По дороге в Рай

Прутология

Не совсем научный термин, выдуманный и осмысленный на досуге самим автором, отдающим дань его безукоризненной репутации и эффективности.

«Прутология» — метод народной медицины, прошедший сквозь века. Высокая степень эффективности. Метод обладает уникальной способностью мгновенно воздействовать на мозговые центры, отвечающие за умение постигать такие понятия, как необходимость слушаться старших. Еще лучше — родителей. Помогает понять, как быстро скорректировать свое поведение, чтобы не получить добавочной дозы терапии. В народе методика известна под названием «розги». После полученной первой порции, больному зачастую вторая уже не требуется. Обычно он быстро идет на поправку. В дальнейшем одно лишь упоминание прутологии магическим образом избавляет пациента от мучащих его симптомов. Например, желания прогулять школу. Вырвать из дневника страницу с двойками и заменить ее страницей с пятерками. Или курить втихаря с дружками и подружками в какой-нибудь вонючей подворотне. Не говоря уже о желании распивать там дешевый портвейн.

Зина, как лань, скачущая по горе, сбежала по лестнице, подлетела к березе во дворе и отрезала тонкие, гибкие прутья. Очистив их от листьев, она тут же бросилась назад, но уже как лань, скачущая вверх по горе. Оказавшись на месте происшествия, она констатировала, что ситуация не только не улучшилась, но даже ухудшилась. Терять нельзя было ни секунды! Недолго думая, она стала энергично охаживать больного — быстро, часто и куда попало. Глаза больного расширились до размера пятаков. Гога мгновенно вскочил, как будто давно умел летать. Какая-то неведомая сила поставила его прямо на ноги. На вопрос Зины, требуется ли больному добавка, последовало убедительное, не подлежащее двусмысленной интерпретации мотание головой из стороны в сторону и твердое, спетое фальцетом «Нееет!!!». Что лишь подтвердило ранее сказанное — метод не имеет себе равных! Вдобавок, когда ощущаешь теплую, медленно стекающую по ногам струйку, образующую на полу небольшую, янтарного цвета лужицу, понимаешь, что настал важный момент. Момент принятия правильного решения — как сдаться быстро и без боли! К сожалению, метод ограничен во времени и эффективен лишь до определенного возраста.

После этого случая Гога понял, что не все люди одинаковы и каждый в жизни борется по-своему. Он не кузен. А его мама — не бабушка. После осознания этого все вернулось на свои места.

Сараи

Гога уже не так скучал по маме, когда она уходила на работу. Ведь был двор. Там он мог лазить по деревьям и играть в песочнице, рядом с которой росла та самая береза, можно сказать, спасшая его от «тяжелого недуга». Тонкие полоски от прутьев на ляжках почти исчезли и уже не чесались. Но самыми интересными были сараи, которые принадлежали старым латышам, жившим здесь еще до войны. Пятиэтажное кирпичное здание когда-то тоже принадлежало им, но Советы его «приватизировали», превратив в коммуналки. «Сестрички» со второго этажа уже ходили в школу. Гога продолжал болтаться во дворе. Но мама была спокойна. Дядя Ваня и тетя Аня из соседнего дома присматривали за ним, а Гога чувствовал присутствие «ока».

Сараи для Гоги представляли мир, полный загадок. На полках лежали сильно обшарпанные чемоданы, набитые не только старыми вещами, но и фотографиями, письмами и заржавевшими монетами. Была даже немецкая каска и помятые, заношенные до дыр сапоги. Каждый раз, когда Гога пробирался внутрь, он застывал, как завороженный. В эти моменты он забывал обо всем. Даже одиночество исчезало. Он мог часами рассматривать фотографии, вглядываться в лица людей, которые когда-то жили, а теперь куда-то исчезли, как тени. Он часто думал: кто были люди, сочинявшие те письма? Чья рука писала на этом листке с засохшей слезой, размазавшей до неузнаваемости вымученное слово? Все эти вещи когда-то кому-то принадлежали, были частью их жизни. А теперь лежат здесь разбросанные, как останки своих хозяев. Немецкая каска представляла особый интерес. Такую он видел только на плакате, где советский солдат вонзает штык в ненавистного врага. Напялив каску, он мог долго сидеть и размышлять о солдате, когда-то носившем ее. Почему и как она здесь оказалась? Кто был владельцем? И где он сейчас? Жив ли, мертв ли? Когда начинало темнеть, Гога аккуратно складывал все обратно и, погруженный в раздумья, возвращался домой, чтобы на следующий день вновь вернуться сюда. Но даже сараи не могли исправить того, что Гога оставался одинок. Ему не хватало друга. Пусть даже собаки! Он часто подбирал их на улице и приводил домой. Через несколько дней они почему-то исчезали. Ответ всегда звучал одинаково:

— Убежала. Бродяга же. Не привыкла к домашней жизни. Ей улица и свобода дороже всего.

Тогда Гога находил другую. Но и ее постигала та же участь. Гога втихаря плакал и находил следующую.

Алдыс и тайны дыма

Все изменилось, когда Гога встретил Алдыса. Тот оказался соседом и жил рядом в двухэтажном деревянном доме. Алдыс был латышом. На три года старше и на пару голов выше. Это особенно нравилось Гоге! Он чувствовал себя гораздо увереннее рядом с таким другом. Зина не совсем понимала эту парочку, но их дружбе не препятствовала — сосед все-таки. Родители Алдыса относились к Гоге благосклонно, но снисходительно. Для них он оставался «сиерис». То бишь, «сыр». Латыши почему-то называли всех русских «сырами». Некоторые утверждали, что из-за за цвета волос, другие — из-за запаха портянок. Но «цыганчик», как родители Алдыса иногда называли Гогу, не переставал удивлять чистейшим латышским языком, на котором он говорил лучше, чем большинство их соотечественников. Абсолютный слух уже тогда давал о себе знать.

Несмотря на различия, Алдыс и Гога искренне привязались друг к другу. У Гоги была еще одна причина радоваться. Теперь его очередная дворняга уже не пропадала, потому как могла перекантоваться у Алдыса, когда ей грозило «выселение». Так у Гоги появилось сразу два друга. Теперь, когда они выходили в парк, местные оболтусы не смели даже косо посмотреть на него, что придавало Гоге не только больше смелости, но и важность. Одиозная троица стала не разлей вода. Дворняга радовалась больше всех. Виляя хвостом, с преданным взглядом, она семенила рядом и с каждым днем становилась все больше похожа хоть и не на чистокровную, но овчарку.

Алдыс был худощавым, с осунувшимся и угрюмым лицом. Всегда сутулый, с руками в карманах, он глядел на всех исподлобья, что придавало ему устрашающую мрачность. Русая, как солома челка, прикрывала половину лба, остальная часть головы была выбрита по-армейски. Он носил серый, слегка потертый, явно узковатый пиджак, рукава которого прикрывали две трети его длинных рук. Такая же картина была и с брюками. Одежду, видимо, покупали в надежде, что он больше не вырастет. Но Алдыс вырос и теперь походил на немецкого военнопленного. Гога же был полной противоположностью. Кругленький, хорошо упитанный, без пары передних зубов, с кепкой на голове, которая периодически сползала на нос. Пальтишко — так же размером больше — скорее напоминало солдатскую фуфайку. Все говорило о том, что Зиночка покупала одежду на пару лет вперед, в надежде, что ее кровиночка обязательно вырастет. Единственный, кто чувствовал себя в своей шкуре, был пес, с довольной мордой и высунутым языком. Но что Гога никак не мог понять и от чего его буквально тошнило, это привычка Алдыса ни с того ни с сего засунуть руку в брюки, ткнуть пальцем в попу и затем облизать его. Зачем он это делал, было непонятно. Может быть, отсутствие каких-то витаминов? А в остальном Гога в нем души не чаял!

Алдыс уже давно покуривал и, как старший товарищ, периодически объяснял Гоге чудеса табака и тайны дыма. Пришло время первого посвящения. Произошло это на крыше гаража. После краткой вступительной речи Алдыс затянулся и протянул Гоге дымящуюся сигарету. Сначала неуверенно, но затем все смелее Гога выкурил свою первую «трубку мира» до конца. Рвало его долго. Затем он стал переливаться всеми цветами радуги. Но Алдыс не испугался и не убежал. Преданно и неустанно боролся за своего дружбана, размахивая руками над его головой, не давая пламени жизни погаснуть. Постепенно от синего цвета лица Гога перешел в сине-желтый, затем в светло-желтый, и, наконец, в бледно-розовый. Это означало, что «ученик» будет жить. Весть о «первом таинстве» каким-то образом дошла до дяди Вани. Воспитывая своего сына в строгости, он и для Гоги не делал исключения. Хорошо отодрав курильщиков за уши, дядя Ваня прогнал Алдыса пинком под задницу домой, где его ожидала добавка за роль «преподавателя эзотерических искусств» малолеткам. Это предвещало катастрофу! «Если мама узнает, то конец!» — с содроганием думал Гога. Зина в гневе была такая же пылкая и страстная, как и в любви. В такие моменты для нее «права детей» не существовали. К тому же Конвенция о правах ребенка тогда еще не была написана. «Отдерет как Сидорову козу!» — побледнев, подумал Гога. В тот вечер он долго оставался в мучительном неведении. Когда Зина пришла домой, ничего не указывало на то, что она знает о случившемся. Она была приветлива. Как всегда, приготовила вкусные котлеты с его любимым картофельным пюре, они провели время за теплой беседой. Ничто не предвещало кожаного ремня с пряжкой. «Видимо, пронесло», — с облегчением подумал он. Но уши еще горели. Чувство обиды и возмущения, желание возмездия стали накапливаться, как в воздушном шаре, который надувают.

Наконец, не выдержав, он пожаловался маме, но причину не упомянул. Зина не могла поверить! Она была возмущена! Выслушав все до конца, она предложила немедленно пойти к дяде Ване и во всем разобраться.

— Ох, уж этот Ваня! — с негодованием воскликнула Зина и даже взмахнула кулаком.

Предложение немедленно пойти и во всем разобраться сначала Гогу сильно испугало. Но жажда мести победила. Взявшись крепко за руки, они твердым шагом направились в сторону соседнего дома. Зина иногда брала в долг у дяди Вани, чтобы дотянуть до следующей зарплаты, — как раз пришло время расплачиваться. Увидев их в дверях, дядя Ваня слегка побледнел и нахмурился. Его глаза зажглись недобрым огнем. Тетя Аня стояла в углу комнаты, прикрыв рукой рот в ожидании.

— Еслы ти, Сиина… — начал дядя Ваня с нешуточным пылом, — прыйшлаа…

Тут дело получило неожиданный поворот. Воскликнув «Ваня!», Зина упала на колени, как погрязшая в долгах барыня, и стала вытаскивать из бюстгальтера купюры. Затем склонила голову и, смяв их в кулаке, протянула дяде Ване с возгласом:

— Низкий тебе поклон! Покровителю ты наш! Спасибо тебе за благородное дело, которое ты сегодня совершил, отодрав уши моему оболтусу! И впредь, Ваня, не мало не робчай и не жалей сил, и добавь от меня, сколько духу будет! А я уж… ты знаешь, в долгу не останусь и каждый раз всю денежку-то буду тебе приносить за твое благодеяние!

Воцарилась гробовая тишина. Тетя Аня вся покраснела, еле сдерживая смех. Дядя Ваня тоже стал что-то понимать. У Гоги и от природы были большие глаза, но теперь они превратились в глазищи. Он стоял как вкопанный. Все знали, что Зина из театральной семьи и обожала всякого рода представления. Даже в самодеятельности играла. Но в эти минуты Гога об этом забыл. Ему это представлялось сценой из какой-то страшной сказки, в которую он случайно попал. Гоге как будто это все снилось. Прошла минута. Теперь все молча уставились на него. Попрыгав на одной, затем на другой ноге, он растерянно улыбнулся и посмотрел на присутствующих с великим недоумением. Затем стал медленно пятиться назад, к двери.

— Ну! Я, пожалуй, пошел! А то ребята там заждались… — и, сопровождаемый каменными взглядами, Гога смылся.

Зина о случившемся не вспоминала, но дружить с Алдысом запретила. Вопреки горьким слезам, рыданиям и уговорам. Звезды на время отвернулись от них. Но судьба имела свои планы. Они опять встретятся, и их дружба продолжится. К тому времени Алдыс уже избавится от своей отвратительной привычки. Ему еще предстояло сыграть важную роль в Гогиной жизни.

Дядя Коля

Зину уже давно мучило, что Гога растет без отца. Для мальчика, особенно в его возрасте, мужчина в доме очень важен. Она была еще молода, мысли о создании новой семьи не оставляли ее. Ответ появился, когда Зина встретила Колю — худощавого, костлявого и жилистого блондина с редеющей шевелюрой.

Дядя Коля был шофером, водил самосвал. Один раз он даже дал Гоге сесть за баранку и таким образом они прокатились до самых ворот хлебного завода, где работал дядя Коля! Этот жест покорил сердце маленького Гоги.

Что еще придавало дяде Коле крутизну в глазах Гоги, так это особое умение курить папиросы. Он их даже не курил, а жевал. Мог языком перекатить папиросу из одного угла рта в другой, и так несколько раз подряд. В общем, Гога не имел ничего против дяди Коли, хотя и ревновал маму. Коля жил далеко, с сестрой и матерью, и поэтому часто оставался на ночь у Зины. У Гоги всегда портилось настроение, если дядя Коля ночевал у них. Приходилось зажимать уши и крепко зажмуривать глаза, когда в темноте раздавался шепот и тяжелые вздохи. Его даже подташнивало, и желудок скручивало в комок. Он старался думать о чем-нибудь другом, чтобы не слышать происходящее… Непонятные чувства переполняли. Для Гоги это была каторга! Он заставлял себя терпеть, но это не помогало. Лишь усугубляло неуверенность и страх. А главное — ревность! Утром Зина бросала на Гогу смущенный взгляд. Увидев его расстроенное лицо, она опускала глаза и молча уходила на кухню готовить завтрак. Еда застревала в горле. Ему безумно хотелось сказать:

— Мама! Умоляю тебя! Пусть дядя Коля не ночует у нас! Пусть он ночует у себя дома!

Но он не мог. Слова застревали в горле. Опустив глаза, он продолжал есть, с трудом проглатывая пищу и горькие слезы.

Измена матери

Пришла пора идти в детский сад. Гога радовался этому событию. Перспектива перемен казалась ему очень светлой. Он сам настоял, чтобы садик был латышский. Ведь его друзья в основном были латыши. Наступил волнующий день. Они с мамой поехали знакомиться с воспитателями и смотреть место, где он теперь будет проводить большую часть дня. Он не придал значения тому, что садик находится далеко. Автобусы ходили по несколько раз в день, волноваться незачем. Детский сад располагался рядом с лесом, выглядел большим и светлым. Территория вокруг имела турники, горки, песочницу. Внутри все было так же хорошо обустроено. Большая комната для игр, столовая, шкафчики для одежды и спальня с большими окнами, выходящими на лесную полосу. Все чисто, убрано и опрятно. Гога всегда любил чистоту и порядок. Возможно, сказывалась балтийская кровь. Примером служил случай, когда мама спешила на работу и не успела погладить ему шортики. Гога включил утюг, встал на табуретку, разложил шортики на столе и аккуратно прошелся по ним раскаленным утюгом. Задумавшись, он нечаянно дотронулся утюгом до обнаженного живота. Боль была резкой и жуткой! Он соскочил с табуретки, скорчился и просидел так несколько минут. Вздохнул, выпрямил спину, кинул взгляд на ожег и доделал свою работу. Небольшой шрам от «поцелуя» утюга останется на животе навсегда.

Молодые, фигуристые воспитательницы в слегка просвечивающих светло-синих халатах напоминали не то медсестер, не то курочек, кружащих вокруг своих птенцов. Одна из них водила их по зданию, знакомила с правилами и распорядком дня, периодически улыбалась ему и ласково трепала по голове. Они провели в садике почти весь день. Гога уже порядком устал от новых впечатлений. Хотелось домой. Сесть в автобус, съежиться и прижаться к маме. Положить голову ей на грудь, закрыть глаза и слушать убаюкивающее биение ее сердца, монотонный звук мотора и поскрипывание колес. Но мама почему-то не спешила. Ему даже показалось, она нервничает и суетится. Зина подвела его к шкафчику и присела на корточки. Он заметил, что она еле сдерживает слезы. Тревога и страх охватили его, сердце быстро забилось. Зина крепко обняла Гогу, затем протянула какой-то сверток, взяла за локти и посмотрела ему прямо в глаза взглядом, наполненным болью.

— Это твоя пижамка, сыночек… — почти шепотом сказала она.

— Какая пижамка? Зачем мне пижамка, мама?! — испугавшись, воскликнул Гога.

— Ты останешься здесь ночевать, трясущимися губами проговорила Зина и стала что-то ему объяснять.

Удар был настолько сокрушительным, что он не понимал, о чем она говорит. Еще не сообразив до конца, он начал безудержно рыдать. Этого не может быть — ведь она ему ничего не сказала! Он остается здесь ночевать? Домой не возвращается? Будет здесь целую неделю?! Среди совершенно чужих людей?! О том, что детский сад был интернатом, Зина тщательно скрывала. Она знала, каким ударом это будет для него. От одной только мысли ее сердце замирало. Гога был в отчаянии — мама опять его бросает! Она и раньше так делала, когда уходила на работу. И она знает, как сильно он переживал! Но тогда это было лишь на день, а теперь!.. Гогино сердце колотилось так сильно, что казалось, выскочит из его маленькой груди. Зина долго его успокаивала. Старалась объяснить. Извинялась и сдержанно рыдала. Но как объяснить ребенку, что она старается создать семью. И делает это для него. Своего малыша! Чтобы у него был отец. А у нее — хоть какая-то защита. Ведь она всего лишь измученная женщина в коммунальной квартире, в комнатушке в 18 квадратных метров на третьем этаже… Гога никак не мог понять, почему его опять наказывают. В чем он провинился? Расставание было невыносимым.

Он не спал и тихо плакал, уткнувшись в подушку. Сердце разрывалось от горечи и обиды. С неистовой злостью Гога почему-то вспомнил соседа Юрку. Тому ничто не доставляло столько радости, как по ночам, когда Зина работала в ночную смену, подкрасться к их двери, начать царапать ее, рычать, как дикий зверь, и что-то зловеще нашептывать, до смерти пугая Гогу. Тот в ужасе просыпался, и ему казалось, что в темноте посреди комнаты стоит мужчина в черном плаще и шляпе и молча смотрит на него. Слезы обиды и ненависти покатились еще сильнее, он крепче зарылся лицом в подушку. Гога не мог понять, почему люди такие злые. Ему тоже хотелось быть таким — злым и жестоким! Но какая-то неведомая сила внутри не давала. Он хотел ненавидеть, но у него не получалось. Это бесило еще больше! И еще больше обессиливало. Старая рана на сердце вновь открылась. Теперь туда будут складываться, камешек к камешку, новые, еще более запутанные чувства и мысли, выстраивая мозаику его характера, которая в дальнейшем станет определять Гогину судьбу.

К утру слезы высохли. Проснувшись, он ощутил глубокое опустошение и немоту, доселе ему не знакомые. Этот случай на долгие годы пошатнет его веру в себя. А главное — веру в любимого человека. Сам того не осознавая, он станет мстить. И месть эта будет сладкой. Все, что ему когда-то недоставало, он получит сполна в других местах и от других женщин. Будет причинять им боль, которую сам испытал. Лишь годы спустя он поймет, что счет наверху все время велся. И Гоге от него никуда не деться.

Прошел уже месяц, как Гога был здесь. Постепенно он стал привыкать, даже забыл, когда в последний раз плакал ночью в подушку. Тяжелые чувства стали утихать и забываться, погружаясь все глубже, как мертвые рыбы, на песчаное дно его души. Появились друзья и подружки. Те, что покрасивее, пробуждали в нем странные чувства и фантазии. Возбуждали желания, с которыми он еще не был знаком. Его характер тоже менялся. Он стал упрямым и непокладистым. Часто пререкался, в наказание проводил много времени во дворе. Но ко двору он привык. Для него это было скорее поблажкой, нежели наказанием. Одиночество уже не пугало. К нему он тоже привык. Только один раз в новогоднюю ночь, когда в садике почти никого не осталось, ему безумно захотелось сбежать. В тот самый лес, напротив. Где жил Дед Мороз со Снегурочкой. Ему захотелось найти их избушку, которая, он знал, находится посреди леса и где его наверняка все ждут с многочисленными подарками под пышной и нарядной елкой. Сидя в темноте в столовой, накрывшись одеялом и скорчившись на стуле, Гога вглядывался через огромное окно в лесную полосу, освещенную желтым светом одинокого уличного фонаря. Он представил, как нашел эту избушку. И только переступил порог — сразу зазвенели колокольчики. И все гости и Дед Мороз со Снегурочкой запели торжественные новогодние песенки, встречая его. А он от счастья заплакал.

— Хо, хо, хоооо! — прозвучало в голове, когда глаза уже слипались.

Было уже очень поздно. На улице стоял сильный мороз. Гога испугался. Побоялся заблудиться. «А что, если их там уже нет? — подумал он. — Возможно, они уже в пути. Едут на санях в какие-то другие дома. Поздравляют и разносят подарки другим детям?» И он оставил эту идею. Так и просидел в темноте до поздней ночи, глядя на сосны, покрытые пушистым снегом, и безумно скучал по маме. Большие снежные хлопья все падали да падали, как падали его слезы.

Первые фантазии. Воспитательница

Детский сад был примечателен и тем, что здесь стала пробуждаться его кавказская кровь. Игрушки его мало интересовали. А вот прятки — другое дело! Выбрав напарницу покрасивее, он хватал ее за руку и влек в уже знакомое, укромное местечко, которое заранее приглядел. Он знал, и от этого его сердце начинало колотиться, что здесь она должна будет присесть на корточки, задрать платьице, чтобы не порвать его, раздвинуть ножки, обнажив ляжки, на которых он увидит резинки с застежками, держащими чулочки рядом с белоснежными трусиками. Весь смысл был именно в этом! Многое Гога еще не позволял себе. Да и не умел. Но случайно пройтись пальцами по ее приоткрытому влажному рту, коснуться губами ее уха — он уже приноровился. Это мимолетное событие давало энергию, глубокое удовлетворение и даже легкое опьянение на весь оставшийся день. Интересно, что и девчонкам нравились эти игры. Оставленные родителями, лишенные внимания и ласки, дети интуитивно восполняли этот вакуум чувством сладостного возбуждения. Но в Гоге пробуждалось большее. Теперь его воображение будоражила воспитательница. Та самая, которая так нежно поглядывала на него и трепала по голове, когда первый раз водила по садику. Каждый день он с нетерпением ждал ее появления. Когда она появлялась, настроение резко улучшалось, чувство трепетной радости охватывало Гогу. Ей было лет 25 (не такая уж большая разница!). Латышка с темпераментом прохладного Балтийского моря. Скрытое высокомерие придавало ей ореол недоступности, что привлекало Гогу еще сильнее, пробуждая страх, робость и страсть одновременно. Ему казалось, между ними возникла какая-то связь. Незримая нить. Каждая ее улыбка или случайно брошенный на него взгляд лишь подтверждали это.