Маскарон. Дело проданных невест

Мрак

Слепящий, огненный, солнечный зрак, разогревая землю для очередного дня, выползал из-за смоляной громады моря. Синеватыми прозрачными призраками колыхались в этом оранжевом мареве мачты парусных торговых судов.

Пожилой, седовласый Введенский в одиноких прогулках по бульвару по-прежнему часто навещал место встречи с юными сёстрами, посиживал на скамейке, с огромным сожалением, как бы вполголоса беседовал по-стариковски с самим собой, вспоминал, как несколько лет спустя после встречи с девочками город у моря погрузился во мрак чёрной смерти. Вернувшись в свой номер отеля «Рено», профессор переносил воспоминания на бумагу, день за днём обращал ровные чернильные строчки в роман:

— «…в начале августа, в Одессе замечена была необыкновенная смертность в разных классах народа, происходящая от жестоких, гнилых или нервических горячек, весьма частых в степи Новороссийской. Одесский полицмейстер Мавромихали получил от герцога де Ришелье приказание созвать всех находящихся в городе врачей, дабы решить, какого свойства эпидемия, постигшая безопасный до ныне город, и принять все средства к ея уничтожению…»13

В это же самое время, в театральном доме, занимаемом актёрами на Вольном рынке, близ Александровского проспекта умирало несколько человек. Все, казалось, были одержимы одной и той же болезнью.

Главный доктор Карантина, созданного при театральном доме, коллежский асессор господин Ризенко решился, наконец, произнести в обществе чудовищный приговор: чума.

Страшная весть достигла купеческого дома по Екатерининской улице, когда юная курсистка из Петербурга Агния Рудерская собиралась отправиться на бал госпожи Пудовой по приглашению самого генерал-губернатора. Корнет Вольский, славный молодой человек из обедневших дворян, вызвался проводить красавицу Агнию на бал, а вечером принес чудовищное известие о пришествии в город ужасающей заразы. Щёки взволнованного корнета пылали румянцем по причине бодрой ходьбы и безусой юности.

Бледная Агния в нарядном, открытом платье, по моде «антик», без сил опустилась в кресло в прихожей, взглянула на краснощёкого юношу в ладном военном мундире кавалергарда, тихо спросила:

— Вы сами часом не заболели, сударь?

— Господь с вами! — перекрестился влюблённый корнет, прищёлкнул каблуками со звонкими шпорами. — Чувствую себя превосходно-с. Однако ж, вам, сударыня, советую остаться дома, не покидать сего надёжного убежища до… до скончания эпидемии. Да-с. Год или два-с, — неловко пошутил он, смутился своей страшной шутке. — По городу объявлен строжайший карантин.

— Да-да, карантин, — едва слышно молвила, согласилась девушка, с глубокой печалью пробормотала:

— Горели факела. Тела людские дымились тлеющей отравой, — прошептала она, помолчала. — Картины Босха. Боже, наяву! Как это ужасно, — Агния пролила тихие слёзы. — Я лишь надеялась до осени у моря отдохнуть в душевной неге. Для чего ж судьба толкнула меня в чёрную пропасть?! Ах, мне следовало остаться в Петербурге!

— Не всё так ужасно, сударыня! Разрешите, я позабочусь о вас?! — воскликнул пылкий корнет в полной уверенности в своей счастливой звезде.

Через неделю корнет умирал от чумной лихорадки на койке военного госпиталя. Юная Агния в белом передничке медсестры поила его бесполезным травным отваром, со слезами отчаяния наблюдала за угасанием юноши.

Юная девица прибыла в Одессу недели две тому назад к тёплому морю, на отдых, в гости к дядюшке. Весть о чуме потрясла впечатлительную институтку. Она не выходила из дома, молилась в своей комнатке в мансарде вплоть до сообщения о смертельной болезни корнета. В тот же час кроткая Агния собралась, бесстрашно отправилась в госпиталь, где объявила о желании служить сестрою милосердия.

Живописная, свободная, оживлённая и весёлая, до недавнего времени, Одесса, украшенная по мощёным улицам чахлой зеленью кустарников и юных дерев, в короткий миг самого жаркого месяца лета обратилась в мрачную декорацию смерти. Беспощадно заколачивались накрест досками двери и окна зачумлённых домов вместе с умирающими людьми. По ночам на узких припортовых улочках беспокойно стучала деревянная колотушка. Разъезжали дроги с наваленными, одеревеневшими мертвецами. В респектабельном центре города, близ оперного театра и отеля «Рено» грохотали по булыжным мостовым колёса подвод, гружёные, телами достопочтимых горожан, спелёнутыми грубыми холстинами. Сопровождали чудовищные процессии жуткие личности в чёрных парусиновых плащах с капюшонами, с чёрными клювастыми масками чумных лекарей и могильщиков. Смоляными факелами они освещали свой путь, уложенный не только людскими гниющими телами, но и бесчисленными трупами собак, кошек и крыс.

Смрадный воздух был пропитан запахом тлена, серы, удушливых дымов от костров, где сжигали умерших. Море близ Одессы напоминало вулканическую лаву, чёрную от хлопьев пепла. Эта жуткая густая смесь вяло покачивалась, переваливалась волнами у чёрных песчаных пляжей Ланжерона, Большого и Малого Фонтана, Аркадии.

Чудовищная болезнь не коснулась крепкого здоровья храброй девушки. Юная медсестра Агния в часы дежурства, словно бледное привидение блуждала среди коек больных, страшась взглянуть в окно, когда слышала приближающийся стук колотушек, замечала факельные отблески на чёрных стенах соседних домов.

Славная Одесса погрузилась во мрак. Прозрачное небо застила завеса зловонного, бурого дыма, затмевая, обращая ослепительное светило в прогорклый желток на мрачном, погребальном блюде неба. К полудню солнце превратилось в багрово-бурое зловещее око смерти. Город поглотила чёрная пасть чумы.

Мрачные улочки портового города, с жуткими узкими извилистыми канавами для стоков нечистот, озарялись жёлтым, зыбким светом факелов. Грохотали колёса телег по известняковой мостовой. Стучала колотушка, предупреждая горожан о продвижении процессии могильщиков. Свет факелов отражался в окнах перекошенных хибар, жалких хижин рабочих окраин города.

— …посылаются бедствия, — нараспев, тонким дрожащим голоском прилежной хористки читала текст Святого писания юная Агния в больничной палате пред кроватью с умирающим юношей, корнетом Вольским, — и не возвратятся, доколе не приидут на землю. Возгорается огонь, и не угаснет, доколе не попалит основание земли.

В ставни окон одноэтажного барака напротив госпиталя громко стучали молотки. Чёрные могильщики в плащах с капюшонами заколачивали досками крест-накрест двери и окна. Изнутри барака доносились стенания, плач, дикие вопли умирающих.

На фоне полыхающих кострищ городской свалки жуткими изваяниями замерли на вершине насыпи наблюдатели — люди в чёрном. Грубая холстина плащей просвечивалась насквозь, будто перепончатые крылья ночных вампиров. Чудовищные маски могильщиков, в виде грубо слепленных, бородавчатых чёрных клювов с прорезями для глаз, дополняли эту ужасную картину эпидемии чумы и мора горожан.

— И трупы, как навоз, будут выбрасываемы, — торжественно продолжала Агния чтение вслух, — и некому будет оплакивать их, ибо земля опустеет.

С подкативших подвод в костры сбрасывали очередные трупы человеческие.

В одну из таких тягостных ночей под кирпичные своды коридора госпиталя вошла мрачная процессия из пяти факельщиков с чёрными, уродливыми клювами под капюшонами. Факела были оставлены на ступенях при входе, воткнуты в известняковые вазоны с землей, что служили недавно цветниками. Никто не препятствовал шествию предвестников смерти. Однако, эта процессия пришла за живыми и здоровыми. Грубыми пинками ног в армейских сапогах пришельцы открывали двери больничных палат. Один из них вошёл в палату, где у постели умирающего юноши по-прежнему сидела кроткая Агния, нараспев перечитывала строки «Ветхого завета».

— …и некому будет оплакивать их, ибо земля опустеет. Горе тем, которые связаны грехами своими и покрыты беззакониями своими!

Плащ повёл чёрным клювом по сторонам, направился к Агнии, негромко прохрипел:

— Нашёл тебя, красавица! Ужо поплатишься за мой глаз, негодница!

Впрочем, девушка этого не расслышала, привстала, чтобы защитить умирающего юношу, полагая, что пришли именно за ним, воскликнула:

— Он жив! Жив! Оставьте!

Чёрный, широкоплечий пришелец шагнул ближе, подхватил девушку под колени, легко перекинул через плечо её хрупкое тело.

Жуткий девичий вопль вызвал из забытия корнета. Умирающий юноша приподнялся на локте, сдавил под подушкой рукоять заряженного пистолета, что приготовил для себя, на тот момент, когда сочтёт утраченной последнюю надежду на выздоровление. В жёлтом, ватном тумане угасающего сознания корнет различил чёрную смерть, уносящую белый кокон очередной жертвы. Юноша свалился ничком с кровати на колени, шатаясь от слабости, на четвереньках последовал за возлюбленной.

Чёрные плащи уносили на своих плечах гибкие, бесчувственных тела в белых одеждах сестёр милосердия. Могло показаться, где-то срочно понадобилась помощь и таким варварским образом решено было доставить сестричек к месту очередной трагедии, если бы не вопли, стоны и стенания похищаемых девушек.

Шаткой походкой корнет брёл следом, опираясь руками о влажные, скользкие стены коридора, хрипел от бессилия. Когда толстяк в пенсне, дежурный врач госпиталя преградил проход похитителям, в его белоснежный халат с чудовищной силой ударился багровый бутон, развёрз грудь кровавым месивом, отбросил врача спиной на стену. Под сводами коридора гулко хряснул, раскатился звук выстрела. На этот звенящий хруст в ушах ответил выстрелом своего пистолета корнет. По жуткой несправедливости свинец попал в невинную жертву, прикрывающую спину похитителя, уходящего последним. Одна из медсестер вскрикнула, обмякла, и её, мёртвую, сбросили с плеча на пол за ненадобностью.

Словно жуткий предсмертный сон в кроваво-огненных сполохах воспринимал происходящее корнет. Сил у юноши хватило, чтобы выбраться во двор, откуда отъезжали подводы, гружёные мешками. Корнет судорожно сжимал и разжимал палец, щёлкал и щёлкал спусковым крючком своего разряженного оружия, затем из последних сил размахнулся, швырнул пистолет во след последней отъезжающей телеге, на удачу, попал тяжелой бронзовой рукоятью в маску возницы, обернувшегося на его дикий крик. Клювастая маска раскололась, осыпалась, как скорлупа пересохшего грецкого ореха, открывая ужасный лик известного в Одессе грабителя и убивца по кличке Губан, с жуткой впадиной незрячего правого глаза на лице и чёрным родимым пятном во всю левую щёку.

Тряпичной, обмякшей куклой с выдернутой проволочной арматурой юноша повалился со ступеней. Земля с прогорклым, чёрным, пепельным, пыльным покрывалом накренилась как палуба корабля при шторме, бросилась навстречу корнету, ударила в лицо, забила глазницы.

Это были последние, просветлённые моменты короткой жизни юного корнета. В жарком бреду, грязного, пыльного, его перенесли обратно в палату, уложили на жёлтые простыни, оставили на его груди белоснежным комочком — платочек, выпавший из рук его похищенной возлюбленной. На перепачканной суконной больничной пижаме, на груди корнета ослепительным венчиком цветка высветилась белизна батиста, поблёскивала золотистая вышивка в виде солнышка и вензеля с буквами «Р» и сдвоенной «АА».

— Боже мой, Бог солнца, — прошептал невольную ересь умирающий христианин и романтик корнет, — храни невинную девицу Агнию Рудерскую ради всего святого…

Старшая сестра

Два года спустя в Санкт-Петербурге, в Александро-Невской лавре, у собора, после окончания погребального обряда графиня Агнесса Рудерская, весьма похожая на свою младшую сестру Агнию, в чёрных одеждах, в траурном чепце с вуалью, принимала соболезнования по поводу скоропостижной кончины супруга. Один за другим к ней подходили важные, чопорные господа в цилиндрах, учтиво раскланивались, негромко говорили пустые, фальшивые фразы в утешение, почтительно склонялись к руке графини, сухо прощались и уходили.

Женщин было четверо, весьма почтенного возраста. Вероятно, ровесницы почившего супруга молодой графини. Скорбящие дамы посматривали на вдову с неприязнью, перешёптывались между собой, отчего со стороны казались чёрным клубком шипящих змей.

— Бедный, несчастный наш Афанасий Ильич, так скоропостижно отошёл он в мир иной! — с трагическим придыханием сказала первая дама, о молодой вдове ядовитым шёпотом добавляла:

— Рада-радёшенька, небось…

— Погуляет, погуляет нынче вдовушка, — поддержала вторая саркастичная дама. — Вдоволь нагуляется.

— Неделю — другую горевать станет, а там…

— К вечеру ейные кобели утешать притащатся! — негромко перебила первую даму третья.

Четвёртая с черным сарказмом согласилась:

— Ей-ей, и ночи вдовушка не переживет одна.

Женщины неуместно громко шушукались, подленько похихикивали. Их строго и грозно одёрнул профессор Введенский:

— Полноте! Право, стыдно, дамы! Сплетницы дворовые! — проворчал он возмущённо:

— Это ж надо, в таком-то месте! Бесстыдство! — истово перекрестился он на купольный крест собора. — Креста на вас нет, грешницы!

Профессор подошёл к молодой вдове, уважительно приложился губами к её руке в чёрной, лайковой перчатке, негромко сказал:

— Позвольте, сопроводить вас, сударыня. А то наше столичное воронье… — он кивнул в сторону дам в чёрном. — …глаза вам повыклюют. Вот же неймётся ядовитым язычкам нашего завистливого купечества и дворянства. Вырождается, вырождается белая кость… Чем же вы им так досадили, сударыня? — после недолгой паузы сам же и ответил:

— Впрочем, ответ прост: молодостью и красотой.

Профессор подставил локоть графине. Та с благодарностью приняла внимание столь обходительного пожилого господина, взяла его под руку. Неспешно удалились они к выходу лавры.

Это небольшое событие пожилые дамы тоже не переминули обсудить.

— Ах, вот и первый ухажёр нашёлся, — с ехидством объявила первая дама.

— Песок уж сыплется, а всё туда же… в петушки! — злобно пошутила вторая.

Третья интригующим шёпотом пояснила подругам:

— Сказывали, свою—то юную супругу профессор уморил на водах, в Пятигорске. Вернулась… двух дней не прошло, испустила дух Надежда Тихоновна. Земля ей пухом бедняжке.

— Да что вы говорите?! — не сильно-то и удивилась очередной грязной городской сплетне четвёртая дама. — Правда? Ну-ка, ну-ка, расскажите подробнее. Ужас, какая я падкая на такие славные историйки…

Гостиная в доме графини была затемнена, будто могильный склеп. Тяжёлыми, кроваво-бархатными портьерами занавешены окна. Зеркала покрыты тёмными платками, шалями. Потрескивала, постреливала искорками одинокая восковая свеча на комоде, беспокойно подёргивала огненной головкой под висящим на стене живописным портретом господина Потоцкого, в тёмно-зелёном, с золотым шитьём, мундире Министерства финансов, с красной и чёрной каймой орденской ленты святой Анны через плечо. Через верхний угол рамы портрета была переброшена траурная ленточка.

Графиня Рудерская отодвинула портьеру на одном из окон, молча, скорбно и бездумно взглянула на золотой ребристый купол Исаакиевского собора, потускневший на фоне серого ненастного неба. В дверь гостиной осторожно постучали костяшками пальцев.

— Простите, ради бога, сударыня. Вынужден потревожить, — раздался из прихожей хрипловатый голос профессора Введенского.

Графиня не ответила, но обернулась навстречу вошедшему. Введенский осмотрелся по углам просторной гостиной, будто поискал призрак своего покойного товарища, долго созерцал парадный портрет почившего Потоцкого, тяжко вздохнул, перекрестился в сторону окна на крест собора.

— Все там будем, — молвил он печально, кивнул на портрет. — Знавали… знавали друг друга с детства. Страшно представить, — более полувека. Простите, великодушно, в столь траурный день вынужден принесть вам и другие нерадостные вести.

Профессор помял в руках пергаментный конверт, но не отдал графине. По его смущённому лицу было заметно, что чувствовал он себя весьма неловко. Его раздирали противоречивые чувства, скорби и надежды, порядочности и похоти. Он невольно засмотрелся на горделивую осанку статной графини, на её тонкую талию, слегка откашлялся, продолжил вкрадчивым тоном, давая намёк своим тайным намерениям.

— Но… приходится ставить вас в известность, сударыня: завтра по утру отбываю в Сорбонну, читать лекции по русской литературе. Однако же, сначала вернусь в Одессу, соберу архив, свои бумажные труды. Затем морем — в Марсель и дальше, дальше… за горизонт. Хе-хе, — неловко и ни к месту пошутил он. — Пробуду в Париже год или два… Кто знает? После фиаско в войне, знаете ли, французы охотно идут на coopération scientifique… научное сотрудничество. Предоставляют гранты учёным и поэтам из России. Нда… Простите, в столь скорбный час я со своими никчемными разглагольствованиями.

Профессор умолк, в упоении безнадёжно влюблённого, созерцая отрешённое, мраморное лицо молодой вдовы в таинственной завеси чёрной сеточки вуали. Он понимал, графиня не вполне воспринимала его слова. Протянул, наконец, ей конверт, опечатанный сургучной печатью с двуглавым орлом.

— Из Одессы, — пояснил он. — От самого генерал-губернатора. По поводу вашей младшей сестры. Весной лично встречался с Его Превосходительством.

От внезапно нахлынувших чувств, волнения, бессилия графиня Рудерская присела, затем порывисто поднялась со стула. Взгляд её живо отреагировал на слова гостя. Она судорожно выхватила конверт из рук Введенского, едва успела сломать печать.

— Боюсь, ничего утешительного… — опередил её профессор. — Неделю как прибыл в Петербург и вот опять, в отъезд. Но… но пока Афанасий Ильич был при смерти, не решался вас побеспокоить.

Графиня отошла к комоду, долго взирала на трепетное пламя свечи, засмотрелась на прозрачные восковые слёзы, стекающие по оплавленному огарку. Её начали душить внутренние рыдания, прорываться всхлипами. Она не выдержала, зашлась в сдавленном плаче. Оперлась обеими руками о комод перед портретом почившего супруга, склонила голову над горящей свечой.

Потрясённый явным и глубоким горем несчастной женщины, Введенский и вовсе растерялся. Лицо пожилого господина вдруг исказилось гримасой ужаса. Он беспомощно похватал воздух широко открытым ртом, приложил руку к груди, обессиленный, рухнул в ближайшее кресло.

Полутёмная комната вдруг озарилась ярким оранжевым свечением.

Вспыхнула от пламени свечи вуаль на шляпке графини, которую она так и не сняла.

Агнесса Рудерская не растерялась, решительно сдёрнула с головы шляпку с горящей вуалью, швырнула к ногам, залила пламя водой одной из ваз с цветами. Погасив возгорание, она намеренно медлительно, россыпью уронила на чёрный паркет букет тёмно-бордовых роз, некоторое время созерцала исходящий паром и дымом ворох своей шляпки и остатков вуали.

Введенский унял нервозный озноб, откашлялся, обозначая свое присутствие, сказал с волнительной хрипотцой в голосе:

— Прошу прощения за дерзость… Позвольте, сударыня, предложить вам своё участие.

— Да-да. Прошу вас сопроводить меня в Одессу, — решительно согласилась Рудерская.

— Почту за честь, — прохрипел профессор, тяжело поднялся из кресла, откланялся, неловко попятился откляченным задом к двери.

Графиня бездумно побродила по квартире, вошла в комнату сестры, убранную в детской радужной манере, с весёлыми цветастыми портьерами на окнах, с мебелью, покрытой чехлами в розовых тонах. На стене у окна висел живописный портрет молоденькой, прелестной девочки в гимназическом платьице, Агнии Рудерской, младшей сестрёнки.

На розовом покрывале детской кроватки лежала тряпичная кукла с бантом, с пришитыми пуговками вместо глазок. Рядом с кроватью на полках восседали дорогие куклы в пышных нарядах, с фарфоровыми, туповатыми личиками и глупыми, стеклянными глазками. Но именно скромная тряпичная куколка покоилась головкой на подушке, обозначая своё привилегированное положение в этом богатом, дворянском доме.

На передничке куклы по-детски неровно и коряво было вышито цветными нитками солнышко с кривыми лучиками, переплетённые буковки «Р» и сдвоенное «АА» — вензель любящих сестёр.

Графиня с глухими рыданиями повалилась на кровать, прижала к груди куклу, будто малого, беззащитного ребёнка.

Ранним, серым утром, экипаж, запряжённый двойкой пегих лошадок, ожидал на набережной. На нижних ступенях спуска у тёмных прибрежных вод, словно чёрная статуя, замерла статная Агнесса Рудерская в траурных одеждах. Она бережно держала на руках тряпичную куклу, словно убаюкивала на прощание умершего ребёнка. Графиня долго созерцала тёмные воды Невы, отражающие перевёрнутый вечный город.

К парапету набережной из экипажа неловко выбрался профессор Введенский, нетерпеливо спустился к воде по ступенькам.

— Простите, Бога ради, — негромко сказал он. — Путь долгий, надо поспешать.

Графиня словно ожила, склонилась, бережно опустила в тёмную смоль воды тряпичную игрушку.

Кукла медленно закружилась в водовороте, уплыла по течению, обозревая весёлыми глазками-пуговками низкое небо Петербурга в тяжёлых, свинцовых тучах. Кукольный розовый передничек с цветной монограммой солнышка и буквами «Р» и «АА» полоскался в чёрных волнах.

Свет и тень

Три месяца спустя, в Одессе графиня Агнесса Рудерская и Введенский степенно прогуливались по бульвару в том самом месте, где когда-то профессор наблюдал за играми двух юных сестёр и, по сути, спас девочек от насилия приблудных бродяг и грабителей. Они неторопливо подошли к известняковой тумбе с гипсовым вазоном, подкрашенным известью. Туманный взгляд графини оживился. Рудерская заглянула за тумбу, увидела на шершавом боку процарапанное когда-то младшей сестрой изображение солнышка с их детской монограммой в виде букв «Р» и сдвоенной «АА».

Графиня прикрыла руками в чёрных перчатках лицо, тихонько всхлипнула. Профессор терпеливо стоял поодаль, не решался потревожить Рудерскую в её безутешном горе.

После окончания каждой из чумных эпидемий Одесса трижды неизменно оправлялась от чёрного мрака.

Оживились потоком нарядных экипажей центральные улицы города. Вновь закопошились людскими муравейниками рынки, барахолки, мастерские, магазины и склады. Акватория Практической и Карантинных гаваней красочно ощетинилась мачтами иноземных торговых судов, прибывших со всего света. Жизнь начиналась заново.

«Поздним вечером, 20 августа месяца сего года, инкогнито, в скромном дорожном экипаже, в сопровождении профессора словесности г-на В. В. Введенского, прибыла в Одессу графиня А. Рудерская, вдова известного петербургского промышленника г-на А. И. Потоцкого. Графиня остановилась в отеле «Рено», — сообщала местная газетёнка на следующий же день по прибытию в Одессу Агнессы Рудерской.