По дороге в Рай

Ефросинья Карловна и Евгения

Ефросинья Карловна была высокой и стройной девицей. С изумительной фигурой, пышной, но холодной грудью. Глаза — почти прозрачные, без определенного цвета. Невыразительный, но сосредоточенный и застывший, без каких-либо эмоций взгляд напоминал взгляд лисицы, прокравшейся в курятник. Лицо — продолговатое, крестьянское, со слегка отвисшими щеками, на нем не просвечивалось даже тени улыбки, а уголки тонких губ были слегка оттянуты вниз. Она производила впечатление серьезной, уравновешенной и хладнокровной особы. Сочетание черт характера, которые, видимо, показались Андрею Андреевичу самыми надежными. Конечно же, гибкий фигуристый стан сыграл не последнюю роль. Они вскоре поженились. Таким образом, Зина приобрела мачеху, Андрей Андреевич — новую жену, а Гога, как потом выяснится, ничего.

Ефросинья имела все качества, необходимые умной женщине, чтобы держать все под контролем, не нарушая при этом мира и порядка в доме. По отношению к Зине она вела себя «достойно». Когда было необходимо, умела быть «очень мягкой», как горчица. Длинные и тонкие руки висели плетьми по бокам, всегда наготове. С ранних лет она приучила Зину к труду и дисциплине. Все это никак не отразилось на жизнерадостном характере Зины. Она никогда не жаловалась папе, ведь он был так занят и так уставал. Но все стало хуже, когда Ефросинья родила свое собственное дитя — доченьку, которую назвали Евгенией. С этого момента Женечка стала центром внимания, любви и заботы в доме. Нет, Андрей Андреевич не перестал любить Зиночку, просто любовь немного перераспределилась. Как-никак Женечка тоже была его родной доченькой, да еще такой маленькой! Потом появился еще и братик Георгий. Здесь тоже требовалось немало любви.

Прошло время. Сестры подросли. Как и все дети, они были чисты и любили друг дружку. Хотя и разные по характеру, Женя с Зиной стали очень близки. Зина оставалась романтичной натурой и страшной фантазеркой. Всегда веселого нрава, доверчивая и слегка наивная. Отличалась необыкновенной энергичностью, как будто в ней ютилась шаровая молния. Только эта молния была наполнена не убийственным зарядом, а зарядом любви и страстных мечтаний. Она много читала. Гордилась тем, что не путала Пушкина с Пугачевым (не в пример некоторым барышням из рассказа Чехова). Обожала Татьяну за глубину чувств и стойкость характера. Евгения к таким «страстям» относилась прохладно, если не сказать — холодно. От матери она наследовала высокий, стройный стан и ярко выраженный эгоизм. Но, в отличие от матушки, у нее было удивительно красивое лицо. О ней можно было сказать: необыкновенной красоты, с чрезмерно мелкою душой, очарована собой. Невзирая ни на что, теплые отношения между сестрами останутся на всю жизнь. Это подтвердится многие годы спустя уже в далеком Лос-Анджелесе.

Дворничиха

Вскоре после родов Зина вернулась на фабрику. Цех, где она работала упаковщицей шоколадных конфет, делал ее жизнь немножко «слаще». Мысли о себе и малыше часто наводили на нее грусть. Все как-то не складывалось в ее жизни. Но мир не без добрых людей. Некоторые проявляли к ней и малышу настоящую сердечность и понимание. Одной из таких была Надя, местная дворничиха. Когда Гоге исполнилось несколько месяцев, она пришла поздравить Зину с огромным букетом алых роз. Гога лежал посреди кровати голенький. Посмотрев на него с умилением, Надя подошла к постели и стала раскладывать цветы, стебелек к стебельку, вокруг его обнаженного тельца, образовав красный ореол. Закончив, вздохнула и, не спуская глаз с Гоги, торжественно произнесла.

— Ну, вот, Зиновия! Пусть вся его жизнь будет такой же яркой и прекрасной, как эти алые розы!

Зина прослезилась и расцеловала Надюшу. Вытащив бутылку шампанского, Надя встряхнула ее и громко выстрелила пробкой. Гогу передернуло, будто он надкусил дольку лимона. Налив шампанское и подняв бокал, Надя добавила:

— Ну, что я тебе скажу, Зиновия?! Счастья вам! Тебе и твоему малышу!

Гога лежал не двигаясь и о чем-то напряженно думал. Он будто ощущал своей обнаженной плотью присутствие острых шипов, которые умело спрятались под зеленым покровом, как притаившиеся разбойники. Лежи и не дергайся! Ничего хорошего здесь ожидать не приходится.

Надины пожелания сбудутся. Жизнь действительно окажется яркой. Иногда даже прекрасной. Но если бы спросили самого Гогу, то вместо роз он предпочел бы васильки.

Судьба миловала Гогу. Щедро наделила талантами, красивой внешностью, умением думать и горячо чувствовать. И было бы грех сказать, что удача не сопутствовала ему. Нет, она всегда стремилась быть рядом. Просто вела себя, как гулящая. То появится, то вновь пропадет! Но, появившись, она умела так блистательно развернуть события, что заставляла всех разинуть рты.

Крещение

Гогу надо было срочно крестить. Зина была убеждена, что без Божией помощи ей не обойтись. По ее рассказам, это было трогательное и в то же время смешное событие. Происходило оно на Старом Форштадте, недалеко от Даугавпилса, в поселении, где жили старообрядцы. Эти люди и при советской власти сумели сохранить свои обычаи. Там проживали многие Зинины родственники по материнской линии. Зина не могла без смеха вспоминать тот день. Гости чинно собрались. Все было готово для церемонии. Батюшка принялся читать своим бас-баритоном молитвы. Хор тихо подпевал. Множество мерцающих и потрескивающих свечей создавали торжественную и таинственную атмосферу. Закончив с молитвами, отец перекрестился, взял младенца и, подняв вверх, с благословением опустил его голенькое тело с головой в купель, наполненную холодной водой. Для Гоги такой поворот событий оказался совершенной неожиданностью. Вцепившись мертвой хваткой в бороду попа, он стал энергично отталкиваться маленькими, но крепкими ножками от днища купели и взбираться по бороде отца, как десантник, выполняющий сложное и не совсем понятное ему задание. Все попытки оторвать его от бороды оказались тщетными. Для Гоги она была как соломинка для утопающего, и он не намеревался отпускать ее. Избавиться от него, как это делают с новорожденными котятами, он допускать не собирался. Все замерли. Наступила гробовая тишина с неловким ожиданием. Священник оказался профессионалом. Взглянув на клочки своей бороды в стиснутых кулачках Гоги, он величаво произнес:

— Ну, что ж… Этот будет крепко стоять на ногах.

По церкви прокатился вздох облегчения. Зина продолжала стоять как вкопанная. Но умиротворяющий тон батюшки, доброжелательные и смущенные улыбки, наконец, пробудили ее от ступора. Взяв свое теперь уже крещеное чудо на руки, она засияла от радости и с восторгом посмотрела на него!

Однако испытания на стойкость для Гоги только начинались. Чтобы человек имел шанс на счастливую жизнь, у него должно быть счастливое детство. Гогино детство назвать счастливым нельзя, но и несчастным тоже.

В ожидании Годо

Зина должна была работать. Оставить Гогу было не с кем. Единственная надежда, что кто-то из соседей заглянет на минутку в комнату и посмотрит, как он там. Во время обеденного перерыва она мчалась домой, чтобы быстро накормить, напоить и расцеловать свою кровиночку. А иногда даже успеть поменять пеленки. Затем бежала обратно. Благо фабрика находилась недалеко от дома.

Для Гоги день начинался с того, что, проснувшись, он оглядывался вокруг и никого не находил. Ничего не оставалось, как вслушиваться в оглушительную тишину. Машин тогда почти не было, единственными звуками, подтверждавшими, что на этой планете есть жизнь, был одинокий топот копыт какой-нибудь захудалой кобылы, тащившей телегу, или еле слышное жужжание опьяневшей мухи. Конечно, тишина — это благодать для разного рода профессий… Но Гога профессии тогда еще не выбрал. Для него это безмолвие было настоящей каторгой. Если бы только тишина! Но ты же еще и замотан в какую-то простыню, уже порядком промокшую и явно непохожую на ту, какую носили вельможи, выйдя из римской бани. И намокла твоя простыня не от пара и душистых благовоний, а от мочи, которая начинает пощипывать и чесаться и куда в придачу периодически добавляется какая-то мягкая, пахнущая масса. Так что сенатором Древнего Рима ты себя явно не ощущаешь. Хуже того — ты понимаешь: рев и слезы бесполезны. Только еще больше себя расстраивать. Что остается? Хлопать глазами, вертеть головой, продолжать терпеть и уныло ждать. А чего ждешь, сам не знаешь. Как у Беккета, «В ожидании Годо».

Ожидание «чего-то» останется с Гогой на долгие годы. Но со временем это пройдет. Он будет вытаскивать себя из внутреннего заточения, стряхивая мучительные ощущения, которые испытывал, лежа в детской кроватке в ожидании мамы. И помогут ему в этом девушки. Много девушек! Позже добавится гитара и пение. А пока спасение будет появляться в виде постукивающих каблучков, очень спешащих и быстро приближающихся. Гога их слышал уже издалека, когда Зина только открывала парадную дверь. Она, в свою очередь, уже сердцем чувствовала его, вина заставляла ускорять шаг, покуда она уже почти бежала. Зина знала, сколько горечи и укора обрушится на нее сейчас. Как только дверь в комнату открывалась, щеки надувались и рев вступал в свои законные права. А взгляд, полный укора, как у ревнивого шпица, долго ожидавшего свою хозяйку, сжимал сердце до боли. Слезы не прекращались до тех пор, покуда «обидчица» полностью не искупляла свою «вину», что обычно означало десятки горячих поцелуев, извинений и жарких объятий. Здесь требовалась доза любви как для маленького слоненка. Слезы постепенно высыхали. Надежда не умерла! Но все равно — одно дело находиться в одиночной камере, понимая, почему тебя постигла такая незавидная судьба, и совсем другое быть в полном неведении, почему ты здесь оказался. А главное — за что?! Самое ужасное — и в первом, и во втором случае результат будет примерно одинаковый. Можно с уверенностью сказать: получив негативный опыт, особенно в раннем детстве, никогда уже не будешь полностью душевно здоровым человеком.

Спасение — переселение к соседкам

Умение ждать и терпеть — важные качества. Но Гоге эти качества пришлось усваивать не по своей воле и при обстоятельствах, на которые он никак не мог повлиять. Чувство бессилия начало давать о себе знать. Зина стала замечать, как Гога меняется. Какая-то застывшая и непроходящая грусть появилась в его глазах. Она понимала, что так продолжаться не может и надо что-то предпринимать. Решение появилось как бы само собой. Этажом ниже жила семья латышей, с которыми Зина дружила. Мама, папа и две дочки. Мать не работала, занималась домом и детьми. Девочки давно привязались к Гоге. Видимо, им не хватало маленького братика. Они-то и предложили:

— Пока тетя Зина на работе, пусть Гога проводит время у нас!

Что это значило для Гоги!.. Проснувшись, ощутить присутствие людей, услышать их голоса, почувствовать их дыхание — и так в течение целого дня! Он как будто переродился. Уныние и печаль стали сходить с его лица. Зина не могла нарадоваться. С огромным облегчением смотрела, как ее малыш оживает.

Девочкам было всего пять и шесть лет, но они уже умели проявлять внимание и заботу. Особенно к Гоге. Полные противоположности — и по внешности, и по темпераменту — они прекрасно дополняли друг друга. Он любил изучать их лица, нежно поглаживая по носу, по щекам, шее. Они хихикали и ежились от щекотки. Затем, немного покраснев, нежно и стыдливо отводили его руку. Гогу же пьянил запах их белоснежных пальцев. Таких тонких и изящных. Они пахли пленяющей чистотой. Когда соседские дети прибегали посмотреть на него, веселый шум и смех заполнял комнату. Все были заняты только им! Он с жадностью впитывал каждое мгновение, однако страх и тревога не оставляли: «А что, если все это вдруг закончится?! Исчезнет?» Но Гога крепчал. Гога мужал. Он уже уверенно топал и неплохо изъяснялся. Особенно хорошо у него получалось слово «Дай!». Оно никогда не оставалось без ответа. Из унылого и чрезмерно задумчивого ребенка он превращался в веселого, озорного мальчишку. Девчонки обожали его. Они спасли его. Кто знает почему. И почему именно его?

Прошло несколько лет. Как-то в воскресенье Гога зашел навестить своих «сестричек». Старшая копалась в старом приемнике, пытаясь его оживить. У нее ничего не получалось. От злости она схватила шнур и дернула, чтобы вырвать из розетки. Часть провода в руке оказалась оголенной. Ее свело. Не в силах оторваться, она застыла и с ужасом уставилась на сестру. Младшая не могла понять, что случилось. С глазами, полными отчаяния, повернулась к Гоге. Внутри что-то щелкнуло. Не задумываясь, Гога ринулся к шнуру и выдернул из розетки. Девочка рухнула без сознания. Как потом сказала доктор: «Еще секунда, и она была бы мертва».

Смерть девочки

Видимо, «наверху» не досчитались. У Зины была знакомая, которая часто навещала ее со своей пятилетней дочерью. По пути они проезжали мимо кладбища, и каждый раз девочка задавала один и тот же вопрос:

— А эти люди умерли, потому что их убило электричеством?

Мать всегда вздрагивала и старалась что-то объяснить. Но вопрос возникал снова и снова.

Как-то утром, уходя на работу, женщина решила отодвинуть диван подальше от окна, чтобы малышка не смогла забраться на подоконник, как она это часто делала, и случайно не выпала. Почему-то ее всегда преследовал этот страх. Когда она ушла, девочка, как обычно, забралась на диван и потянулась в сторону подоконника. Но из-за большого расстояния потеряла равновесие. Падая, она ухватилась за ножку торшера, стоявшего между диваном и подоконником. Ножка торшера оказалась под напряжением. Ее убило мгновенно!

Об этой ужасной новости Гога и Зина узнали из найденной в дверях записки. Гога с недоумением посмотрел на маму, какой-то животный страх сковал нутро. Убитая горем мать потом рассказывала, как в ночь перед этим видела сон: она примеряла черный костюм, который был ей очень к лицу.

Этот случай потряс Гогу. Он впервые столкнулся со смертью и сразу немножко повзрослел. На похоронах он стоял за спинами взрослых. К гробу девочки не подошел. Побоялся. Возможно, и с ним могло случиться нечто подобное, если бы не одно очень важное обстоятельство — рядом всегда был Ангел-Хранитель.

Генеральские мандарины

Помимо того, что ее любимое чадо по ночам ходило по подоконникам с открытыми глазами (о чем Зина с ужасом узнала), не было ни одной детской болезни, которой он не переболел бы. Тут был и менингит в легкой форме, и ревматизм сердца, и просто ревматизм, и целый букет других заболеваний. Зина только и успевала мотаться по больницам. А заботливые доктора не забывали напоминать:

— Не знаем, не знаем, Зиновия Андреевна. Ситуация тяжелая…

Но Гога каким-то образом всегда выкарабкивался — до следующей больничной койки. Вступив в должность, Ангел-Хранитель даже не подозревал, сколько хлопот доставит ему новый подопечный. К счастью, эти небесные существа относятся к своим обязанностям гораздо ответственнее, чем люди, и несут крест до конца, вне зависимости от его тяжести. Разболевшись в очередной раз, Гога слег со слабой перспективой на выздоровление. Медсестры с сочувствием заглядывали в палату и, опустив глаза, тихо закрывали за собой дверь. Зина всю ночь просидела возле его постели. Было раннее утро, когда Гога проснулся. Увидев мать, он сказал слабым голосом:

— Мам… если ты принесешь мне вареную картошку в мундире, я обязательно выздоровлю. Обещаю.

Картошку с теплым молоком Гога уплетал с такой жадностью, что, казалось, он не ел неделю. Опустошив котелок, больной рухнул на подушку и заснул. На следующий день ему полегчало. Еще через несколько дней он выздоровел. Ученые мужи были поставлены в тупик, не понимая, как реагировать на методы лечения, доселе им неизвестные. В другом случае спасли фрукты. Потребовались мандарины, которых в те времена и в помине не было. Как Зина добралась до Главнокомандующего Прибалтийским округом, легендарного генерала Баграмяна, покрыто тайной. Но выслушав полуобморочную Зину, генерал заявил:

— Будут мандарыны для вашего малиша!

Через несколько дней на военном аэродроме Риги приземлился самолет, где наряду с депешами была пара ящиков заветного лекарства.

Как ни парадоксально, но многочисленные болезни укрепят Гогин иммунитет. В дальнейшем он будет болеть очень редко.

Десятилетия спустя в Черногории Гоге позвонила его знакомая и рассказала, что ее муж тяжело заболел. В конце разговора она упомянула о странном пожелании супруга: принести ему вареную картошку в мундире. Гога усмехнулся и успокоил:

— Ваш муж обязательно выздоровеет. Вот увидите! Только не забудьте сделать то, о чем он вас попросил!

Вскоре черногорец пошел на поправку.

Воздушные бревна

Зина продолжала целыми днями работать. Неполных пяти лет от роду Гога частенько болтался по улицам в поисках приключений.

Однажды тощая и простуженная кобыла, чихая, из последних сил тащила телегу, груженную тяжеленными бревнами. «О! Класс! — подумал Гога. — Прокачусь!» Такое времяпрепровождение было любимым занятием детворы. Кучера об этом знали. Для них не было ничего милее, как поймать одного такого «зайца» и отодрать как сидорову козу. На детей это наводило ужас. Но жажда авантюры была сильнее. Когда очередная телега проходила по улице, дети, как мухи, облепляли ее. А прокатившись, спрыгивали и разбегались как тараканы, подняв на смех бедолагу-кучера. Тот в бешенстве неуклюже размахивал хлыстом, что смешило детей еще больше. Они хохотали и свистели, покуда телега не исчезала из виду.

Сидя сзади, Гога размечтался: «Как хорошо, когда тебя кто-то тащит вот так на себе… А ты в ус не дуешь». Кучер, не жалея хлыста, продолжал взбадривать старые кости клячи. Загоняя ее в узкие ворота, он матерился почему-то по-русски, но с латышским акцентом:

— Ну, дафай, дафай! Дфигайся, стаарая блиат!

Чего усердный латыш не заметил, так это того, что высота содержимого его телеги была больше проема ворот. Гога уже собрался соскакивать, но от очередного удара хлыстом животное вдруг рвануло вперед. Бревна лавиной обрушились вниз, пройдясь по Гогиной голове, плечам, спине. Гога еще крепче вцепился в повозку и продолжал держаться, покуда последнее бревно с глухим грохотом не ударилось о землю. Но единственное, о чем тогда с ужасом думал Гога, это хлыст! Он соскочил и ринулся вперед, только пятки сверкали! Добежав до безопасного места, он еще долго не мог отдышаться, коленки не переставали дрожать. Спрятавшись за мусорку, Гога в изнеможении сел на корточки. Вытер со лба пот и осторожно выглянул. Никого… Переведя дух, он вспомнил Алдыса, своего закадычного дружка и учителя. «Вот бы сейчас ту сигаретку, о которой он так интересно рассказывал». Страх постепенно сменялся ликованием. Ухмыльнувшись и сплюнув, он передразнил кучера:

— Ну, дафай, дафай, блиат… Сам ты козел!

Гога вновь выглянул из-за мусорки.

— А ведь не поймал! И не поймаешь, дебил!

Он отряхнулся, засунул руки в карманы и, оглядываясь по сторонам, зашагал в сторону дома. О бревнах даже не вспомнил. Страх хлыста сделал их воздушными. Ангел-Хранитель в тот день здорово попотел, но был доволен своей работой. Почему Гога остался тогда на Земле, а не переселился на Небеса, одному Богу известно.

Негритянка по имени Розетка

Создавалось впечатление, что, появившись на свет, Гога постоянно «кому-то» мешает. И этот «кто-то» прикладывает немало усилий, чтобы ту ошибку исправить. Самое неприятное — гаденыш годами будет продолжать заниматься своей подрывной деятельностью! Если не сказать, всю жизнь! Впоследствии Гога даже даст ему имя — Альберт. Звучит как-то соответствующе.

Зина с Гогой гостили у мачехи и отца, с которыми жил и Гогин кузен, теска Георгий. Женечка, единокровная сестра Зины, давно испытывала на прочность свои хилые актерские таланты. Будучи очень занятой, она тем не менее успела где-то нагулять внебрачное дитя, которое поспешила передать своим родителям на воспитание. К слову, Женечка так и не добралась до роли матери, будучи занята более «важными» ролями, чего, в свою очередь, сын ей никогда не простит. Дед и бабка в нем души не чаяли, что злило и раздражало кузена еще больше, так как ему до боли не хватало матери. Георгий был разбалованным и капризным. А главное, не уверенным в себе, несмотря на всю любовь и заботу, которыми его окружали. С годами добавятся зависть и инфантильность. Все — результат предательства со стороны самого важного человека на свете. Даже, будучи взрослым, он будет болезненно переживать, когда узнает, что мамаша, оказывается, старалась всеми силами избегать его, когда навещала родителей.

Вечером детей уложили спать. Кузен быстро заснул. Гога заснуть не мог. Его мучила тоска. Приглушенные голоса из соседней комнаты лишь усиливали уныние. Чтобы развеять скуку, он стал разглядывать однообразные узоры на обоях, которые освещал лунный свет, просочившийся сквозь щель между занавесками. «Неужели вся жизнь будет такая же серая, как эти узоры?» — с тоской думал Гога. Проводя пальцем по линии орнамента, он вдруг натолкнулся на то, чего раньше не замечал. Перед его носом неожиданно возникла розетка! Гога обрадовался ее появлению, тем более что посреди всей этой мертвечины она выглядела почти живой. Она чем-то походила на маленькую негритянку. Посередине светился серебряный шурупчик, похожий на маленький носик. А по бокам шурупа — два отверстия, как черные и умные глазенки, пристально наблюдающие за ним и говорящие, что негритянка совсем не глупа, с ней можно о многом поговорить. Они разговаривали долго, но он уже не помнил о чем. Сон постепенно стал одолевать. Перед тем, как заснуть, Гоге безумно захотелось ее поцеловать. Затем добавилось еще одно неодолимое желание — на прощание он захотел лизнуть, один за другим, ее очаровательные глазки.

Крик, видимо, был ужасающим. Перепуганные взрослые теснились в дверях и таращились на Гогу, не понимая, что произошло. Кузен от шума проснулся и вскочил на постели, выпустив пару струек мочи, которые теперь стекали по его ноге. Гога сидел посередине кровати с широко раскрытыми глазами. Его обожженный высунутый язык болтался, подергиваясь, как маленькая рыбка, попавшаяся на крючок. Верхняя губа с правой стороны была рассечена ударом тока. На испуганные восклицания взрослых «Что случилось?!» Гога только пожимал плечами и хлопал глазами, с удивлением поглядывая на теперь уже совсем черную и дымящуюся розетку. Зина ринулась к нему, стала обнимать свое нерадивое чадо, восклицая:

— О, Боже! Боже! Сынынька! Да что же это такое?! Ну, кто же лезет языком в розетку?

Бабка перекрестилась и, взяв за руку перепуганного и оглядывающегося на Гогу кузена, молча удалилась. Андрей Андреевич свел сурово брови, поправил очки и так же молча последовал за ней.

На следующее утро все внимание было приковано к «пострадавшему». Гога вяло отвечал на вопросы. Язык еще не слушался, в уголке верхней губы был налеплен кусок бумажки. Кузен был на год старше Гоги. Но уделяемое Гоге внимание не на шутку растревожило его неуверенную натуру. Положение баловня дома было поставлено под угрозу. Дабы восстановить пошатнувшийся баланс и как ответ на вызов розетки, кузен решительно потребовал апельсин!