистые. Сухие. Руки землевладельца — не земледельца. Пальцы в чернилах от вчерашнего договора на поставку оливкового масла в Кесарию. Ногти подрезаны. Без колец.

Он поднял глаза.

Каиафа говорил. Голос первосвященника — ровный, почти монотонный. Смерть. Передать Пилату. Смерть. До захода солнца. Смерть. Потому что завтра Песах. Смерть. Потому что иначе волнения. Смерть.

Семьдесят два голоса в зале. Иосиф знал счёт заранее. Каиафа собрал голоса вчера. Большинство в кармане.

Он посмотрел на Никодима — через два ряда. Никодим сидел прямой, как копьё. Не голосовал. Просто сидел. Его молчание было громче любого «нет».

Иосиф думал о том, что они оба — члены Синедриона. И оба — тайные ученики того, кому сейчас выносят приговор.

Очередь дошла до Иосифа.

Он поднял руку.

«За».

Каиафа не посмотрел в его сторону. Иосиф проголосовал с большинством — как всегда. Как когда утверждали пошлину на кесарийскую шерсть. Как когда обсуждали ремонт Храма.

Только на этот раз его голос значил смерть.

Иосиф опустил руку. Посмотрел на пальцы в чернилах. Попытался вспомнить, что он чувствовал пять минут назад. Не вспомнил.

Заседание закончилось в полдень. Солнце стояло высоко. Пыль на улицах. Запах жертвенного дыма из Храма — резали пасхальных агнцев. Кровь стекала по камням жертвенника.

Иосиф вышел из зала совета. Прислонился к колонне портика.

Его тошнило.

Он опустил глаза на свои руки. Пальцы в чернилах. Через сутки эти руки будут заняты другим делом. Каким — он ещё не позволял себе думать. Но знал.

Никодим вышел следом. Встал рядом. Не сказал ни слова.

Двое тайных учеников стояли у колонны портика в полдень четырнадцатого нисана и смотрели, как солнце поднимается над Храмом.

До заката оставалось девять часов.

До Песаха — тринадцать.

Продолжение следует: Глава 2. Рим

Глава 2

Фьюмичино в пять утра. Бетон, стекло, запах авиационного керосина и эспрессо из автомата. Пассажиры римского рейса текли к выходу мимо меня — туристы с чемоданами на колёсиках, монахиня с пластиковым пакетом, двое карабинеров с автоматами. Я стояла у выхода D, стараясь не выделяться, — женщина тридцати восьми лет, с одним рюкзаком и алюминиевым кейсом у левой ноги. Ничего особенного. Тысячи людей проходят через Фьюмичино каждый день. Но у них в кейсах — образцы, документы, сменная обувь. У меня — человеческий череп с квадратным отверстием в теменной кости.

Денег — семьсот пятьдесят восемь евро. Порез на ладони перевязан, уже не пульсирует, но при резком движении напоминает о себе — тупая боль, как от старого шрама. Я заклеила его пластырем в самолёте. Стюардесса предложила помощь. Я отказалась. Сказала, что порезалась о консервную банку. Она поверила — консервные банки режут чаще, чем охотники за артефактами.

Телефон из Тель-Авива я выбросила на заправке у Беэр-Шевы. Разломила пополам, сим-карту согнула до хруста, бросила в мусорный бак за туалетом. Водитель автобуса — пожилой марокканец с лицом, похожим на печёное яблоко — смотрел на меня в зеркало заднего вида все двадцать минут, пока мы ехали от тель-авивской автостанции до Беэр-Шевы. Я вышла на заправке «Пас Газ», купила воду, сэндвич с тунцом и новую сим-карту за пятьдесят шекелей. Телефон — Nokia 105 из ларька «Шук а-Кармель», заряженный аккумулятор, зарегистрирован на вымышленное имя. В Тель-Авиве такие покупают таксисты-палестинцы — чтобы израильские спецслужбы не прослушивали переговоры с родственниками в Рамалле. Продавец не спросил имени. Только спросил, нужен ли чехол. Я сказала — нет. Чехлы не спасают от прослушки.

Отец Маттео Риччи появился через двенадцать минут после приземления. Я узнала его раньше, чем он меня, — по походке. Быстрый шаг, короткая сутана развевается на ходу, голова наклонена вперёд — как будто он всё ещё идёт по коридору Еврейского университета на лекцию и опаздывает на три минуты, а студенты уже расселись и достали конспекты.

Он почти не изменился за семь лет. Сухой, подвижный, в очках с толстыми линзами, за которыми глаза казались больше, чем есть. Портфель из вытертой коричневой кожи — тот самый, с которым он ходил на лекции в Иерусалиме, когда я была аспиранткой. Единственное отличие — седина. Раньше она была солью в чёрном. Теперь — соль без перца.

Он остановился в трёх метрах. Посмотрел на меня. На кейс. Снова на меня — тем особенным взглядом, которым смотрят на человека, только что совершившего опасную и, возможно, непоправимую глупость. Но при этом — правильную глупость. Единственно возможную.

— Tu sei pazza, Maya. Совершенно безумна. — И без паузы: — Именно поэтому я тебе верю.

Ни объятий, ни расспросов. Семь лет не виделись. Иезуитская школа: эмоции не демонстрируют. Их предъявляют действиями. Приехал в пять утра — значит, важнее ничего нет. Взял мой рюкзак. Развернулся и пошёл к выходу — быстро, не оглядываясь. Я подняла кейс и пошла следом.

— Как ты прошла контроль с кейсом? — спросил он уже на ходу.

— Как ручную кладь. Алюминий просвечивается. Внутри кость. Череп без нижней челюсти — на рентгене видна пустая глазница, но таможенники смотрят на оружие и наркотики. Кость их не интересует.

— А служебные собаки?

— Ладан — не взрывчатка. Собаки реагируют на тротил, аммонал, пластит. Ладан и смирна — органика. Пахнут как церковь, а не как бомба.

— А если бы спросили, что внутри?

— Сказала бы: археологический образец для экспертизы. У меня есть лицензия Управления древностей. Просроченная на три года — но таможенники в аэропорту не проверяют сроки действия. Они проверяют, не везёшь ли ты кокаин в слепке челюсти неандертальца.

Он коротко хмыкнул — не то смешок, не то одобрение. Распахнул дверь к терминалу.

У входа стояла его машина — Fiat Multipla, синий, с вмятиной на левом крыле и царапиной вдоль правого борта. Священник на Фиате — итальянский архетип, только этот экземпляр был не просто священником. На заднем сиденье — стопка астрофизических журналов, стальной термос и картонная коробка с лазерным коллиматором для телескопа. На приборной панели — чётки, обмотанные вокруг зеркала заднего вида, и пластиковая фигурка Галилея с подвижной головой. Машина пахла кофе и мелом — как школьный кабинет физики в старой хайфской гимназии.