- -
- 100%
- +
– Ладно, разберусь на месте, – решила девушка и с этими мыслями поднялась на ноги.
Силы были восстановлены – и она быстрым шагом двинулась дальше.
Каким-то чудесным образом во всем произошла резкая перемена. Окружавшая ее ночь – вдруг перестала казаться такой страшной. Глаза уже настолько приспособились к темноте, что мир вокруг стал выглядеть гораздо светлее и четче, чем какое-то время назад. А когда картина ясна – воображению нечего додумывать. Столбы линии электропередач теперь были просто столбами, стоящими неподвижно, а шорохи и шелест травы – безобидными звуками ночи.
– Это всего лишь сон, – еще раз повторила себе N.N., но уже тверже. – Со мной ничего не может случиться.
Движимая этим новым настроем, уверенная в собственной правоте, она смело направила дробовик прямо по курсу – на выползшего из-под камня таракана. И без дрожи спустила курок. Мутировавшее насекомое разнесло на куски, дорога вновь оказалась свободна.
Она не знала, что ее ждет, но шла сквозь мрак уверенным шагом. Шла под дымчатым небом, хранимая тусклым светом никогда не светивших звезд.
Поселение спало мирным сном, когда нога N.N. ступила на его территорию. Все было точно таким же, как и в прошлый раз. Те же обшарпанные, запертые на ночь дома, те же корыта и верстаки, та же слабо освещенная улица, тот же салун. Здесь, как и прежде, жили люди. А значит жил и он.
Не задерживаясь, девушка направилась к знакомому дому на отшибе. В нем, как и в тот раз, горел свет. Кажется, местный врач не знал, что такое сон.
– Он там. Отлично, – промелькнуло в голове у N.N. И в этот момент она почувствовала, как на нее снова накатывают страх и переживания – но уже иного характера.
У двери она остановилась и помедлила. Но кроме как открыть – больше ничего не оставалось.
С нарастающим волнением девушка распахнула дверь и вошла в прихожую. Все вещи врача были на тех же местах. Из его кабинета все так же струился свет керосиновой лампы, и не было слышно ничего, кроме блюза сквозь шипение радиоприемника.
Сердце девушки вдруг сжалось и заколотилось, ноги сделались ватными.
– Что это еще со мной? – в недоумении подумала она и одернула себя. – И с чего это я волнуюсь из-за какого-то сна?
Пересилив накатившую волну слабости, N.N. сделала несколько уверенных шагов и встала в дверном проеме – уже готовая вновь ощутить на себе этот взгляд.
Но первое, что она ощутила, был ступор. Вместо запомнившегося ей тяжелого, прожигающего взгляда в упор – ее взору предстала совсем иная картина.
Врач валялся на полу посреди комнаты. Он был без сознания и мертвенно бледен. Под задранной штаниной виднелась пропитанная кровью перевязка.
Какое-то время девушка стояла неподвижно, скованная действием нахлынувшего оцепенения. Но вскоре сквозь все ее тело и разум пробежал электрический разряд осознания происходящего.
N.N. бросилась к мужчине и склонилась над ним.
– Боже. Что случилось? Ты меня слышишь? – она обхватила его за плечи.
Доктор не отозвался.
N.N. побледнела вслед за ним. Широко распахнутыми глазами она смотрела в обескровленное лицо. Страх и ужас, которые она ощутила, были сильнее тех, что застали ее посреди пустоши. В этот миг она забыла, что спит, и больше всего на свете хотела лишь одного: чтобы этот человек оказался жив.
– Очнись. Прошу. Очнись, – повторила несколько раз N.N., встряхнув врача за плечи. Но ответа так и не последовало.
– Нет, нет.. Я не дам тебе умереть, – отчаянно проговорила девушка, и к горлу ей уже подступили слезы. – Не позволю!
Почему-то именно сейчас, в такой важный момент, все правила оказания первой помощи, которым ее когда-то обучали, напрочь вылетели из головы. Она растерянно пыталась хоть что-то вспомнить, но ничего не приходило на ум.
N.N. вцепилась пальцами в изношенную рубашку врача и, закрыв глаза, попыталась сосредоточиться.
Вспомнить не получалось. Но нельзя было терять время, следовало что-то предпринять.
Недолго думая, девушка сбросила со спины мешавшие оружие с мешком, наклонилась еще ближе и прижала голову к груди мужчины.
Под грудной мышцей частыми неровными ударами стучало.
– Ты жив, – с облегчением прошептала N.N., обхватила руками его туловище и замерла, слушая аритмическое сердцебиение. Пусть с перебоями, но в этой груди еще билась жизнь.
Приподняв голову, девушка наконец вспомнила, что помимо кровообращения нужно также проверить и дыхание.
Сдвинув брови, она всмотрелась в бледное лицо врача. Голова его была запрокинута набок, рот чуть приоткрыт, а влажные от холодного пота волосы – всклокочены.
N.N. коснулась его прохладной шершавой щеки, поднесла ухо вплотную и внимательно прислушалась.
Вскоре она услышала поверхностное учащенное дыхание и почувствовала на своей щеке теплый воздух. Без сомнения, он еще дышал.
N.N. и сама не поняла, как это произошло, но что-то в данном открытии так обрадовало ее, что заставило прильнуть щекой к щеке. Прошло совсем ничего, и она прижалась губами к его пересохшему синеющему рту.
Но ответная прохлада и бесчувственность заставили ее опомниться. Оживление поцелуями по отношению к этому сну оказалась неприменимым. N.N. отстранилась и встряхнула головой, не понимая собственного поведения. Она еще раз оглядела тело доктора. Ее взгляд остановился на его правой ноге.
К ней возвращалась собранность, а вместе с ней и навыки.
– Так. Похоже, сильная кровопотеря, – сделала вывод девушка. – Поэтому он без сознания и так бледен.
Не медля, N.N. закатила штанину выше колена и внимательно всмотрелась в ногу врача.
Та была наспех перевязана. Бинты насквозь промокли от темно-вишневой крови.
– Венозное.. Ты не остановил его, дурак, – с грустно-ласковым укором произнесла девушка.
Она подумала о том, что нужен новый перевязочный материал. Поспешно поднялась и осмотрелась, отметив, что как нельзя кстати находилась в кабинете медика.
В серванте нашлось все необходимое: чистые марли, вата, бинты, склянки с водой и спиртом, хирургические ножницы. Наконец можно было вымыть и продезинфицировать грязные руки – что она сразу и сделала, уже не разделяя сна и яви.
Вернувшись к доктору, N.N. осторожно разрезала старую перевязку и отложила в сторону. Ей было страшно и непривычно видеть свои ладони перепачканными в чужой крови, но думать об этом было некогда. Все внимание девушки привлекла открывшаяся взору рана.
На N.N. накатила смесь жалости и отвращения, и она невольно сморщилась.
– Что же с тобой произошло?.. – в недоумении спросила она его. Но доктор как и прежде был без сознания и рассказать этого не мог, поэтому пока она могла только догадываться.
Колено было разбито, и с рваной раны сбоку равномерно стекала кровь, образуя вишневую лужу.
Понимая, что промедление опасно, девушка пересилила естественные человеческие чувства, возникшие в ответ на неприятное зрелище. Предельно аккуратно промыла и обработала рану, сложила марлю в несколько слоев, придавила поврежденное место. Поверх положила ваты и перебинтовала настолько туго, насколько смогла.
– Теперь нужно поднять его, – решила N.N., и тут же нахмурилась. Она была не уверена, хватит ли ей сил переложить взрослого мужчину с пола на кушетку, но считала необходимым это сделать.
Не без труда – девушка приподняла доктора за плечи. Он не был крупным, но имел атлетическое телосложение. К тому же поднимать обмякшее тело в бессознательном состоянии всегда было значительно труднее, нежели когда человек осознанно способствовал процессу.
N.N. крепко обхватила врача, собралась с силами, сделала рывок – и волоком перетащила его на кушетку. К ее удивлению, это все же оказалось проще, чем представлялось на первый взгляд. Видимо, во сне она и правда была сильнее, чем есть.
Уложив его, N.N. присела рядом – отдышаться и еще раз осмотреть. Давящая повязка на ноге оставалась сухой, значит все было сделано правильно. Пульс присутствовал, дыхание восстанавливалось. Убедившись, что все в порядке, девушка убрала влажные волосы ему со лба и накрыла своей разгоряченной ладонью его ледяную руку.
Какое-то время она сидела неподвижно. Уже светало, и сквозь запыленное окно пробивались лучи восходящего солнца, заливая кабинет позолоченным сиянием. N.N. с удивлением отметила про себя, что в рассветный час это странное место выглядит почти уютно. Все словно обрело особое значение: этот заброшенный, опустошенный мир, это поселение выживших среди пустоши, этот бесхозный дом и этот раненый, обессилевший человек рядом, которого она только что спасла. Оказание помощи дало ей прочувствовать собственную силу. У нее мелькнула мысль о том, что она могла бы приложить руку – и изменить здесь вообще все. Починить и разукрасить этот бесцветный поломанный мир, пролить и напитать эту пустыню, взрастить в ней плоды, преобразить, вернуть к жизни – как вернула только что доктора. Почему-то именно эта опустелость в данную минуту заполнила до краев ее собственную пустоту – будто она сделалась грозой, которой наконец было, куда разразиться. И пока девушка рисовала в голове картину нового преображенного мира, на нее нашло чувство приятного умиротворения. Оно так резко контрастировало со всеми острыми ощущениями прошедшей ночи, что ей расхотелось просыпаться.
Теперь спокойно, уже без спешки, N.N. могла рассмотреть рабочее место врача. Она взглянула на дубовый письменный стол, заваленный бумагами. Все они были испещрены печатным машинописным шрифтом вперемешку с каракулями. Затем перевела взгляд на пол. Старые доски, отполированные вытертым лаком, укрывал слой пыли. Посреди комнаты валялись брошенные впопыхах дробовик и мешок с тем зачитанным томом.
– Книга! – вспомнила девушка, и лицо ее приняло задумчивое выражение. – Я ведь зачем-то взяла ту книгу. А он что-то пишет тут. Наверное, она ему пригодится.
Она уже собиралась подняться, но ее мысль была прервана. Девушка почувствовала, как пальцы, согретые в ее руке, зашевелились и слабо обхватили ее ладонь.
Не отнимая руки, она взглянула в приоткрывшиеся глаза – и невольно улыбнулась. Это была та горько-счастливая улыбка, какой улыбается человек, узнавший, что операция близкого прошла успешно.
– Значит, так выглядит рай, – медленно произнес врач. Голос его звучал низко, глухо и ослабленно.
– Вряд ли. Если честно, я не знаю, где мы, – ответила N.N., узнавая свой мягкий живой тембр. И тут же отвернулась – как бы изучая, что находится вокруг.
– Мы у меня дома, – мужчина приподнял голову и тут же опустил обратно. – Я не умер.
– Нет, нет, – не глядя на доктора, N.N. крепче сжала его руку.
– Это ты? – болезненные глаза раскрылись шире и всмотрелись в девушку. – Ты не дала мне умереть?
N.N. бросила быстрый взгляд на врача и кивнула.
– Что мне еще оставалось, – тихо ответила она.
Брови врача поползли вверх, и его лицо на мгновение приняло выражение растерянного замешательства. Но вскоре он расслабился и провел по ее ладони пальцами – что внутри у нее кольнуло.
– Но что ты здесь делаешь? Ты же..
N.N. пожала плечами и покачала головой, не найдясь с ответом.
Краем глаза она заметила, что доктор не мигая смотрит на нее. На этот раз его зрачки сузились в свете солнца, и глаза на деле оказались голубыми, цвета неба в безоблачную погоду. Взгляд его теперь был безмятежным, как у ребенка.
Ей захотелось полюбоваться. Склонившись над ним, она ответно взглянула ему в глаза. Смятение сменила нежность, и девушка стала погружаться в небесную бездну его взгляда – снова в шаге от того, чтобы не прильнуть к нему и не укрыть собой.
Но тут он сдвинул брови и изменил выражение лица.
– Постой, – на его лице проступило удивленное непонимание, тоже будто детское. – Кто ты?
Она замешкалась, но не успела ответить. Совершенно внезапно и не к месту – все заволокло густым туманом. Обшарпанная комната, мединструменты, пустошь за окном, солнечные лучи, лежащий рядом врач и его рука в ее руке – все расплылось и исчезло.
N.N. открыла глаза, обнаружив, что за окном завывает метель, а сама она лежит в своей постели, вцепившись в мокрую подушку.
Глава 2. Медик из гетто
Под тошнотворный визг будильника Медик открыл глаза. Как обычно, пять утра наступило слишком быстро.
Смутно соображая, мужчина сел в кровати и рефлекторно потянулся к треклятому телефону. Какую мелодию не ставь, а акустической пытки хлеще этого звука не выдумать. Совсем другое дело – просыпаться под пение птиц и шелест листвы, да еще по собственной воле. Но большинство жителей многомиллионной Москвы, включая медицинское звено, вынуждены были жить по законам сурового ритма бетонных джунглей.
Поспать Медику удалось от силы часа четыре – и то только благодаря тому, что он вырубился, не дочитав выписку, не то и того бы не наскреблось. В любом случае состояние было разбитым, хоть и лучше, чем вовсе без сна. А часто бывало и так.
Мужчина опустил на руки ватную голову, сердце аритмически стучало с недосыпа.
– Нет, – сонно произнес он. – Определенно надо менять режим.
Впрочем, так он говорил себе часто, но это было некоей идеализированной абстрактной мыслью. На практике день ото дня все заканчивалось тем, что менять образ жизни непременно стоило – но не сегодня.
Каменные жернова мыслей, заторможенные перед тем, как уснуть, снова начинали свое вращение – в обратном порядке, постепенно разгоняясь.
Медик все яснее осознавал действительность и даже вспомнил, что ему что-то снилось.
Вернее, кто-то. Во сне он отчетливо видел себя раненым – где-то посреди пустыни, – и над ним склонилась какая-то девушка. Но лица ее он не мог вспомнить, и кем она была – тоже, хоть убей. Запомнил он только ее глаза.
– Наверное, из-за ноги, – решил Медик.
Он приоткрыл плед и обнаружил, что уснул как прилег, не раздевшись. Перевязка была на том же месте, не съехала за ночь.
Сморщившись от прострела боли, мужчина стянул ноги на пол. И как его только угораздило не заметить выступа и так долбануть колено? А потом, не щадя, добить беготней по отделению. Впрочем, после смены в реанимации – и не такое бывало.
Но предаваться размышлениям было некогда. Это могло стать одной из самых страшных ошибок, допущенных Медиком с утра. Ведь ему предстояло ехать в городскую клиническую больницу на другом конце Москвы, и нельзя было опоздать. А размышление, пусть даже такое ерундовое, как о каком-то мимолетном сне, здорово способствовало задержке.
Прихрамывая, мужчина подошел к окну. Улица еще спала крепким сном – и в этот миг ему показалось, что не спал лишь один он. Но это ощущение было обманчивым. Столбы света с лестничных пролетов панельных домов напоминали: Moscow never sleeps. (Прим. ред. Москва никогда не спит). В частности, это касалось заснеженного двора, вид на который открывался из окон квартиры Медика. Вернее, токсодвора, как его саркастически прозвали местные.
Залитый тусклым светом желто-оранжевого фонаря, этот двор был вдоль и поперек засажен деревьями и кустарниками средней полосы – от берез и яблонь до ольхи и сирени, а прямо за окном рос раскидистый пятидесятилетний дуб. Наряду с развитой инфраструктурой Чертаново считалось одним из самых озелененных районов мегаполиса, что являлось редкостью среди килотонн железобетона. Но вместе с тем район возглавлял список самых криминальных в столице. В совокупности это и привлекало население, и наводило страх на проживавших в более «цивилизованных» местах. Ни для кого не было секретом, что во дворах – в этих уголках природы, заключенных между муравейниками многоэтажек, – по ночам орудовали чудомены. Прятали под деревьями и в прочих укромных местах токсу́ – так, чтобы вышло как можно неприметнее, – а торчки, получив заветные координаты, приходили на поиски «чуда». Нередко под ломкой или уже в невменяемом состоянии – шатаясь, падая, ползая кругами, роя землю и распугивая прохожих. Заметить вторых было, разумеется, проще, чем первых, но бессонный, внимательный глаз Медика – замечал всех. Замечали их и другие, но мало кто ввязывался в попытки борьбы с токсоконгломератом, а если и ввязывался, смысла это приносило немного. Да, отлавливали часто и поголовно, но с той же частотой плодились новые убийцы и жертвы в одном лице, жаждущие легкой красивой жизни. Без ежедневных подъемов под тошнотворный визг будильника в пять утра.
Медик зажег настольную лампу и сощурился, давая глазам привыкнуть к свету. Вскоре перед ним предстала уже не даль пустоши и не отдельный дом на отшибе, а до боли знакомая жителям спальных районов картина: коробка панельной девятиэтажки, четыре стены. Одновременно таких давящих при длительном пребывании внутри – и таких желанных в разгар утомительного рабочего дня.
Комната, в которой Медик одновременно и спал, и работал, была совсем небольшой и притом краевой. Из-за того, что сразу за стеной мерзла улица, помещение сырело и вещи в шкафу мокли. Обои в цветочек плесневели, отклеивались и кое-где были завешены холостяцкими плакатами. Иногда Медик принимался пересчитывать цветочки на стенах, но так и не смог определить их точного количества. Сразу рядом с кушеткой стоял письменный стол, и за ним мужчина сидел лицом ко входу. Царапанный письменный стол с облупленной настольной лампой, стареньким ноутбуком, блокнотом и той самой фигуркой улыбающегося, смотрящего вдаль головотряса. Стол с кроватью занимали полкомнаты, а в оставшейся половине – взгромоздился кленовый шкаф с собранием русской литературы. В нем также была отдельная полка с медицинскими учебниками, инструментарием и макетом черепа, ящики с препаратами, раздобытыми всеми правдами и неправдами, секция под одежду, антресоль, заваленная отжившей техникой и прочим хламом, содержание которого было одному лишь Богу известно. Больше свободного пространства в комнате практически не оставалось, и негде было развернуться.
Оставалось место лишь для одного: для оружия. Его в комнате было предостаточно: пара китайских мечей на одной стене, кинжал на другой, металлическая бита в углу, выкидной нож на тумбе и пистолет Макарова в сейфе. Такому арсеналу способствовало и прошлое Медика, и неугасшее в нем увлечение единоборствами, и криминогенная среда обитания, причислявшая его к детям «белого гетто», и, в конце концов, сидящая где-то глубоко внутри детская беззащитность.
Порвав с прошлым, мужчина решил измениться и изменить мир вокруг, помогая слабым и больным. Хотя в тот момент он и сам нуждался в помощи как никто другой. Такой уязвимый и незащищенный, он решил защитить весь мир. С тех пор он боролся за жизнь каждого, и в этой борьбе – был весь его смысл. Но вместе с тем самого его некому было защитить, потому он попросту нашпиговал свою комнату оружием.
Бросив взгляд на клинки, Медик решил, что сегодняшнее утро проведет без тренировки. На спинке стула висели застиранные халат и хирургичка, и их еще предстояло успеть привести в подобающий вид. Так что, выйдя в коридор, или точнее его подобие, мужчина лишь пару раз ударил по груше – просто чтобы проснуться.
Там же стоял черный велосипед с крупными покрышками. Но массивная рама была покрыта слоем пыли: состояние ноги и погодные условия давно не позволяли сесть за руль. Хотя мужчина скучал по бьющему в лицо ветру, свободе выбора дороги, а главное, отсутствию давки в общественном транспорте.
Тоскливо взглянув на простаивавшего железного коня, он направился в ванную – тесный параллелепипед с обколотым грязно-белым кафелем и подернутой ржавчиной сантехникой. Из нечищеного, покрытого налетом зеркала на него смотрело заспанное небритое лицо с прямым болезненным взглядом, устремившимся из-под низко посаженных бровей. Губы саркастически искривились, и Медику вспомнилась строчка «Короля и шута», панк-рок группы его юности.
– Страшен в зеркале мой вид, – хрипловато, мимо нот напел он. – Да уж, и врагу не пожелаешь, чтобы такое лицо было последним, что он видит перед смертью.
На скорую руку Медик привел себя в порядок: умылся, побрился, зачесал взлохмаченные волосы. И, несмотря на вечные синяки под глазами, удивительным образом помолодел сразу на несколько лет. Хоть ему было немного за тридцать, он все еще слышал в свой адрес на кассе: «Молодой человек, покажите паспорт». Женщины, узнавая его возраст, не раз жаловались, что природа распределяет свои ресурсы нелогично, заставляя их тратиться на различные средства и часами корпеть ради достижения подобного эффекта.
Единственное, что выглядело изъяном на натянутой коже его гладковыбритого лица – морщина в углу рта. Расплата за щит неизменной саркастической усмешки.
Пора было завтракать, и желательно плотно – так, чтобы сил хватило надолго. Где-где, а в отделении интенсивной терапии сложно отлучиться не то что для перекуса и прочих нужд – подчас за полдня можно ни разу не присесть.
Невзирая на то, что Медик принадлежал к врачебному сословию, его кухня была грязной, захламленной, с расползшимися по потолку пятнами от потопа, а по полу – от чего-то давно пролитого и въевшегося.
Мужчина зажег лампу, и из-под ног у него разбежались тараканы, верные и неистребимые спутники его одиночества. Сколько Медик не пытался с ними бороться, они все равно ползли полчищами от соседей-алкашей. Спустя какое-то время он свыкся и был уже даже рад тому, что помимо него в этой квартире кто-то есть.
– Доброе утро, чертановские фавелы, – поприветствовал он насекомых и включил телевизор.
С минуту мужчина пристально смотрел в экран, а затем, не найдя в текущей новостной сводке ничего занятного, снова выключил.
– Новости – лучшее телешоу, – усмехнулся он. – Но к сожалению, не сегодня.
Медик не выносил абсолютной тишины, она давила на него, казалась пыткой. Потому всегда что-то звучало фоном для эффекта присутствия – будь то музыка, телевизор или даже просто уличный шум, доносившийся через приоткрытое окно. Но в то утро мужчина счел новости утомительными, а на улице стоял мороз. Потому он просто включил радио, настроенное на волну с шипящей меланхолией виски-блюза, – Нукфолл FM.
Под треск замысловатого, приятно-тоскливого мотива Медик зажег газ, поставил на плиту турку, разбил три яйца. По кухне разнесся аромат пережженного кофе и топленого масла.
Закончив с завтраком, Медик достал «Красный Чад» и закурил. Он не раз пытался бросить, но никак не получалось. Избавление от ядовитого никотинового блаженства наряду со сменой режима было для него недостижимым идеалом, к которому он, как асимптота, постоянно стремился, но никогда не достигал. Снова и снова он смаковал сигарету, запивая кофе, и кухня раз от раза наполнялась табачным дымом. В этот миг на его жизнь будто накладывался аудиофильтр «slowed & reverb», замедляя и углубляя происходящее.
Но, как бы ни хотелось растянуть этот момент, пациенты ждали, и рассиживаться было некогда.
Мужчина наскоро ополоснул посуду и стал собираться. Погладил дешевую хирургичку – хлопковую, изумрудную, напоминавшую кимоно. Она немного вылиняла, быстро мялась и сидела слегка бесформенно, но ему в ней было комфортно.
– Ну, привет, мой супергеройский костюм.
Халат в экстренном отделении лишь мешал – и в итоге Медик решил не брать его.
Медформу, сменную обувь и документы мужчина сложил в потертую заплечную сумку – когда-то порезанную и грубо залатанную. Застегнул на запястье десятилетние японские часы в стальном корпусе, с царапаным стеклом и сломанным хронометром – тоже побывавшие в передрягах, но до сих пор выглядевшие эффектно. Предпочитая классику, переоделся в брюки и свитер, зашнуровал дерби, накинул черное пальто. И запер дверь.
Лифт уже несколько дней не откликался, потому Медик пошел пешком. Хромать ему пришлось всего четыре этажа, в полной мере раскрывающие все прелести подъездной романтики. Когда-то выкрашенные в бело-зеленый, но давно обшарпанные, исписанные матом стены, разбитый, не знавший швабры кафель, засохшая лужа крови в одном из пролетов, шприцы за мусоропроводной трубой, дохлые тараканы, полиэтиленовые пакеты, окурки, перегоревшая лампа и сорванный с входной двери замок – такова была картина среднестатистической действительности панельных трущоб. На жженых, помятых почтовых ящиках стояла маленькая иконка – выставленная за ненадобностью, чтобы кто-то забрал. Но никто ее не брал, и она так и продолжала стоять – как последний оплот, хранивший эти места.
Выйдя на улицу, Медик вдохнул ледяной воздух и запахнул воротник. Было еще темно и на редкость холодно, даже для январской поры. Ветви дуба, едва ли не упиравшиеся в окно, заиндевели, загадочно блестя коркой льда в свете желтого фонаря.
Мужчина помедлил и поднял голову.
– Везде свои сказки, – задумался он.
Это дерево, когда-то вдохновившее Толстого на известную сцену, точно так же домертва иссыхалось зимой и кардинально преображалось весной. Наверное, как и все дубы. Вспомнив об этом с иронией, Медик подумал о том, как среагировал бы Лев Николаевич, узнав, что каждый второй школьник теперь приводит его дуб в качестве литературного аргумента на экзаменационном сочинении.