- -
- 100%
- +
За его спиной в сером песке судорожно сучил грязными ступнями ног босяк с родимым пятном на щеке, раненый такой же стрелой в плечо.
Остальные грузчики не успели пробежать и десятка метров, повалились в песок, оцепенели, замерли, будто древесные, уродливые коряги, выброшенные прибоем на берег. У каждого в спине торчал мрачный маячок стрелы с чёрным оперением.
На вершине утёса под кустами коротко взвыл и затих от ужаса мальчишка-лицеист, прильнул подбородком к пыльной, колкой траве, замер со звериным интересом от этой короткой и жестокой расправы над безоружными босяками, продолжил небезопасную слежку.
Медленно повалился на бок умирающий бородач. Его грязная, давно нестиранная, холщовая рубаха промокла от густого месива разлитого рома и крови, слилась липким подолом с окровавленным песком.
Бельмастый, с родимым пятном на щеке перестал сучить, дрыгать ногами, дико таращил единственный зрячий глаз, смиренно ожидая своей участи.
Для пущего устрашения, люди в чёрных балахонах расправили по ветру полы плащей, будто прозрачные, перепончатые крылья гигантских летучих собак. На краях чёрной, парусиновой паутины обнажились, тускло поблескивая, когти — стальные абордажные крючья. Устрашающие фигуры призраками соскользнули вниз, неспешно спустились к песчаной полосе берега, масками-клювами повели по сторонам, убедились, что не упустили ни одного из грузчиков, склонились над жертвами, вонзили в их бездыханные тела абордажные крючья, потащили трупы через лаз обратно в недра подземных катакомб.
Бельмастый елозил по песку ногами, рычал от боли, когда его волокли по оползню крюком, воткнутым в плечо, в рану, рядом с торчащей стрелой арбалета, и вдруг заблажил, узнав под чёрной маской известную ему личность:
— Господин!.. Господин, это же я, ваш верный слуга Губан! За что, господин?! Я ж верой и правдой…
Один из Плащей поднял Бельмастого за шиворот, поставил на ноги, выдернул окровавленный крюк из плеча босяка, вызывая его звериный вой от боли, — милостиво подтолкнул его в спину кулаком в чёрной перчатке ближе ко входу в пещеру. Бельмастый губан зажал кровоточащую рану рукой, не вынимая стрелы из плеча, послушно заковылял на полусогнутых ногах внутрь чёрного провала.
Визгливо, по-бабьи взвыл юный лицеист. В клубах пыли на утёсе судорожно задёргались его казённые башмаки. Взметнулся по ветру чёрным крылом край плаща-покрывала одного из убийц, не пощадившего юной жизни.
Ученический листочек с частоколом кривых чёрточек и детским рисунком кораблика упорхнул по ветру в сторону грузового порта.
Далеко за маяком, при смене галса, фелюгу с грузом сильно раскачнуло на пологой стальной волне. Один из горбатых мешков тяжело повалился за борт.
Чернобородый грек яростно заорал на своих подручных. Вся команда сгрудилась у левого борта, в панике из-за утери груза. Ещё больше накренилось судёнышко. Фелюга черпнула притопленым бортом воду, развернулась поперёк волны, потеряла ход. Косой парус сник, затрепетал под ветром огромной, безвольной грязной тряпкой.
Второй, горбытый мешок от качки не удержался в штабеле, повалился в воду. Его мгновенно проглотило сизое стекло волны.
Следом за утонувшим грузом отважно нырнул щуплый паренёк.
Промеж матросов втиснулся худой турок, сдёрнул красную феску, перегнулся через борт, сунул голову в воду, пытаясь рассмотреть что-либо под водой.
Первый мешок быстро тонул, растворяясь в сине-зелёной мгле. Во второй вцепился нырнувший матросик. Но груз оказался слишком тяжёл для щуплого юноши. Мешок продолжал тонуть, увлекая на глубину за собой ныряльщика, но погружение в синий мрак внезапно замедлилось. Мешок задёргался в конвульсиях, обозначил под мокрой мешковиной предсмертные судороги живого, человеческого тела.
Юный ныряльщик в ужасе разжал пальцы, выпустил углы мешка, судорожно задрыгал лапками, как лягушонок, выдохнул от ужаса, опережая пузыри воздуха, устремился вверх, к тёмно-зеркальной, ломающейся от волн, поверхности моря к чёрному днищу фелюги, что безвольно покачивалась на волнах тушей мёртвого кита.
Паренёк вынырнул, зацепился обеими руками за борт, отплевался от солёной воды, заблажил от дикого ужаса. Могучий, невозмутимый грек, хозяин судна легко втащил юнца за шиворот обратно на палубу, отвесил подзатыльник, несколько раз взмахнул, отсемафорил платком в сторону османской кочермы, ответил на беспокойный, требовательный сигнал с «торговца» под кровавым флагом. Рулевой положил фелюгу в нужный галс. Ветер заполнил поникший парус.
Мокрый турок визгливо прокричал что-то по-турецки хозяину фелюги, потыкал пальцем в сторону волн под бушпритом. Грек мрачно отмахнулся, в ответ яростно прорычал смачное восточное ругательство, взмахнул увесистым кулаком. Турок сник, благоразумно удалился на корму.
Второй, выпавший за борт мешок, продолжал конвульсивно дёргаться, стремительно погружался в чернильную пучину моря. Мокрая, плотная мешковина судорожно растопыривалась в стороны, обозначала руки и ноги, тонущего, зашитого в мешок человека. К поверхности моря просачивались сквозь плотное грубое полотно, устремлялись к поверхности моря последние гроздья пузырьков воздуха, словно разодранная в клочья человеческая душа покидала бренное тело.
Агния и Агнесса
Осеннее, лиственное разноцветие укрывало аллеи Николаевского9 бульвара плотным, великолепным ковром. На одной из парковых скамеек отдыхал пожилой, болезненный господин, профессор Введенский с седенькой бородкой-клинышком, в старомодном сюртуке отставного служащего. Он опирался обеими руками о бронзовый набалдашник трости, задумчиво и мечтательно созерцал спокойный горизонт стального моря, где таяли в голубоватой дымке паруса уходящего торгового судна под кровавым турецким флагом.
Профессор любил побродить, посидеть в одиночестве на краю городского плато, откуда открывался великолепный вид на гавань с кораблями и море.
На этом самом месте, в середине XVIII века возвышалась турецкая крепость Ени-Дунья10. Ныне широкий бульвар, ежели сидеть спиной к городу, венчал слева Воронцовский дворец, справа — площадь с памятником11 Дюку де Ришелье в обрамлении великолепных зданий, дальше раскрывала каменные объятья Думская площадь.
В минуты безмятежного покоя и отдыха образованный, умудрённый жизненным опытом Введенский любил негромко, чтоб не сочли за сумасшедшего, побеседовать с самим собой пред духом почившего товарища, побрюзжать по-стариковски на невзгоды, горести и безнадёжно хиреющее тело, проговорить вслух свои будущие, возможные мемуары:
— Жизнь — чудесный дар, господа. Она прекрасна всеми своими причудливыми, трагическими переплетениями человеческих судеб. Но вы бы ужаснулись, дорогой мой друг, Афанасий Ильич, если б узнали, как эти несколько лет, без вашего участия, сомкнулись в кольцо невероятных событий.
За спиной профессора послышался звонкий детский смех, нервный шёпот, девичье хихиканье. Введенский примолк, обернулся, осмотрелся по сторонам. Аллея бульвара оставались безлюдной. Профессор горестно вздохнул, понимая, что его старческие воспоминания о событиях давно минувших дней, сопровождались слуховыми галлюцинациями.
Казалось, совсем недавно, какой-то десяток лет назад, по аллейке Нового бульвара бежали две хорошенькие, бойкие нарядные девочки, одна на год — на два постарше другой. Младшая, Агния, резвая, вёрткая, хулиганистая и своенравная, присела на корточки, распустила колокольчик пышного, светлого платьица, собрала букетик осенних листьев, спрятала в нём премилое личико, пунцовое от бега. Старшая, Агнесса, более сдержанная, благовоспитанная, в белом платье гимназического покроя, остановилась, перевела дух, зашагала дальше медленно, с прямой осанкой, достойной будущей леди. Она бережно несла на руках, прижимала к животу, будто грудного ребенка, тряпичную куклу — игрушку младшей сестры.
— Агния! Агнесса! Ба-рыш-ниии! Извольте вернуться!
Чопорная, худосочная дама, в чалме седых волос, в тёмных одеждах провинциалки, — мужиковатая гувернантка безнадёжно отстала от своих резвых подопечных, раздражённо звонила издалека в колокольчик, призывала непослушных воспитанниц вернуться обратно.
Старшая сестра обернулась на мелодичный перезвон колокольца.
Младшая использовала момент свободы, метнулась в кустики, спряталась за известняковой тумбой с вазоном.
Агнесса потеряла из вида младшую сестру, с беспокойством оглянулась по сторонам, в последний момент заметила конец голубой, развязавшейся поясной ленты, змейкой ускользнувшей за тумбу. Старшая сестрица строго нахмурилась, обошла тумбу с другой стороны, осторожно заглянула за угол, увидела сидящую на корточках непослушную сестрёнку.
Малышка Агния увлечённо карябала, выводила острым камешком каракули на податливом известняке тумбы. Агнесса высунула из-за вазона тряпичную куклу с пуговками глаз, проговорила за неё, утрируя голос под кукольного персонажа, предлагала закончить игру в прятки:
— Туки-луки, Агня. Мы с Агнешкой тебя нашли! Домой! Пора домой!
С бульвара продолжал нервно трезвонить колокольчик гувернантки.
Младшая сестрёнка капризно нахмурилась, выходить из укрытия не собиралась. Она докарябала на тумбе забавное лохматое солнышко, в серединке дорисовала переплетённые буковки «Р» и двойное «АА», с большим неудовольствием, свойственным подрастающей личности заявила:
— Мы не телёнки! Пускай звенит себе, корова.
— Фу! Как это грубо, Агня! Как не культурно! — возмутилась Агнесса. — Во-первых, не телёнки, а телята. Во-вторых… — назидательно проговорила старшая сестра, испуганно примолкла.
Ниже бульвара по склону продрались сквозь кусты Греческого парка, принялись гуськом сползать, спускаться к морю трое ужасных бродяг в грязных одеждах. Тощий оборвыш приостановился, оглянулся на звонкий девичий голосок, прохаркал нездоровым смехом, прохрипел товарищам:
— Губан, ай, Губан! Глянь, каки аппетитныя барыньки-то наверху, ай? Чистянькия! Румяненькия! Так ба и скушал зараз! Хам-хам! Прям сахарок. Хрум-хрум-хрум!
Косолапый, низкорослый крепыш, по кличке Губан, в грязном, поношенном сюртуке возничего, оглянулся, ужасая своей жёлтой, морщинистой, уродливой личиной, бельмастым левым глазом, родимым пятном во всю щёку и оттопыренной слюнявой губой, от которой, видать, и получил свою кличку. При виде белоснежных одеяний юных девочек, на фоне глубокой солнечной тени, Губан ощерился в жуткой улыбке однозубого рта, просипел, пропитым, простуженным голосом:
— Свежааатинка!
Двое грязных сотоварищей ответили харкающим, хриплым смехом пропойц. Забавы ради, ужасный Губан раскинул обрывок рыбацкой сети, что волок за собой. Тощий подхватил другой конец сети, распустил в короткий невод. Оба шутника поползли обратно, вверх по крутому склону ближе к девочкам, как бы намереваясь их поймать. Старшая Агнесса, хоть и не расслышала фраз ужасных босяков, нервно схватила младшую сестру за руку, попыталась вытащить её из-за тумбы обратно на солнечную аллею бульвара. Младшая Агнешка из вредности упиралась, капризничала, мотала головёнкой, отказывалась подчиняться. Старшая сестра решила напугать её, страшным шепотом прошипела:
— Это же бандиты! Нас могут похитить, убить! Бежим скорей!
Малышка Агния совершенно не испугалась перекошенных рож шутников, крадущихся на карачках вверх по склону, потрясающих обрывком сети. Наоборот, резвая и бесстрашная до глупости, девочка восприняла это как безобидную игру, предложенную взрослыми, заверещала весело:
— Рыба-рыба-рыбаки! Порыбачат у реки! Ну-ка, ну-ка, попробуй-ка, поймай меня! Туки-луки! Туки-луки! Отломились у всех руки!
Младшая отползла на корточках, спряталась за угол тумбы с вазоном.
— Глупая девчонка! — возмутилась Агнесса. — У них пиратские рожи! Бежим скорее!
— Эт-то головор-р-резы капитана Флинта! — задорно и весело закричала безрассудная малышка Агния, запела тоненьким, высоким голосочком:
— Ё-хо-хо! На сундук с мертвецом и бутылка рома!..
Хриплым кашлем-смехом ответили ей ужасные оборванцы, подобрались по крутому склону совсем близко к девочкам. Бельмастый Губан решил не тянуть с шуткой, бросил конец сети в сторону старшей Агнессы, та ловко увернулась. Младшая Агния смело подхватила сухую, суковатую ветку, защищая сестру, размашисто хлестнула Губана по грязной когтистой руке, протянутой в её сторону. Когда шутник зацепился чёрными ногтями за подол нарядного платья девочки, потянул к себе, Агния жёстко ударила Губана веткой по лицу. Тот хрипнул от боли, грязно выругался, приложил пятерню к бельмастому глазу. Сквозь коряги его пальцев по небритой щеке медленно поползли щупальца чёрной крови. Губан взвыл от гнева и боли. Агнесса в этот момент с силой выдернула младшую сестру за руку обратно на солнечный бульвар.
Перепуганная собственной отвагой, малышка Агния спряталась за спину сестры. Агнесса заметила на скамейке немолодого, подтянутого мужчину, будущего профессора Введенского, ещё без бородки, с бледными, припухлыми щеками. Он пристально наблюдал за выскочившими на бульвар девочками, надел на нос пенсне, для лучшего зрения. Услышал звериный вой из-за кустов, поспешил подняться, бросился на помощь перепуганным детям.
Кусты за гипсовой тумбой с вазоном развалились в стороны хвостами, открыли ужасающие бандитские рожи босяков. Введенский храбро пригрозил оборванцам модной тростью с бронзовым набалдашником. Тревожные перезвоны колокольчика, что сотрясала в отдалении и негодовании гувернантка, так же заметив своих подопечных, повергли грязную компанию босяков в замешательство. Листвяная завеса кустов задвинулась, сокрыла перекошенные бандитские рожи. Преступная ватага оставила за собой право на бесчинства в вечернее и ночное время. Днём предпочла скрыться, не выбираться в свет, несмотря на глупое ранение от руки ребёнка своего товарища, взбешённый рык и вой которого ещё некоторое время доносились из-за кустов.
Агнесса потянула младшую сестрёнку за руку, приблизилась к Введенскому, определив в нём единственного защитника и спасителя, в благодарность присела в лёгком книксене. Откланялась она и тряпичной куклой, тем самым, выражая своё нервное состояние и ужас, только что пережитый при появления столь жутких оборванцев. Младшая Агния угрюмо молчала, не менее сестры потрясённая своим храбрым и безрассудным поступком, правильно разумея, что острым сучком сухой ветки могла лишить бельмастого страшилу его невидящего, мутного глаза.
Дрожащим голосом кукольного персонажа старшая Агнесса, скрывая свое волнение, проговорила, обращаясь к Введенскому:
— З-з-здравствуйте, сударь! Премного благодарны за ваше участие!..
Малышка Агния обернулась назад, не нашла среди кустов страшных шутников, понимая с детской непосредственностью, что беды, скорее всего, удалось миновать, таким же тоненьким, дрожащим голоском, как и у сестры, пропела:
— Здравствуйте, господин поэт!
Введенский, несколько суетливо, что выдавало и в нём волнение от ужасной встречи с представителями житейского дна Одессы, постарался увести напуганных девочек подальше от опасности, которую всё ещё могла таить стена кустов, хотя сам изрядно, внутренне испугался, но вида не показал, при появлении столь жутких бродяг, которых принял за безумных грабителей, выползших из подземных укрытий средь бела дня.
В свои четырнадцать лет, Агнесса была невероятно хороша. Восковым личиком, статной фигуркой девочка напоминала изящную куколку из фарфора мейнсенской12 мануфактуры. Введенский привозил подобные миниатуры из Германии в подарок своей юной супруге.
Младшая Агния, года на четыре младше сестры, напоминала шекастого чумазого мальчугана, в шутку принаряженного в розоватое ситцевое платьице с воланами, оборочками, кружавчиками. Щелочки её глаз искрились весёлой влагой.
Близ памятника Дюку де Ришелье профессор остановился, перевёл дух, улыбнулся, ответил сёстрам сдержанно, игриво:
— Фуф! Как же вы неосторожны, юные невесты! Добрый и вам день! Не сочтёте за дерзость в другой раз принять меня в провожатые?!
Старшая Агнесса приняла суровый, независимый вид, ответила с иронией, не свойственной четырнадцатилетней девочке:
— Простите, сударь, вы слишком стары для флирта. Хотя мы с сестрой весьма благодарны вам за спасение, но… — девочка не договорила, сочла свои замечания всё же неуместными в данной ситуации.
«Сударю» Введенскому в то время не исполнилось и сорока лет. Для юных девочек, разумеется, он казался уже глубоким стариком. От неожиданности профессор замер с открытым ртом, оказавшись не в состоянии достойно ответить задиристой малолетней красавице. Младшая Агния забрала у сестры куклу, сказала от её имени, картавя, поддерживая игру в этот своеобразный кукольный театр:
— Мы с Агнешкой бесконечно благодарны вам, сударь…
Агния имела в виду свою тряпичную куклу в тряпичном сарафанчике цвета переспелой вишни, обозначила игрушкой уважительный поклон.
— Извините, барышни, дабы не запутаться в именах, — решился уточнить Введенский. — Значит, вас зовут Агния и Агнесса? Вашу тряпичную воспитанницу, если я правильно понимаю, Агнешка?
— Именно так, — ответила старшая сестра, снисходительно склонила головку, ухоженную, в крендельки завитушек светлых волос.
— Позвольте выразить вам почтение и признаться: мы втроем, инкогнито, были на вашем вечере поэзии, — продолжила младшая Агния голоском куклы.
Введенский искренне обрадовался.
— Вот как?! Невероятно! — воскликнул он. — Дети посетили столь нудное мероприятие, как вечер местных поэтов?! Очень и очень приятно! Как же вам показался ваш современник-рифмослагатель в моем лице?
Мужиковатая гувернантка, тем временем, тяжёлой поступью гренадёра, подошла к подопечным, угрюмым поклоном поблагодарила за участие Введенского, почтительно замерла в ожидании окончания «светской» беседы.
— Как вам поэзия нашей северной Венеции, милые барышни? — продолжил Введенский заискивающим тоном.
Старшая Агнесса гневно сверкнула глазами на гувернантку, давая тем самым понять, что она давно вышла из возраста подчинения, несколько картинно красуясь пред миловидным, при ближайшем рассмотрении, вовсе не старым мужчиной, в которого можно было бы и влюбиться, в отсутствии достойных ровесников, но не щадя самолюбия Введенского, вдруг заявила:
— Отвратительно! Глупые стихи, сударь! Вы плохо подражаете Гёте, лорду Байрону и… Бог знает, кому-то ещё… весьма и весьма узнаваемому. Какой смысл, в столь наивном подражании?!
Обескураженный дерзкой прямотой девочки, Введенский охнул и нахмурился. Категоричное заявление юной барышни повергло его в уныние, но ответил он выдержанно, спокойно и удручённо:
— Так-так. Спасибо, спасибо, юные занозы! Оказывается, изучать русскую словесность, ещё не значит складывать удачную рифму.
— С господином Пушкиным в поэзии вам, сударь, увы, никогда не сравняться! — неумолимо продолжала свою неоправданную агрессию старшая Агнесса.
— Вот как? — не сдавался унылый Введенский. — Я лишь равняюсь на светилу русской поэзии, но подражать ему не намерен и не смею. Стихи и рифмы, как мысли, мои беспощадные барышни, приходят сами по себе. Ночное вдохновение, знаете ли… Но отчего ж я впал в немилость пред столь юными особами?
Агнесса нахмурилась сурово, осуждающим тоном заявила:
— У вас слишком юная супруга, сударь! И вы смеете появляться с ней в свете?! Это же неприлично! Вас могут принять за отца с дочерью.
Агния глупо хихикнула, поддержала старшую сестру:
— Да-да. Она вам как дочка!
Кукла в руках Агнии закивала плоской, тряпичной, безносой головой с глупыми глазками — пуговками.
— Да-да-да! — игриво заверещала малышка Агния. — Слишком маленькая для жены даже ростиком! Не кажется ли вам, сударь, это… хи-хи!.. смешно!
Обе сестры прыснули от смеха, убежали по аллейке прочь от гувернантки.
Ближе к памятнику Дюку на проезжую часть бульвара в этот момент выехала, приостановилась чёрная, лакированная карета с замысловатым гербом на дверце. Край тяжёлой занавески бордового бархата на окошке отвела в сторону мужская рука с крупным чёрным агатом в перстне, поманила кого-то пальцем.
Из кустов выбрался коренастый оборванец Губан. Правый глаз его был перевязан грязной, кровавой тряпкой. Раненый Губан, неловко, без опаски озираясь по сторонам, взобрался за задворки кареты. Карета прибавила ход, укатилась по бульвару в сторону Воронцовского дворца. Губан с задворок проезжающей кареты приметил девочек, погрозил им во след грязным кулаком. Беспечные сёстры этого не заметили.
К Введенскому, обескураженному детской недоброй прямотой, агрессией и резкостью совсем недетских высказываний, с ироничной улыбкой на масляном лице, подошёл тучный господин Потоцкий, спросил намеренно громко и язвительно:
— Как вам показались юные занозы, сёстры Рудерские, уважаемый Велемир Васильевич? Огонь и лёд?! Шипы и розы?
— Ах, Афанасий Ильич, право, не заслужил я такого отношенья! — раздражённо ответил Введенский, разразился недоброй тирадой:
— Ошпарили и обожгли! Разодрали в клочья, разнесли в прах, жалкую душонку поэта, беспощадные, злые, скверные, неблагодарные девчонки! Простите за резкость. Обидели ни за что… своего спасителя! Ах, право, не ожидал от малолетних заноз подобных нелестных отзывов на свои стихотворные вирши, признанные!.. Извольте заметить, Афанасий Ильич, признанные в петербургских поэтических кругах! Что ж, весьма и весьма обидно!.. обидно, знаете ли, но… Да Бог с ними! Хотя весьма поучительно и полезно узнать искреннее мнение аудитории о своём творчестве. Но обидно. Да-с! Обидно, — повторял и повторял, никак не мог успокоиться оскорблённый Введенский.
— Простите их великодушно. Сироты, — пояснил о сёстрах Потоцкий. — Мать с отцом погибли от рук грабителей в пригороде Петербурга. Такое страшное горе… Сёстры остались на попечении дяди — промышленника Градова. Ближайшего, кстати сказать, родственника самого генерал-губернатора.
— Неужто, стихи мои столь плохи и невнятны? — горевал о своём фиаско Введенский.
— Вы меня, торговца спрашиваете? — снисходительно улыбнулся Потоцкий. — По мне так весьма хороши. Гимназистки, видать, иного мнения. К образованной молодёжи надобно прислушиваться. Наше будущее.
Он посмотрел во след колокольчикам светлых платьиц сестёр, улетающих, словно по ветру, по аллее впереди гувернантки, и признался:
— Старшую, Агнессу я себе на будущее приметил. Девочка с характером и достоинством. Умна, расчётлива не по годам. Хорошая может случиться партия.
Введенский тяжко вздохнул.
— Они меня старым обозвали.
Потоцкий возразил задорно:
— Что есть, то есть! По их младым летам — безнадёжно старые мы оба! Но это ж, ровным счётом, ничего не значит, мой любезный друг. Мы ж при том, при сём — вовсе не бедные! Имеем право долго не стареть!
Потоцкий натужно расхохотался, вдруг хрипло и болезненно закашлялся. Введенский по-дружески легонько похлопал старого знакомого по плечу.
— Полноте, Афанасий Ильич, — упрекнул он слишком уж бодрящегося Потоцкого, — поберечь бы себя надобно. А вы всё волочитесь за молоденькими. Годы уж какие наши?
— Какие такие наши годы?! — возмутился Потоцкий. — У купца Морали, торговца пшеницей, да будем вам известно, — две жены, три полюбовницы! А ему — за шестьдесят! Вот эт-то я понимаю, жизнь во сласть! Так что, в наши-то с вами лета, уважаемый Велемир Васильевич, жизнь заходит на следующий виток. Да и у вас, как мне помнится, супруга в годах весьма и весьма юных.
Потоцкий шутливо погрозил товарищу пухлым пальчиком.
— Так уж и юных! — смутился Введенский. — Двадцать с лишком лет — это ли не годы женской зрелости, любезный?!
— С лишком? — саркастично уточнил Потоцкий. — На сколько, на месяц или на два? Девятнадцать в прошлом году, как мне помнится, стукнуло вашей барышне.
— Ах, весьма вы осведомлены, Афанасий Ильич, — строго перебил Введенский, — в делах моих семейных!