Медик из гетто

– Все злые как собаки! На нас полдня орали. А я только кормила двух бабушек. Врачам вообще пофиг, что мониторы кричат, подходят минут через десять. Женщина с циррозом умерла и весь день простояла в коридоре за ширмой. А старшая просто.. Просто грымза! И кстати ту даже спасать не стали. Списали адреналин, который должны были ввести, чтобы попробовать запустить сердце. Но они этого и не пытались сделать. Не говоря уже о реанимационных действиях, которые должны проводиться при остановке. Их, конечно, тоже не было.

Она достала плотно сбитую сигаретку, разогрела в бордовом мундштуке и взяла паузу затянуться.

– Ясно, – понимающе ответил Аман. – А почему старшáя грымза-то?

Девушка агрессивно выпустила клуб пара и посмотрела на него, как на дурака.

– Заставила ехать снимать маникюр.

– Ну, так тут ж по ГОСТу не положено.. – начал было Аман, но был тут же перебит.

– Да мне глубоко плевать, что там у нее положено, а что не положено! Поехавшая на всю голову. Сама тигриные когти отрастила и ходит так, а мы якобы снимать должны по ее прихоти.

– Ну, начальство есть начальство.

– В жопу такое начальство недотраханное! А самое интересное, что я даже пошла навстречу. И четко ей объяснила, в какое время могу снять этот сраный маникюр. Потому что мастер может только в определенное время, а мне еще с учебой надо состыковать. Но нет! Ее, суку, не устроило это. Говорит, давай завтра снимай, у кого хочешь, и не днем позже. Охренела в край.

– Тяжелая ситуация, – прокомментировал Медик.

Девушка сделала вид, что не заметила сарказма, и продолжила.

– Она была бы не настолько тяжелая, если бы не ПРОБЛЕМА С ЭЛЕКТРИЧКОЙ.

– Что еще за проблема? – лениво поинтересовался Медик. Перед глазами у него невольно встали тошнотворные утренние поездки.

– Мне надо уйти прямо сейчас, чтобы успеть на электричку! Потому что, если я поеду на следующей, мне придется торчать два часа на вокзале с бомжами. А эта грымза отказалась меня отпускать!

– Так ты же на дежурстве, – удивился Аман. – Куда ты собралась?

– Мало ли куда, ситуации разные бывают. Я попросила сделать сегодня исключение и поменять меня с кем-то, но эта мразь пошла на принцип. В итоге я высказала ей все, что думаю, и мы совсем разосрались.

От упоминания проблемы с электричкой девушка завелась еще больше. Она нервно вскочила и зашагала туда-обратно.

– Да сядь ты, успокойся. Выпей чайку с нами, – мирно пригласил Аман. – И дальше за работу. Шут с ними, с электричкой и со старшо́й.

– Что?! – красотка взглянула на него так, что, казалось, готова была убить за такой вывод. – Какой на хрен чай? Ну уж нет. Я ей это так не оставлю. Она у меня еще получит.

– Как знаешь, – согласился тот, понимая, что спорить с такими женщинами бесполезно.

– Всех к черту, я поехала, – тон девушки был непререкаемым. – Я сказала, что опаздываю на электричку и мне очень нужно на нее. Значит, поеду именно этой электричкой. И ПОШЛА ЭТА ГРЫМЗА НА ХУЙ!

С этими словами девушка выкинула в окно сигарету, подобрала шапочку, небрежно сунула в карман и, ни с кем не попрощавшись, так же феерически покинула сестринскую, как и ворвалась в нее.

– Эх, тоже так хочу, – мечтательно произнес Аман. – Домой посреди смены, за сериалы и вкусняшки.

Медик непонимающе посмотрел на напарника.

– И тут никакого покоя. Это кто такая вообще?

Тот махнул рукой.

– Да с кардио напротив, Сашка. Все время быкует на всех, на ножах с половиной больницы. Говорят, с ней лучше не связываться. Ее всё уволить хотят..

– Так что ж не увольняют?

– А хрен знает. Боятся, видать. Она им угрожала, вроде, чем-то. Связи, что ль, какие. Не знаю. Сплетен много, а где правда не ясно.

– Интересно, – Медик почесал подбородок. – А что она тут вообще забыла, с кардио?

Аман пожал плечами.

– Это у нее надо было спрашивать. Наверное, снова там переругалась со всеми и надо было кому-то высказаться. А тут, в нейро, у нее нейтральная территория.

Только Медик прикрыл дверь сестринской, как увидел сбегающийся персонал. Бегать в реанимации было запрещено, поскольку бег являлся спецсигналом, который мог ввести других в заблуждение. Он означал остановку сердца.

Мужчина прошел в палату, где столпилось пол-отделения, и встал у стены.

Мониторы мигали и пищали, показывая попеременно то асистолию, то фибрилляцию. Высокая, спортивного телосложения реаниматолог в синей футболке ритмически продавливала грудную клетку престарелой пациентки. Ее напарник в той же форме держал электроды дефибриллятора и с определенной периодичностью наносил разряды.

Через какое-то время женщина попросила подменить ее. Эстафету перенял такой же высокий и мускулистый врач. Телосложение реаниматологов было неудивительно: подобная работа требовала недюжинной физической силы и колоссальной выносливости.

По указанию сестра несколько раз вкалывала эпинефрин. Но результата не было.

– Да дайте уже человеку умереть спокойно, – высказался заглянувший доктор. – Заслужила она этого в конце концов или нет в девяносто четыре года?

– Полчаса ждем, – ответила врач. – И все.

В течение этих тридцати минут кто-то шутил, кто-то обсуждал насущные проблемы, а у кого-то был роман в самом разгаре, словно любовь во время холеры – но ни для кого из медперсонала происходящее не являлось драмой. Это была всего лишь работа, механические действия по спасению жизни. Как и субъективное ощущение их значимости. Чувство окрыленности героической профессией имело место лишь первое время – а затем очень быстро приедалось, и его замещала своего рода новая повседневность.

Так смотрел на прощание с жизнью и Медик – тоже не чувствуя ничего, кроме пустоты. По крайней мере, она действительно уже отжила свое и заслужила покоя, разве что ребра перед отходом на тот свет переломают. Да и лишние эмоции при подобной работе лишь мешали рассудительности, решения требовалось принимать хладнокровно.

Полчаса истекли. Врачи констатировали время смерти, отключили системы жизнеобеспечения и разошлись по своим делам. Медик в последний раз взглянул на ту, которой только с утра снимал ЭКГ, мерял сахар и кормил. Ее лицо уже не искажала гримаса муки. Черты разгладились и выглядели умиротворенно, будто она просто спала. Мужчина натянул ей на голову простынь, которой та укрывалась, и вышел.

Спустя некоторое время женщину выкатили в коридор, и на ее место положили недавно поступившую инсультницу с перекошенным ртом.

– Ребят, кто там! Откатите труп мужикам, ждут с морга.

Медик с Аманом ухватились за каталку и повезли умершую к выходу из отделения, ногами вперед.

Ее перехватили мужчины в мятых серых хирургичках. Губы одного скривила типичная для тяжелых профессий саркастическая усмешка:

– О, спасиб, ребят! Услужили. Ну, вы это, если что тоже заглядывайте в гости.

– Благодарю, пока и тут неплохо, – парировал Медик и зашагал обратно.

– Ну, как хотите. А то мы всем рады!

И санитар зычно рассмеялся, дергаясь от тика.

Снаружи уже давно стемнело. Но в палатах были плотно задвинуты жалюзи, горел электрический свет, и большинство пациентов пребывали в глубокой коме – так что разницы, какое время суток, собственно, не было. Однако к ночи свет все равно тушили, и единственным его источником оставался лишь синеватый полумрак мерцающих мониторов.

Медик стоял в их сиянии, нажимая на кнопки и снова внося в карты вечерние показатели. Он хорошо видел в полутьме, потому не тревожил пациентов включением ярких белых ламп.

В этот момент он был один, в отделении почти никого не осталось: реанимационный персонал похватал экстренные чемоданы и понесся разбираться с еще одной остановкой этажом выше. Пространство, преисполненное суеты, вдруг превратилось в необычайно умиротворенное, где тишина прерывалась лишь ритмичными сигналами техники, сопящим дыханием и скрипом шариковой ручки.

Но тут один из пациентов открыл глаза, уставился на Медика и прохрипел:

– Брат, сигареты не будет?

– Это реанимация, здесь не курят, – невозмутимо ответил Медик. И тотчас вспомнил мундштук блондинки, ворвавшейся в сестринскую. С появлением паровых заменителей больничный персонал принялся поголовно курить на рабочих местах, как в двадцатом веке повсюду дымили сигаретами.

– Да ладно тебе, не дрейфь. Всего одну, – тон пациента стал умоляющим. – Только одну и все.

– Нет, – голос мужчины потвердел. – Вам нельзя.

И его самого предательски кольнуло чувство никотиновой голодовки. С завтрака он старался держаться и больше не закуривать.

– Эх, – пациент разочарованно махнул рукой, но тут же забыл о своей просьбе. – Как обстановка-то?

– Где? – не понял отвлекшийся Медик.

– Где-где! На фронте!

Мужчина взглянул на сиплого пациента с зияющей в горле дырой.

– На каком фронте-то? На этом или на том?

– На всех фронтах! – гортанно хрипел тот.

Медик призадумался и произнес:

– Делаем, что можем.

Казалось, такой ответ полностью удовлетворил пациента, и он замолчал, снова погрузившись в сон.

Медик в очередной раз подписывал «ОРИТ ОНМК», когда услышал за спиной негромкие шаги. Обернувшись, он напрягся и заранее приготовился к крику.

В палату вошла Анна Николаевна Довлатова, статная и строгая женщина-невролог с собранными в хвост черными волосами. Как оказалось, она тоже осталась в отделении – следить за порядком. Среди всех врачей она больше остальных кричала, командовала и требовала, за что сестры ее единодушно ненавидели.

Но к удивлению, она не повысила голоса, а ласково обратилась к Лидии Степановне. Та, увидев своего врача, снова пыталась что-то объяснить.

– Ну что ты, Лидия Степанна! Не тревожься так. Сделаем, сделаем все, что можно. Все восстановится, и будешь говорить снова.

Пациентка посмотрела на нее с надеждой во взгляде.

Анна Николаевна взяла ее за руку и погладила сморщенную ладонь.

– Не переживай, не переживай.. Вылечим.

Женщина закрыла глаза и перестала совершать беспокойные телодвижения.

Анна Николаевна бросила взгляд на экраны, удовлетворенно кивнула и затем перешла к местному «хулигану» Александру Дмитриевичу, учинившему с утра бунт с катетером и перевезенному с той палаты. Всех пациентов она называла исключительно по имени и отчеству.

– Александр Дмитрич, добрый вечер! Вы как?

– Вот лежу, жду, когда домой, – почти бодро отвечал тот.

– Погоди чуть. Поедешь, поедешь. Полежишь тут у нас немного еще, и поедешь.

– В туалет бы, течет уже. Женщины не дают.

– Вы об этом не переживайте, Александр Дмитриевич. Пускай течет.

– Но как же так?

– Засыпайте, скоро мы вас вылечим и домой отправим в туалет.

Мужчина покивал ей и откинул голову на подушку.

Анна Николаевна поправила на нем трубки и с усталым видом обернулась к Медику – словно ища у него поддержки. Сейчас, в этом тусклом свете экранов, перед ним предстала вовсе не гроза нейрореанимации, а всего лишь замерзшая вымотанная женщина, закутавшаяся в накинутую на плечи толстовку поверх халата. Так же как и у него, под ее ввалившимися глазами были очерчены синяки, верные спутники бессонницы. Каждые пятнадцать минут она отходила в санитарную перекурить, и по палате разносился шлейф ароматизированного табака. Горящая идеей всех вылечить, сама она сгорала дотла.

– Как я устала, – тихо и уже совсем не властно произнесла она. – Конечно, я знала, на что иду. Что будет трудно. Но чтоб настолько! Тогда и представить было нельзя. Только на своей шкуре ясно. Когда не видишь ни родных, ни жизни в принципе. Кроме них вот. А саму хоть на эту койку клади.

– Понимаю, – горько улыбнулся Медик. – Красиво с виду, для остальных. Восхищаются. Но об изнанке белого халата знает лишь тот, кто его носит.

– Что верно то верно, только медик поймет медика, – констатировала Анна Николаевна. – Сам тут недавно? Учишься?

Медик кивнул.

– Пошел работать параллельно с учебой, как сертификат получил. Пытался выбраться из ямы, хотел изменить жизнь к лучшему. И вот уже хорошо понимаю, о чем вы.

Врач сощурила глаза, выразив ответное понимание.

– Несложно догадаться, изменилось ли что-то к лучшему. В итоге зарылся еще глубже, да?

Тот неопределенно развел руками.

– Ну, по крайней мере теперь в моей жизни есть какой-то смысл.

Услышав это, Анна Николаевна гордо вскинула голову – будто ее задели эти слова – и вновь стала собой.

– Смысл есть в любой жизни. Даже в самой, казалось бы, безнадежной, – она подошла к Лидии Степановне и снизила скорость подачи физраствора в перфузоре. – Иначе зачем мы тогда так себя изводим тут? Зачем цепляемся за каждого?

По опустевшим ночным переходам Медик добрался до фойе административного корпуса. Днем там царил полный бедлам, а теперь воцарилась тишина, и лишь охранник дремал на посту. Там же продавались кофе и фастфуд. Свет был приглушен, и в зеркальной поверхности автомата отразилась темная глубина уставших пристальных глаз с крупными зрачками.

Мужчина сунул пару сотен в купюроприемник, подставил бумажный стаканчик и нажал на кнопку. Под шум автомата зерновой черный кофе стал медленно капать, едва прикрыл дно – и на этом прекратил подачу.

Почувствовав легкий укол разочарования, Медик сделал драгоценный глоток и выкинул стаканчик.

– Что ж. К двум ночи немудрено, – рассудил он и выкупил оставшийся бутерброд. Но всухомятку жевать не хотелось, и, неспешно прихрамывая, мужчина зашагал обратно в отделение. Решил, что заварит растворимого в сестринской. Нога, про боль в которой он забыл за интенсивной работой, в ее отсутствие остро напомнила о себе.

Под воздействием прострелов в колене он невольно вспомнил свой сон. Аккуратные женские руки, заботливо накладывавшие перевязку, и темные глаза, встревоженно и ласково смотревшие на него. В них светилась смесь сильного чувства и теплой нежности, делавшая взгляд настолько выразительным, что черты лица смешались и забылись на его фоне. Пожалуй, за всю свою жизнь он ни разу не видел таких глаз. Воспоминание о них то и дело всплывало в течение всего дня под пиликание мониторов, когда он на пару секунд прикрывал веки.

– Кто же она была.. – задумался Медик.

Он перебрал в памяти всех темноглазых сестер отделения, но ни одна из них не была похожа на ту девушку. Тогда он перешел к сокурсницам и вообще всем знакомым женщинам, встреченным в течение жизни. Но снова не обнаружил ни одного совпадения. И уж тем более она не походила ни на его бывшую жену, ни на первую любовь.

– У тебя просто фантазия во сне разыгралась. Такой женщины ты определенно не знаешь. И вряд ли она вообще существует, – объяснил он сам себе и встряхнул головой, сгоняя навязчивый образ.

Когда Медик разобрался с очередными нескончаемыми поручениями контроля показателей, введения препаратов и прочими поздними делами, его отпустили вздремнуть на пару часов. Сутки сутками, а все-таки поочередно немного спали. Иначе можно было совсем рехнуться.

Он зашел в сестринскую – там уже храпели свернувшаяся калачиком Наташа и свесивший ноги, не помещавшийся на тахте Аман. Медик с блаженством скинул маску с шапкой и, не раздеваясь, прилег на свободный диван. Организм требовал глубокого полноценного сна, а нога – обезболивающего. Но он понимал, что, если примет сейчас, совсем ее не побережет, и продолжал терпеть. Закинув руки за голову, мужчина стиснул челюсть и закрыл глаза.

Зачастую он нуждался в поддержке и заботе как никто другой, но после неудачного брака не верил, что может их где-то найти. И боялся снова связывать жизнь с женщиной. Настороженно относился к кокетливым взглядам в свою сторону, избегал новых знакомств. Опасался, что ко всем его тяготам добавится еще одна – в виде истеричной и требовательной особы, а так можно совсем погибнуть. Вместе с тем он погибал, закапывая себя в могилу одиночества.

И чем сильнее Медик в него погружался, тем чаще сравнивал свое физическое сердце с образным. Первое было поражено блокадой: имело нарушенную проводимость. Оттого генерировало нервный импульс с перебоями и в меньшем количестве, билось слабее и медленнее, а при излишней нагрузке сбоило. Так и его сердце в переносном значении – было уже не способно к чувствам и их избыток переносило тяжело. Потому отказывалось реагировать, даже когда стоило бы, и, наоборот, реагировало слишком остро, когда это было не нужно.

Тут будто нарочно – его снова прожег этот взгляд.

– Да кто же ты.. – пробормотал Медик, и вскоре задремал.

К пяти чья-то рука растолкала его. Мужчина приподнял отяжелевшую голову и вгляделся в темноту. Остальных уже не было видно. Он обнаружил, что кто-то укрыл его простыней, пока он спал.

– Вставай, – сказал Аман. – Немного осталось продержаться.

Медик умылся, умял свой бутерброд с растворимым кофе, и, чувствуя себя немного лучше, отправился дальше заниматься пациентами.

Остаток смены прошел не менее интенсивно, но без особых происшествий. И к восьми утра Медик с Аманом, еле переставляя ноги, ввалились в раздевалку.

Как бы ни хотелось поскорее покинуть больницу, тело уже не слушалось, движения непроизвольно становились вялыми и заторможенными. Как только Медик выходил за порог реанимации – вся собранность, до последнего сохранявшаяся в условиях экстренного режима, моментально покидала его, уступая место естественному физическому и моральному истощению. Голова делалась чугунной, глаза – пустыми, а мышление – имбецильным, и со стороны нельзя было подумать, что такой человек незадолго до этого носился как угорелый, принимал мгновенные решения и совершал непростые действия ради спасения жизней.

Когда они наконец доплелись до метро и спустились в переход, сотрудники полиции остановили их для проверки документов. Настолько «мутные» были лица и в целом вид у сотрудников реанимации после суточного дежурства.

Медик молча протянул паспорт, и у него даже не хватило сил сострить по поводу этой ситуации.

Трясясь в вагоне, медбратья апатично перекинулись парой фраз по поводу того, как расстроили метро за последние годы. Но даже говорить было трудно, и диалог быстро сошел на нет.

Распрощавшись на кольцевой, они разъехались – каждый в своем направлении.

В утреннее время было непривычно возвращаться обратно, но в каком-то плане гораздо приятнее, чем вечером. Снова толкотня час пика, обозленные невыспавшиеся лица, мельтешащие к метро толпы прохожих – но им только предстоял трудовой день. А Медика ждал заслуженный выходной.

Только он присел, поджав ногу, чтобы ее не задели, как в вагон зашла девушка с костылем. Мужчина взглянул на нее и поднялся, ухватившись за поручень. Та поблагодарила и села на уступленное место.

– Все ради пациентов, – подумал Медик. Но самому ему, с помятым моложавым лицом, никто никогда не уступал. Даже если он сутки спасал жизни и сам едва держался на ногах. Ведь об этом просто никто не знал. И те же самые пациенты так же пихали и обзывали его, как и всех остальных. Впрочем, в этот момент оно было ему уже глубоко безразлично.

Под конец дороги Медик отключился и проехал свою станцию, потому пришлось возвращаться обратно. Все плыло, и, выйдя наружу, он уже не разглядывал, изменилось ли что-то за сутки. Единственное, что бросилось ему в глаза по пути – обнесенный красно-белыми лентами, опечатанный фитнес-клуб «Пенопласт».

– Разборка в качалке? В Чертаново без изменений.

Задерживаться зазря у места преступления было ни к чему, и он прошел дальше, в «Три лотка» по соседству.

Там уже шерудили по хлебным полкам пенсионерки, приходившие в магазин с утра пораньше, чтобы выбить скидку. Консультанты лениво раскладывали товар и меняли местами ценники, авось кто-то не заметит и возьмет подороже. Хмурые кассирши натяжно говорили покупателям слова вежливости, которые их обязали произносить. Из динамика играла музыка в стиле релакс. Словом, супермаркет жил своей самой обыкновенной жизнью.

Но все это после выхода из ОРИТ казалось Медику настолько необычным и беззаботным – будто он попал в параллельный мир, удивительно мирный и спокойный. Где не было этих нестихающих тревожных сигналов, властных криков, нечеловеческих воплей, стонов о помощи, растерзанных болью лиц, ежеминутных команд о смене лечения – и всего прочего, что сопутствует непрекращающейся борьбе со смертью.

Мужчина взял пива и еды быстрого приготовления. Утомленный организм отказывался тратить силы на готовку, и Медик не стал сопротивляться. В конце концов, ни для кого не секрет, что отчаянно сражающиеся за здоровье других представляют собой самое нездоровое сословие.

Ввалившись в пустую квартиру, он переоделся, в очередной раз заварил кофе и закурил под треск радио.

В крепком сигаретном дыму ему вновь померещились те самые карие глаза – но они уже смотрели на него пристально и укоризненно, чуть ли не с обидой.

Медик хмыкнул и сбил пепел.

– Да-да. Определенно надо это прекращать.

Из приемника вновь играл винтажный блюз, доносились какие-то слова о непростой судьбе и одиночестве. Но он не имел сил вникать.

– Пора уже выспаться. А то у самого неврологическая симптоматика.

Затушив сигарету, Медик доковылял до своей каморки и там глотнул обезболивающего. Наступать на ногу стало совсем невыносимо, каждый шаг отдавался резким прострелом боли.

Мужчина повалился на кровать и, подтянувшись на руках, перевернулся на спину.

– А может, если б ты существовала, все и правда наконец изменилось бы.

Это было его последней сознательной мыслью. Дальше в голове у него завертелся бесконтрольный вихрь обрывочных фраз, услышанных за минувшие сутки, и калейдоскоп лиц людей, пребывавших на грани жизни и смерти. Но длилось это как обычно недолго, и вскоре его накрепко вырубило.

Так в жизни Медика продолжалось изо дня в день годами – круговорот помощи и беспомощности, смысла и бессмыслицы, насыщенности и пустоты. В бесконечной надежде вырваться из этого круга и обрести лучшее, но вместе с тем невозможности это сделать.