Краеугольный

Глава 7. Коллектор

К утру я приняла решение, которое Риччи не понравилось.

— Хватит бегать, — сказала я. — Трое суток мы уходим, прячемся, меняем квартиры. Он всё равно нас находит. Значит, у него ресурс, которого нет у нас, и в этой игре мы всегда на шаг позади. Я хочу поменять правила. Я хочу встретиться с ним сама.

— Это безумие, — сказал Риччи.

— Это единственное, что он не просчитал. Он гонится за тем, кто убегает. Он не готов к тому, кто идёт навстречу.

Риччи долго молчал, потом сказал только: не одна. И я согласилась — он будет рядом, через площадь, на виду. Не защита — свидетель. Если что-то пойдёт не так, пусть хотя бы один человек видит, как именно.

Я написала на номер, с которого пришло «Я знаю, с кем вы встречались. — А.», одну строчку: кафе «Сант-Эустакио», у Пантеона, в десять. И получила ответ через минуту: Буду.

«Сант-Эустакио» — маленькое кафе на тесной площади за Пантеоном, из тех римских мест, где эспрессо варят с тысяча девятьсот тридцать восьмого года и подают его сладким по умолчанию, не спрашивая, — если не хочешь сахара, надо предупредить заранее. Внутри стоячий бар, снаружи несколько столиков. Я села снаружи, спиной к стене, лицом к площади, чтобы видеть, кто подходит. Заказала эспрессо и предупредила: без сахара. Мелочь, но мне нужно было держать во рту что-то горькое.

Риччи сел через площадь, у фонтана, с газетой, которую не читал.

Исмаил аль-Хусейни вошёл на площадь ровно в десять.

Я узнала его раньше, чем он представился, — по тому, как он двигался. Не крался, не спешил, не оглядывался. Шёл спокойно, как человек, которому принадлежит место, куда он входит. Лет шестьдесят. Высокий, костюм тёмно-синий, безупречный — неаполитанская работа, я в этом не разбираюсь, но видно, что дорого и незаметно. Серебристые волосы, гладко зачёсанные. Лицо холёное, спокойное. Он был похож на банкира или на дипломата — на кого угодно, только не на человека, который двадцать лет и сотни миллионов потратил на охоту за костями.

Только глаза выдавали. Они не отдыхали. Даже когда он улыбнулся и сел напротив, глаза остались настороженными, быстрыми, будто он одновременно смотрел на меня и просчитывал ещё три хода за пределами стола.

— Госпожа Бен-Шахар, — сказал он. Английский безупречный, с лёгким призвуком, который я не смогла определить — не арабский, не немецкий, что-то смешанное. — Я восхищён. Правда. Вы сделали за двое суток то, на что у меня ушли бы годы. Вы подтвердили подлинность.

— Я не знала, что делаю это для вас, — сказала я. — Кейс пришёл анонимно.

— Разумеется, анонимно. Если бы я подписался, вы бы отказались. — Он подозвал официанта коротким жестом, заказал эспрессо — по-итальянски, бегло. — Мне нужен был чистый результат. Эксперт, который не знает, на кого работает, и потому не подгоняет вывод. Вы дали мне именно это. Спасибо.

— Зачем вам череп? — Я не собиралась ходить кругами. — Двадцать лет. Сотни миллионов. Вы скупаете гвозди, таблички, копья — всё вещественное, всё, что связано со смертью, и ничего, что связано с верой. Зачем человеку доказательства того, во что он не верит?

Он не сразу ответил. Дождался кофе, отпил — медленно, с видимым удовольствием, — поставил чашку.

— Потому что во что-то я всё-таки верю, — сказал он. — Я верю, что правда лучше утешения. Даже когда правда невыносима.

— Я вырос между двумя истинами, — сказал Исмаил. — Отец — мусульманин, из Багдада. Мать — католичка, из Женевы. Детство пополам: половину года минарет, половину — колокол. Меня учили двум системам, каждая из которых объявляла другую заблуждением. Я был ребёнком, я не мог выбрать. Я любил обоих родителей и должен был выбрать, кто из них ошибается.

Он говорил ровно, без жалости к себе, как излагают давно осмысленный факт.

— Я решил разобраться сам. Не верить на слово ни отцу, ни матери — проверить. Поступил в Григорианский университет, в Риме. Лучшее место в мире, чтобы изучить христианство изнутри. Я хотел стать священником — не из веры, из желания понять до конца. И там я прочитал Евангелия. Внимательно. Как читает юрист, а не как молится прихожанин.

— И что вы нашли?

— Противоречие, которое никто не хотел обсуждать. — Он подался чуть вперёд. — Если Иисус — Бог, почему Он страдает? Бог по определению не страдает, не боится, не просит пронести мимо чашу, не кричит на кресте «почему Ты Меня оставил». Это всё — человеческое. Значит, одно из двух. Либо Он Бог — и тогда страдание разыграно, спектакль, и вся история фальшива. Либо Он страдал по-настоящему — и тогда Он человек, а всё, что написано после, литература. Прекрасная, великая, изменившая мир литература. Но литература.

— И вы задали этот вопрос профессорам.

— Задал. — Он улыбнулся, и улыбка вышла невесёлой. — Мне ответили: это таинство. Понимаете? Таинство. Слово, которое означает «не спрашивай дальше». Это не ответ, госпожа Бен-Шахар. Это дверь, запертая изнутри. Меня не исключили за вопрос. Меня исключили за то, что я не принял эту дверь. Я продолжал стучать.

Он допил кофе.

— С тех пор я и собираю. Не из мести — из упрямства. Я хочу открыть дверь, которую двадцать веков держат запертой. Череп с геном FOXP2, с человеческой мутацией речи, — это ключ. Я предъявлю его миру и скажу: смотрите. Он был человеком. Гениальным, изменившим историю — но человеком. Проповедь — это не откровение свыше, это неврология. И тогда дверь наконец откроется, и за ней окажется то, что там всегда было. Пустота. Честная пустота вместо красивой лжи.

— Вы знаете, что это и есть Грааль, — сказала я. — Настоящий. Не чаша — голова.

Что-то мелькнуло в его глазах — удовольствие, узнавание.

— Конечно, знаю. Caput. — Он произнёс латинское слово мягко, почти нежно. — Но мне легенда о Граале неинтересна. Рыцари, чаши, поэты — пусть этим тешится ваш друг за фонтаном и его орден. — Он не обернулся, но я поняла, что он давно заметил Риччи. — Меня интересует не то, что они прятали. Меня интересует, что они прятали это восемьсот лет. Понимаете разницу, госпожа Бен-Шахар? Не сам секрет. Длительность сокрытия. Восемь веков люди, называющие себя хранителями истины, держали под замком вещь, которая эту истину опровергает. Это не благочестие. Это самый долгий заговор молчания в истории. И я не собираюсь его продолжать. Они называют огласку святотатством. Я называю её доведением дела до конца.

— А если череп — не Его? — сказала я. — Вы предъявите миру кость, докажете, что это человек первого века с гвоздём в голове, — а это окажется какой-нибудь другой распятый. Их были тысячи.

Исмаил улыбнулся — впервые по-настоящему, и от этой улыбки мне стало холодно.

— Какая разница?

— Что?

— Какая разница, Его это череп или нет. — Он развёл руками. — Важно не то, чей он. Важно, что люди поверят, что Его. Я предъявлю кость, генетику, экспертизу — вашу экспертизу, между прочим, — и назову это черепом Христа. И миллиарды людей окажутся перед выбором: поверить науке или защищать веру вопреки кости на столе. И вера проиграет. Она всегда проигрывает вещественному доказательству. Не потому что неправа, — потому что не создана держать удар фактом. Мне даже не нужно быть правым. Мне нужно только, чтобы сомнение вошло в дверь. А дальше оно всё сделает само.

Я смотрела на него и понимала: это и есть самое опасное. Не фанатик, которому важна истина. Человек, которому истина безразлична, — важно разрушение.

Он помолчал, потом сказал тише:

— Кстати. Я знаю, что вы встречались с эфиопом. Теодрос, из Дэбрэ-Либанос. — Он смотрел, как я реагирую; я постаралась не реагировать никак. — Десять лет назад я пытался купить доступ к их библиотеке. Предлагал суммы, за которые продаются правительства. Они отказали. Знаете, что сказали? «Эти книги не продаются. Они ждут.» — Он чуть наклонил голову. — Вы, случайно, не знаете, чего они ждут?

— Того же, чего ждала Memento Helkel, — сказала я. — Человека, который придёт сам и задаст правильный вопрос.

— А, — сказал он. — Значит, и до Альберти вы уже добрались. — Он кивнул, будто отмечая галочку в списке. — Быстро. И вы, конечно, думаете, что этот человек — вы. Тот, кого все ждали.

Я достала планшет и повернула к нему экраном.

На экране был мой собственный генетический профиль. Я вывела его ночью, когда не могла уснуть, — прогнала свою слюну через тот же анализ, что и череп. Не собиралась никому показывать. Но сейчас это было единственное, что могло сбить его спокойствие.

— Тот же аллель FOXP2, — сказала я. — Что и у черепа. У меня та же мутация. Я в буквальном смысле не могу молчать — это, если хотите, моя неврология, как вы это называете. И поэтому я скажу вам то, что вы не хотите слышать. Вы не ищете истину, Исмаил. Вы ищете месть. Двум религиям, которые разорвали вас пополам, когда вы были ребёнком и не могли защититься. Вся эта охота, двадцать лет, сотни миллионов — это не наука. Это боль восьмилетнего мальчика, который так и не смог выбрать между отцом и матерью и решил доказать, что ошибались оба. Это не расследование. Это травма в костюме от неаполитанского портного.

Впервые он молчал дольше секунды.

Потом он медленно встал. Достал из внутреннего кармана конверт — плотный, белый — и положил на стол между нами.

— Мне жаль, госпожа Бен-Шахар, — сказал он, и голос был ровный, но я видела, что попала, потому что он вернулся к нападению, а к нападению возвращаются, когда защита пробита. — Вы верите. Даже когда убеждены, что нет. Вы верите не в Бога — вы верите в истину, в данные, в метод. Это тоже вера, просто вы не признаёте её верой. А ещё вы верите в людей. В вашего друга Риччи, например.

Он постучал пальцем по конверту.

— Тысяча девятьсот восемьдесят девятый год. Молодой аспирант Маттео Риччи публикует статью о радиоуглеродном датировании остракона из Кумрана. Остракон был подделкой. Риччи это знал. И подделал данные — подогнал результат, чтобы произвести впечатление на научного руководителя. Статью потом отозвали, тихо, без огласки, карьеру замяли. Но копии документов — у меня. Здесь. — Он кивнул на конверт. — Хотите — завтра это будет в каждом научном журнале и каждой газете от Рима до Иерусалима. Человек, который сорок лет учит студентов научной честности, начинал с подлога.

Я посмотрела на конверт. Не притронулась к нему.

Внутри у меня что-то сжалось — не от угрозы, а от мысли, что это может быть правдой про Риччи. Но я не открыла конверт. Потому что открыть значило бы признать, что это имеет вес.

— Вы двадцать лет собирали компромат на священников и учёных, — сказала я. — И это лучшее, что у вас есть на Риччи? Ошибка аспиранта тридцатипятилетней давности? — Я подвинула конверт обратно к нему, не открывая. — Это не оружие, Исмаил. Это стыд. А стыд заставляет людей прятаться. Но посмотрите: Риччи не прячется. Он сидит вон там, у фонтана, на виду, и ждёт меня. Он пришёл со мной, зная, что вы можете быть здесь. А вы пришли один. У вас конверты, деньги, самолёты и двадцать лет охоты — и ни одного человека рядом. Вот вся разница между вами и нами.

Он не забрал конверт сразу. Смотрел на него, потом на меня.

И на долю секунды — меньше секунды — его лицо потеряло контроль. Я не смогла бы назвать, что там мелькнуло. Не гнев. Что-то ближе к тому, как смотрит человек, которому показали то, что он всю жизнь прячет от себя самого.

Потом лицо снова стало гладким. Он забрал конверт, спрятал во внутренний карман.

— Мне жаль, — повторил он, и в этот раз, кажется, почти искренне. — Вы верите в людей. И это погубит вас — так же, как погубило Его.

Он положил на столик пятьдесят евро — за два эспрессо, которые стоили пять, — и ушёл через площадь, спокойным шагом человека, которому принадлежит место, куда он входит. И место, откуда он уходит.

Я сидела, не двигаясь, пока он не скрылся за углом у Пантеона.

Риччи встал от фонтана и пошёл ко мне — быстро, встревоженно. Но раньше, чем он дошёл, зазвонил телефон. Тот, для связи. Незнакомый номер.

Я посмотрела через площадь — в противоположную от Пантеона сторону.

Там, в тени колоннады, стоял Альберти. Один, в тёмном пальто, неподвижный. Он смотрел прямо на меня, и телефон у меня в руке звонил его звонком — я поняла это раньше, чем ответила.

— Вы всё видели, — сказала я вместо «алло».

— Всё, — ответил голос Альберти, ровный, как всегда. — И слышал больше, чем вы думаете. Он не отступит, госпожа Бен-Шахар. Такие не отступают — им нечем жить, кроме этого. — Пауза. — И у меня для вас плохая новость. Час назад мне позвонил государственный секретарь. Дело приказано закрыть. Тихо, окончательно. — Ещё пауза, и в ней было что-то, чего я в его голосе раньше не слышала. Усталость. — Если вы не покинете Рим до полуночи, я вынужден буду отозвать Memento Helkel. Всю защиту. Вы останетесь одна — с ним, с его деньгами и с тем, что он готов сделать. Я даю вам время до полуночи не потому, что могу. А потому что не хочу быть тем, кто вас сдал.

Он опустил телефон. Через площадь я видела, как он повернулся и пошёл прочь, в тень, и колоннада поглотила его.

Полдень. До полуночи оставалось двенадцать часов.

Рим. Крипта под городом, глубоко, куда не доходит дневной свет. Прошли годы. Кифа тоже добрался до Рима — иным путём, иным временем, но пришёл, как приходят в этот город все камни цепочки. Теперь два старика сидят у ниши, где на выступе камня лежит череп, завёрнутый в потемневший лён, и Кифа наконец спрашивает о том, о чём боялся спросить все эти годы.

— Расскажи мне про то утро, — говорит он. — Первый день недели. Когда женщины пришли ко гробу. Я слышал столько разных рассказов, что перестал понимать, чему верить. Расскажи, как было. Ты был там.

Иосиф долго молчит. Потом начинает — тихо, ровно, как рассказывают то, что много раз повторяли про себя.

— Они путаются, потому что там были мы, — говорит он. — Никодим и я. Мы пришли в гробницу ночью, в погребальных одеждах — в белом льне, как надевают, когда готовят тело. И работали до рассвета. Кто-то из женщин пришёл, когда камень был уже отвален, и увидела одного из нас, сидящего внутри. Другая — позже, когда мы оба стояли снаружи. Третья прибежала, когда мы уходили. Испуганная женщина на рассвете, у гроба казнённого, видит не человека в белом. Она видит вестника. Ангела. Мы не говорили им, кто мы. Не было времени, и не было нужды. Они сами решили. Так один рассказал про одного юношу, другая — про двух мужей, третья — про ангела на камне. Все они правы. Просто видели в разное время и разное.

Кифа слушает, не перебивая.

— А тело? — спрашивает он наконец. — Гроб был пуст. Все говорят — гроб был пуст.

— Гроб был пуст, — соглашается Иосиф. — Это чистая правда. Только пуст он был не потому, что кто-то восстал. Пуст он был потому, что я вынес то, что вынес. Плоть я отделил и уложил отдельно, в глубине той же гробницы, в нише, которую не искали. Кости снёс в долину, в огонь, до утра, как велит закон. Главу отдал тебе. К рассвету в гробу не осталось ничего. Женщины пришли и не нашли тела — и это правда, тела там не было. А кто его вынес и куда — они не знали. Так родился слух, что ученики украли тело. Стража видела, как я нёс ночью из города свёрток — глиняную обманку. Донесли. Слух пошёл. Он верен наполовину: тело действительно унесли. Только не ученики и не для обмана — я, и по закону.

Кифа долго молчит. Лампа потрескивает. Наконец он говорит — и голос у него надломленный:

— Значит, чуда не было.

— Этого я не сказал, — отвечает Иосиф.

Он смотрит на череп в нише, на потемневший лён.

— Я объяснил тебе то, что видел сам. Пустой гроб — моих рук дело, тут нет тайны. Юноши в белом — это мы с Никодимом. Слух о краже — тень от моей ноши. Всё, что можно объяснить, я объяснил. Но есть одно, чего я объяснить не могу, потому что меня там уже не было. Мирьям из Магдалы. Она вернулась к гробу одна, после всех, когда мы давно ушли. И то, что она видела там, в саду, на рассвете, — я не видел. Никто из нас не видел. Только она.

— И ты спросил её?

— Спросил. — Иосиф разводит руками, устало, по-стариковски. — Она сказала: «Я видела Господа. Он говорил со мной.» И я не могу это проверить, Кифа. Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть. Я сделал свою часть — с телом, с законом, с камнем. Моя часть кончается у пустого гроба. Дальше начинается её часть. А её часть я могу либо принять на веру, либо отвергнуть на веру. Доказательства у меня нет ни для того, ни для другого. Ни у кого нет.

Он кладёт ладонь на череп, поверх льна.

— Вот всё, что у меня есть достоверного. Эта кость. Я знаю, чья она, потому что сам снимал Его с древа этими руками. А дальше — молчание. Ты каждую ночь спрашиваешь эту кость: «Ты ли?» И она молчит. И я всю жизнь спрашивал то же самое — и мне молчали так же. Мы с тобой в одном положении, брат. Два старика, которые знают только половину. Материальную половину. А другую половину знает женщина в саду — и мы должны либо поверить ей, либо нет.

— И как ты выбрал? — тихо спрашивает Кифа.

— Я не выбирал знать, — говорит Иосиф. — Знать я не могу. Я выбрал жить так, как будто это правда. Это другое. Знать — не в моей власти. А жить в сторону надежды — в моей. Иначе зачем я нёс эту главу через море.

Кифа смотрит на череп. За стеной крипты — чужой огромный город, который однажды его убьёт. А здесь, в тёмной нише, лежит кость, которая молчит, и два старика, которые несут её дальше, не зная, что несут, — Бога или человека. И всё равно несут.