- -
- 100%
- +
В снегу возле дерева валялась пара замерзших ботинок. Медик нахмурился. То ли их притащили с помойки вороны, то ли снова кого-то грохнули и разули. Там, где он жил, подобное случалось нередко.
– В Чертаново без перемен, – философски рассудил мужчина.
Из-под ботинок разлетелся в стороны рассыпчатый, бежевый от загрязнения снег, будто песок пустыни, – и, прихрамывая, Медик направился к метро.
Окраины потихоньку просыпались. Редкие прохожие торопились, обезличенно натянув на лицо шарфы и капюшоны в тщетной попытке согреться. Для большинства москвичей, не знавших, по мнению северян, настоящей зимы, температура в районе минус шестнадцати была шоковой. Дубак пробирал и Медика, но он старался игнорировать это. Как в целом среди медиков, радеющих о других, принято игнорировать все неприятные ощущения, связанные с собственным здоровьем.
Ждать автобус он не собирался – это было слишком долго и холодно, – но у остановки все же замедлил шаг. Кто-то разбил ее ночью вдребезги. От нее остался лишь каркас в обрамлении раскрошенного стекла и порванный баннер с изображением счастливой семейной жизни в коттедже на природе. Впрочем, и тут не было ничего удивительного. Пожав плечами, мужчина пошел дальше.
С возвышения открывался вид вдаль – на промзону с дымящими трубами и громоздкими производственными цехами, действующими и заброшенными. Угрюмое небо над ними уже начинало преображаться, окрашиваясь в рыжие тона. Вокруг, насколько хватало глаз, распростерся повседневный урбанистический пейзаж: серые коробки панельных домов, архитектурный стиль которых даже не имел названия. Те, что были близки многим и вызывали как теплое, ностальгическое чувство меланхолии, так и унылую хандру. Их переоборудованные первые этажи светились оледенелыми неоновыми вывесками точек быстрого питания, табачек, алкомаркетов, аптек, цветочных лавок, салонов красоты, ломбардов, букмекерских контор и секс-шопов – словом, всего того легального, что нужно было жителю окраин для счастья. Жилые бетонные блоки перемежались со второсортными торговыми центрами, заполонившими столицу в нулевых, и с пережитком эпохи ларьков в виде сохранившихся кое-где палаток с печатью. Теперь уже одиноких и безочередных, но в которых, судя по всему, кто-то еще покупал бульварные романы. По обочинам коричневел пропитанный выхлопами снег, а вдоль озелененных тротуаров чернели деревья – и искореженные пальцы их голых ветвей казались в это время пугающе безжизненными.
Медик спустился в переход, миновав ряд пустующих стеклянных киосков – их то сносили, то заново монтировали, то открывали и наполняли ширпотребом, то снова сворачивали и закрывали. Бросил косой взгляд на светящиеся рекламные объявления о работе в метро: уборщики технических помещений улыбались с плакатов во весь рот. Звеняще топнул по металлическому листу, по бокам которого располагались массивные створки. В случае ядерной угрозы они должны были герметично закрыться, образовав под городом колоссальных размеров бомбоубежище. Проходя мимо них, Медик каждый раз думал о том, что постапокалипсис атмосферен лишь на бумаге и на экране, а в действительности представлял бы собой крайне жестокую и тяжелую жизнь. И лучше было бы так и оставить резню в борьбе за существование на долю произведений, а этим створкам – никогда не смыкаться.
«Южная», в отличие от центральных станций, была заложена неглубоко и не представляла собой архитектурного шедевра, ограничившись белыми полукругами потолочных сводов и грязно-коричневым мрамором под ногами. Достаточно сложно было проследить идею авторов, заявивших, что дизайн станции вдохновлен природой Подмосковья. Сильнее «Южка» прославилась в нулевых дилерами в тонированных жигулях и скоплением подъездных токсотусовок.
На платформе было не протолкнуться, но с третьего раза Медик все же втиснулся в обновленный и навороченный, но по-прежнему переполненный вагон. В этот ранний час ехала зарабатывать на кусок хлеба преимущественно рабочая прослойка мегаполиса. Одетые в черный нейлон, с самого утра все уже были измученные и озлобленные, с болезненными взглядами и печатью неблагополучия на лицах – что казалось, никакое высокотехнологичное развитие метрополитена не могло в данный момент улучшить жизни этих людей. Чуть позже, часам к девяти, ехала следующая прослойка – офисно-административная. Те уже выглядели приличнее, не были настолько замотанными, как первые, а в вагонах было посвободнее. К двенадцати, по меркам ездивших в час пик, поезда были почти пустыми, и в них можно было наблюдать разношерстную фривольную публику – от состоятельных лиц в костюмах до творческой богемы. Словом, подземный город жил своим распорядком.
На Медика со всех сторон навалилась плотная стена давки, зажимая его в тиски, – что невозможно было даже пошевелить рукой и вытащить из кармана телефон. Такое количество человеческих тел прогревало воздух, и, несмотря на уличный мороз, в вагоне было жарко и душно. За одну поездку в час пик рубашка могла оказаться насквозь мокрой, будто после марафона, а ощущение вымотанности – как после тяжелого стрессового дня. Что же удивительного в том, что среди москвичей были так модны психические расстройства – если большинству из них приходилось проводить в таких условиях по крайней мере пару часов в день?
Один пассажир рядом все же нашел способ высвободить руку и – вольно или невольно – толкаться. Другой вскоре выругался на него. В Медике и самом нарастало раздражение, но он решил сдержаться, понимая, что разборка в переполненном вагоне ему сейчас ни к чему – слишком уж частое и глупое это было явление.
«Что ж, как нас учили, главное качество врача – терпение», – промелькнуло у него в голове, и он закрыл глаза, пытаясь абстрагироваться от этой неизбежной утренней пытки.
***
Четвертый корпус городской клинической больницы представлял собой семиэтажный прямоугольный блок с желтыми стенами, внешне не отличавшийся ничем примечательным. Наземный коридор соединял его рукавом с третьим и далее с остальными корпусами – для быстрой транспортировки пациентов. Окна второго этажа были наглухо занавешены, поскольку именно там расположилось сразу два реанимационных отделения.
В одном из технических помещений подвала, облепленного трубами и шлангами, находилась раздевалка медперсонала. В этот ранний час она не пустовала: переодевались как вышедшие с ночного дежурства, так и только заступавшие на смену. Те, что уже отпахали сутки, выглядели помятыми и разбитыми и плелись, тяжело переставляя ноги. По сравнению с ними заспанные новоприбывшие были бодрыми и полными сил.
– Ну чего, как там, гололедица-то есть? – обратилась к Медику ковылявшая с дежурства немолодая дородная санитарка, на каких от года к году держалась чистота российских больниц. Она была вся какая-то кривая, с подвернутой внутрь ступней и обожженным, как после аварии, лицом, но неизменно натирала коридоры до блеска. – Чего там счас снаружи, ума не приложу.
– Так же, как вчера. Вы осторожней.
– Да я просто думаю – заказывать такси или сама допрусь до метро. Ноги и так не держат, а если еще лед..
Медик остановился и участливо взглянул на женщину.
– Лучше закажите.
– Да вот тоже думаю. Расхреначиться еще не хватало, когда отпуск на носу.
– Перед отпуском грех.
– Было у меня тут уже, в гололед. Два месяца нога срасталась, до сих пор хромаю.
– Оно того не стоит, Ольга Петровна.
– Ну, а чего мне, я ж сверхурочных в этом месяце набрала. По переработкам трындец выходит, конечно. Зато жить можно, на такси кататься вот. Как королевишна!
Медик переоделся в хирургичку, без которой не имел доступа в экстренные и операционные отделения, спрятал волосы под шапочкой и натянул на подбородок самый утомительный элемент медформы – медицинскую маску. Вообще, он должен был надеть ее еще на КПП, поскольку на территории действовал масочный режим, но решил дать себе небольшую поблажку, ведь в маске предстояло пробыть еще целые сутки. Неприятнее всего после ее длительного ношения была не гипоксия и даже не раздражение кожи, а болезненное ощущение натертости за ушами. Но ходить без маски по больнице в данный момент категорически запрещалось, так что оставалось терпеть. По крайней мере, было в ней и нечто визуально значимое: акцент на глазах каждого медработника. На таких разных – от добрых, внимательных и умных до безразличных, отупевших, пустых. Причем подчас на одном и том же лице, в зависимости от обстоятельств.
На втором этаже было оживленно. По коридору поспешно перевозили каталки с инфарктниками и инсультниками, торопливо сновали сестры. На скамьях сидели в тревожном ожидании родственники пациентов и нервно вскидывали голову в ответ на каждое движение – все с одинаково озабоченными, удрученными лицами. То и дело кто-то из них пытался добиться прохода внутрь, но неизменно получал отказ. Друг напротив друга, за раздвижными герметичными дверьми, располагались кардио– и нейрореанимационные отделения интенсивной терапии – наглухо закрытые от этих людей и от всего прочего мира.
Где бы то ни было, реанимация представляет собой отдельную реальность – настолько отличающуюся от привычной действительности, что после выхода оттуда повседневность кажется странной и неестественной. Это место в прямом смысле слова является промежуточным пунктом между жизнью и смертью. Словно залитый белым перрон из киносцен, где герой лежит на спине обнаженный и решается его судьба – забрать или оставить. И наяву можно наблюдать, как неумолимая властная рука хватает и тянет к себе жизнь. А те, что в медформе, цепляются ответно, обычными человеческими руками, держат, перетягивают в свою сторону – и либо таки вырывают, либо нет.
Медик свернул к дверям, над которыми значилась аббревиатура «ОРИТ ОНМК». Попасть туда без спецпропуска было невозможно, но его пока не выдали по причине дефицита. Согласно занятной традиции, русскому человеку свойственно сохранять эти карты как сувенир, увозя с собой аж в другие города и области. Поэтому мужчина набрал номер Амана, попросив открыть изнутри.
Двери распахнулись, и перед Медиком предстал широкий светлый коридор, уставленный передвижной аппаратурой со смотанными проводами. По бокам виднелись проходы в палаты без дверей. Отовсюду доносилось тревожное пиканье приборов, мониторивших жизненные показатели, и почти не стихала ругань между медсестрами и врачами. В реанимации не существовало другого языка, кроме мата и крика. И это ясно: некогда подбирать слова, ведь на кону человеческая жизнь. Все пребывало в динамике движения, будто посреди поля брани. Реанимационные сестры – женщины боевого склада в бордовых хирургичках – остервенело носились туда-сюда, не стесняясь спорить с врачами и поступать по-своему в вопросах лечения. А реаниматологи в синих футболках – элитные командующие медицинских войск – в свою очередь, не стеснялись в выражениях, гремя на все отделение в попытке их приструнить.
– Сегодня смена Довлатовой, – протянул Медику руку Аман, обрусевший туркмен ростом на голову выше и вдвое шире. – Шмонает тут уже жестко всех. Илю чуть не мордой об пол.
– Эта сучка недотраханная изведет каждого, неймется ей всех вылечить, – взвизгнула пролетевшая мимо сестра.
– Понял, – протянул Медик и пожал мясистую руку. – Тебя-то не трогала?
Аман, его напарник, принял возмущенный вид.
– Не. Меня другая лужу блевоты хотела впрячь убирать. Но ее отвлекли, и я слинял. Вот тебя ждал. Санитарки им на что?
Медик хлопнул парня по плечу.
– Идем. Проведаем подопечных.
Среди воцарившихся хаоса и суеты они заглянули на сестринский пост. Тот отличался от обычного наличием мониторов, на которых транслировалось все происходящее в палатах и дублировались жизненные показатели. Получив указания о своих ежедневных обязанностях, Медик взял стопку карт и в сопровождении Амана неторопливо направился по палатам. Тот катил следом передвижной аппарат снятия ЭКГ.
Все реанимационное отделение представляло собой, по сути, аквариум – все под камерами, прозрачно и на виду, будто за стеклом. Всего палат было семь, и пациенты размещались в них в зависимости от степени тяжести. Где-то было тише и спокойнее, а где-то сюрреализм происходящего зашкаливал.
С одной из таких палат они и начали.
Их встретили стоны, скорченные от мук лица и страдальческие взгляды. Пациенты, и мужчины и женщины вперемешку, лежали обнаженные, увешанные трубками и привязанные к койкам. Почти все находились под ИВЛ, со стомой в горле, и не могли нормально говорить.
Одна худосочная женщина протянула к Медику руки, исколотые венозными катетерами, и все же попыталась что-то сказать. Но речь вышла невнятной, нечленораздельной.
– Доброе утро, Лидия Степановна, – он подошел к ней. – Что такое?
Она снова попыталась что-то изобразить, заламывая руки и ослабляя привязь.
Мужчина бросил взгляд на мониторы. Показатели были стабильны.
– Да забей, – махнул рукой Аман. – У нее же мозг поврежден.
Медик взял руки женщины в свои и аккуратно положил обратно на кровать, вдоль туловища.
– Тише, тише, Лидия Степановна. Сейчас вам сердце проверим, надо полежать спокойно.
Внезапно она успокоилась и закивала в знак согласия.
Они наложили ей электроды и запустили прибор, который начал сразу же выдавать миллиметровку с кардиограммой и заключением. В экстренных условиях не было времени на ручное исследование.
Пока Аман снимал и сворачивал провода, Медик оперся о прикроватный столик и принялся за заполнение карты. Подписал дату, время, фамилию пациентки и аббревиатуру ОРИТ ОНМК, что расшифровывалась как «Отделение реанимации и интенсивной терапии. Острое нарушение мозгового кровообращения». Затем пощелкал реанимационные мониторы, вывел и перенес значения пульса и давления за последние часы.
В четыре руки они измерили сахар и температуру, снова внесли – и повторили это с каждым из четырех пациентов, находившихся в палате.
Только они собрались перейти к следующей, как заорал аппарат ИВЛ – подавая сигнал об остановке дыхания.
– Ребят, кто там, просанируйте! – донеслось раздраженно с коридора.
Медик бросил карты и, хромая, рванул к задыхавшейся женщине.
Включив систему санации, он ввел ей в легкие трубку через нос и твердой рукой зажал кнопку выкачивания содержимого. Это была одна из самых неприятных для пациентов, но крайне необходимых процедур. Прибор забурлил, отсасывая в емкость скопившуюся мокроту. Женщина, хоть и пребывала в коме, скорчилась, выпучила глаза и задергалась, будто под пыткой.
Медик прервался на пару секунд, перевел дух, и затем и сделал еще пару подходов – пока на мониторе не отобразилось восстановленное дыхание.
Они пошли дальше.
В следующей палате их ждал новый сюрприз.
Один из пациентов лежал развязанный, с сорванными трубками. Он держал в руках окровавленную простынь и в недоумении смотрел на вошедших.
– Что произошло, Александр Дмитриевич? – Медик нахмурился и подошел к нему.
– Я уже встаю и иду. Потоки эти.. Надо это, в туалет. Лучше дома. Прямо домой сейчас иду.
– Вы в реанимации, отсюда нельзя так домой, – Медик крепко надавил на плечи приподнявшегося пациента и заставил его лечь обратно.
– Так и знал, что выдерет, – сморщился Аман, приоткрыв простынь.
На кровати болтался вырванный мочевой катетер, вся область паха была в крови.
– Ну, что вы наделали? – Медик вздохнул. – Я же говорил, что не нужно вам в туалет. Наташ!
Александр Дмитриевич смотрел непонимающе и все пытался объяснить ситуацию.
– Так из-под меня это, потоки прям текли. Надо было срочно, срочно. А через этот поссать не вышло.
И он указал на катетер центральной вены.
Медик пошел за сестрой. Вместе они вымыли пациента, перестелили постель, заново установили все трубки и привязали крупного мужчину покрепче, пока Аман помогал держать его.
– Что ты мне там..? Что ты делаешь там? – ворчал пациент на медсестру.
– Как что делаю? – бодро отвечала женщина. – Письку тебе мою!
– Не надо мне там ничего, отстань..
– И что же ты, с грязной писькой будешь лежать? Ну-ка не капризничай давай.
– Кто ты такая? – не унимался пациент. – Уйди.
– Хорошая женщина, вот кто я такая, – отвечала сестра. – Видишь, какая я хорошая, письки тут мою. Куда же я уйду?
В десятый раз обработав руки и сменив перчатки, Медик с Аманом отправились снимать ЭКГ дальше.
Когда с этим было покончено, напарника послали в биолабораторию, а Медик принялся за введение препаратов по назначениям. В процедурной он имел полный доступ к ним, в том числе к сильнодействующим. Набирал, толок в ступе и смешивал в необходимых дозировках. Потом подписывал, разбавлял и вводил – через зонд, внутривенно, подкожно или внутримышечно – кому как требовалось. Это была особо ответственная часть работы, требующая повышенной концентрации внимания, независимо от усталости и всех прочих чувств. Права на ошибку Медик здесь не имел.
Помимо дополнительной вязки – Лидии Степановне досталась противосудорожная вальпроевая кислота, а Александру Дмитриевичу нейролептик кветиапин – как буйным. Остальные получили свои адреноблокаторы, антикоагулянты, антибиотики, глюкозу и все остальное, что было нужно для стабилизации жизненно важных функций. А заодно и питание – бутылочки с коричневатой смесью питательных веществ, которую Аман ласково прозвал «говнокашей». Медику не раз приходилось отстирывать ее с хирургички после неудачной установки.
Пациенты были разными. Кто-то уже месяц боролся за жизнь и имел неоднозначный прогноз, у кого-то состояние улучшалось и его радостно переводили из этого закрытого отделения в обычные палаты, а кто-то находился откровенно на последнем издыхании.
Одного такого Медик навестил на пару с врачом и помог сменить перевязку. При снятии бинтов он увидел, что у того не хватало буквально половины верхней части черепа.
– Какие у него шансы? – тихо спросил он доктора.
Тот покачал головой.
– Не думаю, что дотянет до завтра.
Лаборанту Медик помог приподнять пациентов и сделать рентген легких. После этого он, хоть и был физически развит, каждый раз срывал спину. Большинство пациентов с инсультом имели массивное телосложение, и подчас было затруднительно даже просто подвинуть их.
Другой врач позвал его ассистировать на люмбальной пункции. Тому очень рвалась помочь одна из сестер, но он выслал ее за дверь. Та давно пыталась закадрить доктора, а он – носил кольцо.
Медик исправно подавал инструментарий, но недосып уже начинал сказываться. Он чувствовал, что остро нуждается в перерыве и чашке кофе, но пока не получалось даже присесть.
Судя по всему, доктор испытывал нечто похожее. Ему не с первого раза удалось попасть в субарахнаидальное пространство позвоночника. Он задел сосуд, и они долго провозились, утирая кровь со спины. Пока пытались уложить коматозного сподручнее, у того вырвалась одна из трубок и пошла кровавая пена со рта. Пришлось разбираться и с этим. Наконец, спустя несколько неудачных попыток, таки удалось заполнить пробирку прозрачным ликвором. Пациенту сменили постель и оставили в покое.
Медик отупело смотрел на таблицу в изголовье сорокалетнего Назира Давыдовича. На ней значилась дата поступления месячной давности.
– А у этого какой прогноз? – снова поинтересовался мужчина, но голос его уже был будто чужой.
– У этого – вполне себе, – бросил с порога такой же потерянный невролог.
Мимо прошла медсестра, сделавшая вид, что обижена его невниманием к ней, и добавила:
– Вы при них беседы осторожнее ведите. Они хоть в коме, но все слышат.
Картина происходящего мазалась, время теряло счет даже с часами на запястье. Но мозг давал строгую команду – и, несмотря на измотанное состояние, мужчина продолжал работать без лишних мыслей и эмоций. Пальцы сами собой поправляли трубки, настраивали скорость подачи лекарств, сортировали оставшиеся после манипуляций принадлежности, и, удивительное дело, ничего не падало из рук. Тем не менее он понимал, что нужно прерваться, иначе в лучшем случае вскоре потерял бы сознание, а в худшем – что-нибудь перепутал.
Закончив дела по палате, он предупредил на посту и свернул в сестринскую.
Там уже распивал чай с печеньем Аман. Медик с облегчением стянул маску и шапочку, снова став помятым и лохматым. И присоединился к напарнику. Стопы, обутые в белую прорезиненную обувь, гудели, а больное колено молило о пощаде – и он с наслаждением вытянул ногу.
– Не спеши, посиди отдохни, – Аман придвинул к нему первую подвернувшуюся булочку.
Медик кивнул, заваривая сублимированный кофе.
Какое-то время они молчали, наслаждаясь выпавшей минутой покоя. В сестринской в этот момент больше никого не было, и никто не гнал их оттуда.
Наконец Аман прервал тишину.
– Ну что, как там у тебя?
– Помогал с взятием ликвора. Через задницу вышло.
– Спинномозговая жидкость вышла через задницу? – нахмурился напарник.
– Да нет, – устало улыбнулся Медик. – Просто не получилось сразу. Искололи мужика зазря, потом кровь убирали.
– А-а, – протянул Аман. – Ну, бывает. Ему уже хуже все равно не будет.
– Это-то да, но.. – мужчина на мгновение задумался, но вскоре неприятная мысль его отпустила. – Сам как? Чем занят был?
– Все это время по территории круги наматывал. Туда сходи, сюда сходи. Это отнеси, то принеси. Задолбали.
– Ну, что ты хочешь, такая работа. Как тут иначе.
– И то верно, – согласился с неопровержимым фактом Аман.
Они снова помолчали, думая каждый о своем. В окно било заходившее морозное солнце – совсем не гревшее, но заливавшее оледенелый больничный двор и захламленную сесринскую теплым сиянием. Подсвеченный, из чашек струился горячий пар и растворялся причудливыми волнами. Отчего складывалось впечатление все-таки более теплой погоды, чем она на самом деле была.
Аман глянул в окно, на вид северной окраины, и достал телефон.
– Я тебе ролик один показать хотел, смешной.
– М?
– Ну, ты, помню, про киберпанк что-то затирал. Тут в тему.
Напарник запустил видео, пародирующее заставку популярной футуристической игры. Только вместо выдуманного антиутопического Night City – действие происходило в Москве. Под голос диктора быстро сменялась нарезка документальных кадров – неадекватной околокриминальной направленности.
Медик усмехнулся своей кривой ухмылкой.
– Метко.
– Знал, что тебе понравится, – Аман убрал телефон обратно в карман хирургички.
– Да, я помню Москву другой, – задумчиво произнес Медик.
– А я не помню, – ответил напарник. – Всего год тут. Но у нас в Туркменистане тем более все по-другому.
– Раньше и здесь было иначе. Буквально недавно все стало стремительно обновляться. И теперь нашпиговано технологиями. Помню, школьником читал гибсоновского «Нейроманта». Прародителя жанра. И я тогда размышлял, фантазировал про этот мир – каково было бы в нем оказаться? Не то что на улицах Токио и в тому подобных местах, а вот так, чтобы прямо жить в этом мире. Но прошел без малого десяток лет – и нас окружила эта новая реальность. Вся Москва теперь воплощение киберпанка.
Аман дослушал, не перебивая.
– Ну, это же хорошо, наверно. Смотри, как тут людей спасают, с этой техникой. Метро у вас вон какое, всегда доедешь куда надо.
– Хорошо-то хорошо, – Медик отхлебнул кофе. – Только вот не знаю, к чему все идет. Я сейчас вообще обо всем и обо всех, в глобальном масштабе. Пугают такие перемены, что ли. Подчас мне даже кажется, что древние люди поумнее нас были.
– Так про это еще Цой пел. Сами требуете перемен, а как получите – сомнения берут, страшно.
– Что-то вроде того.
– У нас вот все проще, по старинке. Без всей этой новизны, но и без страха.
– Да тут пугает знаешь что, Аман.. Ты девиз киберпанка слышал?
Тот сдвинул брови, припоминая. Но ответить не успел.
Дверь распахнулась – и с грохотом захлопнулась, обвалив штукатурку над проемом.
Мужчины забыли, о чем вели разговор, и в недоумении подняли головы на вошедшую.
Перед ними предстала молодая женщина – красотка-блондинка в сестринской форме, с не по правилам распущенными волнистыми волосами длиной по плечи. Внешностью она походила на киноактрис двадцатого века, однако вид имела далеко не кокетливый, а разъяренный: подведенные черные брови приняли воинственное выражение, голубые глаза в обрамлении густых ресниц горели яростью, длинные пальцы с винным маникюром побелели, со всех сил сжимая медицинскую шапочку.
– Грымза! Просто грымза! – крикнула она, энергично пронеслась через помещение и швырнула шапочку на стол. Та угодила прямо в тарелку с печеньем.
Медик с Аманом переглянулись.
Девушку не особо волновала их реакция. Она уселась между ними, будто у себя дома, и затрещала пулеметной очередью. Ее живой, эмоциональный голос звучал вместе с тем довольно-таки низко и властно.