- -
- 100%
- +
Единственным примером и самым близким человеком для нее был дед-дипломат. Она и названа была в его честь. Его не стало, когда ей было шестнадцать. Именно тогда она резко повзрослела. В то время как сверстницы упивались первой любовью, ей пришлось разбираться с вопросами вступления в наследство, банковскими счетами и всем, что осталось после деда. А заработал за свою жизнь он столько, что их семейство до сих пор безбедно жило на те средства. Но как известно, богатые и бедные плачут одинаково.
Когда он лежал при смерти, она пообещала ему, что исполнит свою давнюю мечту, которой грезила с детства, – обязательно станет врачом. Потому, в сотый раз сокрушаясь по поводу выбранной специальности, она вспоминала данное слово – и, несмотря на желание послать все куда подальше, скрепя зубы продолжала идти по медицинской стезе к своей цели. А уж если она намечала какую-то цель, то всегда упрямо шла к ней. Не придумывая обходных путей, а прокладывая свой собственный. Подчас приходилось прорывать его, прогрызать – собственными руками и зубами.
Околевшая, она ворвалась на кухню и остолбенела от открывшейся взору сюрреалистической картины. Что называется, писанной маслом. Или вернее, залитой им.
Поперек кухни распластался громоздкий навороченный холодильник. По всему полу были разбросаны продукты и блестели баночные осколки, кругом виднелась пролитая жидкость разного рода – от солений до молочных продуктов. Закатанные помидорчики не по предназначению закатились под стол, и кругом стоял непередаваемый аромат мешанины залежавшегося съестного.
– Как? Это? Произошло?! – закричала на весь дом Саша, выпучив глаза.
В противоположном дверном проеме показалась статная женщина семидесяти с небольшим лет – с короткими седыми волосами, в домашнем халате. Взгляд ее все еще казался властным, но уже слегка заплывшим.
Разумеется, при генеральских чинах не выпивать не получится, но до того ее контролировал любимый муж. Держал вредную привычку в узде, так сказать, и она оставалась всего лишь привычкой на уровне гурманских изысканий в шампанском. Но вот его не стало, и не только хозяйство перевалилось на плечи Саши, но и присмотр за бабулей. Однако ни у кого, даже у нее – не менее властной и пылкой внучки – не получалось повлиять на данную ситуацию, и аристократическое хобби постепенно перетекало в самый что ни на есть настоящий алкоголизм.
– Да ничего особенного, – как ни в чем не бывало ответила Лариса Михайловна и пожала плечами. – Потянула за ручку, видать сильней чем надо, а он взял и грохнулся..
– Видать, ты с утра выпила больше чем надо?
– Да нет, как обычно, – бабушка отвела мутный взгляд. – Бутылек шампусика и всё.
Саша схватилась за голову и грубо выругалась. После чего почувствовала облегчение и готовность разобраться с этим. Благо дело, детей накануне забрала к себе мать.
– Так. Скажи мне, тебя не задело? Не ударило нигде?
Пожилая женщина махнула рукой.
– Да чего мне.. – она икнула. – Солений жаль только!
Саша прожгла ее взглядом, скинула с себя одежду и принялась убираться – ведь это дело, конечно же, дожидалось ее прихода.
С горькой мыслью о том, что только закупилась, она выкинула испорченные продукты, принесла швабру и склонилась над лужами.
– Прям как на той всратой санитарской практике, – с раздражением высказалась девушка.
Лариса Михайловна, пошатываясь, топталась на месте и оценивающе наблюдала.
– Ну, так давай я тебе, хоть это.. помогу, – предложила она.
– Спасибо, ба, уже помогла! – строго ответила Саша. – Что ты тут вообще застряла на проходе? Иди ложись!
– Да ведь вдвоем быстрее будет, – заключила бабушка.
– Я кому сказала: ложись. Сейчас ведь завалишься!..
Пришлось-таки проводить ее до постели и уложить лично, потому что она все равно отказалась повиноваться и осталась стоять в проходе.
Когда с бабушкой решилось, Саша домыла пол и стала думать, что делать с холодильником. Одной ей было не поднять его. В итоге она оставила все как есть, решив подождать Насира, а пока – подумать, что готовить на ужин. Вопросами кормления семьи кроме нее, разумеется, тоже никто не занимался.
На столешнице стояла кастрюля с холодными, слипшимися в комок макаронами и сковорода, полная сгоревших котлет.
– Ничего нельзя поручить, – процедила сквозь зубы девушка и затем крикнула. – Я сколько раз повторяла: обдать ледяной водой!
Со стороны спальни послышалось невнятное бормотание и храп.
Делать было нечего: надо было как-то сварганить ужин, хотя бы относительно правильный. Она заботилась о домашних и, даже будучи до предела уставшей, едва стоя на ногах, не допускала ситуаций, когда ее семье пришлось бы питаться полуфабрикатами.
Вывалив не доведенный до ума ужин в миску обрадовавшегося пуделя Тишки, она уселась за стол и заказала доставку фарша. Пусть не полностью свой, но лучше чем ничего. Времени на прокрутку мяса все равно не оставалось.
Саша достала сигаретку и собиралась выйти на веранду успокоить нервы, но ее планы были бесцеремонно нарушены.
Во всем доме вдруг погас свет.
Одновременно пиликнул телефон: пришла рассылка от управы садового товарищества о том, что неподалеку от СНТ произошла авария в связи с ремонтными работами.
Саша всплеснула руками.
– Ну конечно, как же без этого!
Отключение тока было частой и надоедливой проблемой загородной жизни. Не имелось электричества – невозможно было ничего сделать в принципе. Потому многие «дачники» на этот случай предусмотрительно приобретали бензиновые генераторы.
Запахнувшись в бежевый пуховик, девушка прошла через заснеженный двор к бытовке. За день прилично намело, следовало расчистить. Ворота на метр завалило сугробом, и Насир не то что не завел бы машину внутрь, а попросту не открыл бы их. Но затягивать, ожидая его подмоги, не хотелось: как настоящая русская женщина, она привыкла все решать сама.
Саша снова и снова дергала веревку, силясь запустить генератор. У нее долго не получалось – не хватало резкости и силы движения, требовавших мужской руки, – но она упрямо продолжала. В конце концов, ободрав маникюр и исчерпав запас брани, девушка справилась: послышался гулкий рык двигателя. А значит, дом был обеспечен подачей электроэнергии – и можно было готовить ужин. Да и бог с ними, с ногтями – все равно в реанимации требовали снять.
Но прежде, как и планировала, она решила почистить двор от снега. Делать это вручную, лопатой, было бы слишком долго, а она любила решать проблемы быстро и эффективно. Потому предстояло завести еще и небольшой японский трактор.
Это не выходило у нее еще дольше, и она уже было отчаялась плюнуть на все, но в итоге тот тоже подался этой изящной, но такой настойчивой руке.
Молодая женщина, выжимая из себя остаток сил, катала желтый трактор по участку и разгребала снежные завалы. Одно ее радовало: мышечное напряжение хоть как-то согревало от стужи.
Саша ненавидела зиму и холод, равно как и летнюю жару. Как она любила говорить, русскому человеку все не так. Потому сейчас, терпя колкие, бьющие в лицо снежинки и проклиная стужу, она уносилась мыслями куда-то вдаль, в мечты о солнце и зное. Впрочем, как только холода уступали место жаре, женщина проклинала ее и вновь погружалась в грезы о живительной прохладе.
Уже давно стемнело. Ветер утих, приближалась морозная ночь. Наконец двор был расчищен, ворота освобождены от снежной баррикады – и можно было возвращаться домой.
Подходя к крыльцу, Саша краем глаза, что у одного из окон второго этажа наискось обвалился отлив. Сорвало скопившимся снегом. Она сделала глубокий вдох в попытке успокоиться – и решила, что уж это, пожалуй, точно подождет до завтра.
Не успела она раздеться, как позвонила мать, Екатерина Александровна, и сообщила, что скоро завезет детей.
Молодая женщина разразилась гневом.
– Только не сейчас! Мам, вот вообще не к месту! Ты же обещала еще несколько дней!
В трубке послышался раздраженный голос – такой же твердый и насыщенный бранью, но более низкого тембра.
– Это мне оно ни хрена не к месту. Мы с Серегой собираемся к друзьям. Уже говорила.
– Тебе кроме тебя самой и твоего Сереги хоть что-то важно в жизни? Почему родную дочь с внуками ты каждый раз шлешь на хер?
– Саша, это твои дети! Которых ты на меня повесила! Чтоб кайфовать с Насиром. Че бы и нет? Ведь есть мать, на нее можно все скинуть.
Саша агрессивно перемещалась по кухне, и внутри у нее накипало.
– Ты в курсе вообще, что здесь происходит? Это ты повесила на меня весь коттедж и палец о палец не стукнешь, чтобы хоть чем-то помочь тут! Даже не интересуешься и понятия не имеешь, сколько я здесь пашу. Пока ты там кувыркаешься с вштыренным Серегой и на бабки деда покупаешь ему..
Раздались гудки. Мать бросила трубку.
– Ну, спасибо хоть на этом. А не на двухчасовом сраче, как обычно, – высказалась вдогонку дочь и ответно швырнула телефон.
И чем ей кормить детей, если мать эгоистично привезет их прямо сейчас?
Тут она наконец вспомнила про заказанный фарш. И, поторапливаясь, выскочила наружу. Обычно курьер оставлял мешок с продуктами прямо за воротами, вешая на ручку.
Распахнув калитку, девушка обнаружила то, на что у нее уже просто не осталось эмоций.
На ручке действительно висел мешок, а вернее то, что от него осталось. Сам он был разодран в клочья, кое-где на снегу виднелись мясные ошметки и собачьи следы.
С минуту Саша обескураженно глядела на снег, не в силах больше реагировать ни на что.
– Не понимаю, что за день сегодня такой.. – только и выговорила она. – Ретроградный Меркурий какой-то!
Когда молодая женщина с отсутствующим выражением лица готовила бутерброды из того, что осталось после инцидента с холодильником, на пороге показался ее муж, Насир Шихалиев.
Высокий, борцовского телосложения красавец-метис, округлив глаза, подбежал к холодильнику. Он поднапрягся и враз поднял его, после чего ловко подвинул на место. Затем подошел к жене, жарко обнял и принялся целовать.
Она, чувствуя себя изнуренной и опустошенной за минувшие сутки, вяло ответила, вынырнула из объятий и безразлично отвернулась.
Он вскинул брови и обиженно взглянул на нее.
– Ты чего ж, не рада мне? Муж много работал сегодня, устал. Вернулся на ночь глядя, деньги принес в семью. Заказы эти по сугробам развозил весь вечер. Этот ваш долбанный холодильник на место поставил. И как вы только умудрились.. А ты и обнять не хочешь.
– Насир, давай хоть сегодня без претензий, – она утомленно посмотрела на него в ответ. – Я тоже устала.
– Снова эта твоя медицина? – разочарованно спросил он. Мужчина знал, что это ее мечта и данный деду обет, но то количество времени и сил, которые отнимал путь врача, неизменно досаждали ему, заставляли ревновать к работе и вечно приводили к конфликтам. Ему остро не хватало внимания со стороны жены. Практически каждый вечер его ждала одна и та же приевшаяся сцена, одни и те же надоевшие объяснения.
– Не только, – в женщине ответно вспыхнула досада. – Ты вот по городу катался. Я бы тоже сейчас с удовольствием покаталась. Но я готовлю, вошкаюсь с детьми, с родными и разбираюсь со всеми проблемами этого дома. Параллельно херачу в реанимации и пытаюсь вытянуть мед. А ты приходишь на все готовое. Пойми, я слишком устала!
– Я знаю, – холодно ответил он. – Да-да. Ничего кроме гребанного меда, пациентов и бесконечных дел. Что ж, не лезу. Как и весь прошедший месяц.
Сашу это обвинение добило.
– Да пошел ты! – крикнула она, и с глаз хлынули слезы.
Вспыльчивый муж – наполовину азербайджанец, не уступавший по горячности жене, – вышел и хлопнул дверью.
Хоть они любили друг друга и в здравом уме не помышляли расставаться, недопониманий и бытовых скандалов у них возникало много, и подчас эти выяснения накалялись до предела. Особенно острой была тема мединститута, который истощал Сашу настолько, что мужу вместо ласки перепадала лишь нервная грубость. Несомненно, быть вместе с будущими, да и действующими врачами – непросто. Из-за нагрузки так или иначе страдает личная жизнь. Все это понимают, признают на словах и, кивая, запросто соглашаются потерпеть, только вот когда сталкиваются лично, на деле все оказывается куда сложнее.
В итоге они по обыкновению обиделись друг на друга и не разговаривали остаток вечера. Несмотря на то, что, как правило, вскоре все налаживалось, такое времяпрепровождение давно вошло у них в привычку – как раз с ее первого учебного дня.
Саша утерла нос и глаза, в который раз за вечер накинула пуховик и вышла на веранду. Тучи, принесшие снегопад днем, куда-то разбрелись, и двор окутала морозная январская ночь с ее ясным темно-синим небом. Сопли быстро принялись стыть в ледяном воздухе, и плакать дальше расхотелось само собой.
Пальцы уже начинали мерзнуть, и она надела кожаные перчатки. Наконец достала сигаретку, о которой даже не успела помечтать за этот вечер, вставила в мундштук и раскурила.
Жадно затягиваясь и успокаивая разбереденные нервы, женщина стояла в клубах дыма и размышляла о прошедшем дне.
По приезде домой она планировала сесть за подготовку запущенных коллоквиумов по анатомии. Но все, как обычно, пошло не по плану – и домашнее задание вновь осталось неподготовленным. Сколько бы ее ни обвиняли, она всегда ставила в приоритет дом и семью – в ущерб себе, учебе и работе. И это неизменно приводило к проблемам в меде. Хотя сегодня, видимо, не удалось ни то ни другое. Какая там анатомия! Никто так и не поужинал нормально, не поблагодарил за вымытую кухню, не заметил очищенного участка, а за утреннюю попытку спасти жизнь – ей и вовсе сделали выговор. А ведь она каждый раз так вкладывалась. Впрочем, женщина привыкла к тому, что все ее старания воспринимались как должное. Может, ее и ценили – где-то глубоко внутри она это, конечно, знала – но в такие моменты все внутри словно притуплялось, прижигалось, и уже ничего не чувствовалось. В то время как следовало радоваться тому, что мать таки не привезла детей на ночь глядя.
Саша понимала, что ей наверняка следует вернуться в тепло, перекусить и как следует выспаться – не то самой до проблем со здоровьем недалеко, – но что-то заставляло ее стоять на этой веранде и вглядываться в ночное небо еще и еще, пока не начала бить дрожь. Она проживала недалеко от Шереметьево и обзавелась привычкой каждую ночь смотреть на звезды, на взлетающие и заходящие на посадку самолеты, различая, где пассажирский, где грузовой. Тем самым и успокаивая нервы, и предаваясь тому романтическому флеру – единственно возможному в рамках ее образа жизни. Ежедневно она смотрела в небо и надеялась на то, что когда-то все будет по-другому – легче и лучше. Но эта желанная жизнь так и оставалась где-то там, вдали, за горизонтом, где сама Саша никогда не бывала. А реальность по-прежнему оставалась совсем другой, причем без малейших намеков на какие-либо перемены.
Несмотря на имевшихся мужа и родных, в этот момент она чувствовала себя невероятно одинокой. И лишь холодная ночь обнимала ее за плечи, молча внимая выпавшим тяготам.
Вскоре женщина совсем продрогла, и ледник вышиб из нее последние остатки чувственных реакций. Тогда она вяло поплелась внутрь, сжевала бутерброд с чаем, не ощущая никакого вкуса, и в кои-то веки отправилась спать.
Было уже далеко за полночь, когда они с Насиром молча, повернувшись друг к другу спиной, уснули – тем неприятным, болезненным сном, в который погружает смесь перегруженности и досады.
***
Первое, что Саша подумала об увиденном: это определенно ночной кошмар.
В глаза ей бил слепящий фонарь, и в его отблеске нельзя было не заметить, как на них в упор уставились два дула автоматов Калашникова.
Женщина инстинктивно натянула одеяло до горла, прикрывая полуголое тело, и широко раскрыла глаза от ужаса.
Насир мигом вскочил, принял боевую стойку и заорал:
– Вы что здесь забыли?!
Люди в шлемах и бронежилетах опустили оружие. Один из них зажег свет.
– У вас сработала сигнализация, – будничным тоном произнес омоновец. – Вам нужно предъявить документы и подтвердить, что вы здесь проживаете.
Какое-то время Саша в недоумении хлопала глазами, пытаясь осознать происходящее. Действительно ли их посреди ночи разбудили вооруженные, облаченные в броню сотрудники правоохранительных органов, что само по себе являлось ситуацией нечастой – свойственной скорее снам или боевикам, нежели реальности.
Впрочем, не зря она пошла в медики и, более того, сразу в кардиореанимацию. Не зря имела взрывной, холерический склад, помогающий быстро сориентироваться в непростых обстоятельствах. Так что буквально через пару секунд все встало на свои места.
Девушка закуталась в простыню и принялась рыться в сумочке в поисках паспорта. Насир последовал ее примеру, и даже нашел документ быстрее.
Омоновец, проверив паспорта, удовлетворенно кивнул.
Девушка назвала номер матери как владелицы коттеджа. Мужчина набрал ей и переговорил с ней, как оказалось, во второй раз. Информация подтвердилась, и можно было сообщить разбуженным о положении дел.
– Весь ваш участок и дом прочесали, – отрывисто сообщил омоновец. – Но никого не обнаружили. Никаких следов.
Саша, вмиг став собой и не постеснявшись чужих людей, выругалась.
– Ебаная сигнализация на окнах!
– Может, Тишка или ветер? – предположил Насир.
– Какой к черту ветер? Все ж закрыто.
– Значит, какая-то неисправность.
Саша начала выходить из себя.
– Ты что, хочешь сказать, мне теперь и починкой сигнализации заниматься?!
Двое мужчин, переглянувшись, решили оставить буйную пару с этим наедине.
– Разберитесь с этим. А то сами знаете, что бывает за ложный вызов, – обронил омоновец, и они с напарником покинули дом.
Женщина, все еще пребывавшая в шоке и недоумении, тем не менее помнила, что с утра ей на учебу, потому после бурных обсуждений сигнализации снова легла – досыпать свою драгоценную пару часов, оставшуюся до звона будильника. Но уснуть едва ли казалось возможным, и она уже отчаялась отдохнуть хоть самую малость.
Бабушка что-то возмущенно кричала на весь дом, Насир спал мертвецким сном. По полу были раскиданы документы с вывороченных сумок. Кое-как выкарабкавшись из полудремы, Саша обнаружила две вещи: во-первых, ночным кошмаром происходившее таки не являлось, а во-вторых, она проспала первую пару, отключив во сне все будильники. Что из этого было хуже – очередная отработка или новая проблема дома – она не знала. В любом случае ей досталось и то и другое.
Понимая, что дела, связанные с сигнализацией, потерпят, а вот ко второй паре еще можно успеть, если поторопиться, – она вскочила и принялась поспешно, но безукоризненно собираться.
Вымыла голову, оделась с иголочки – в просторную белую рубашку с закатанным рукавом и черные брюки, – нанесла макияж, без которого принципиально не выходила из дома. Погладила выстиранный халат. В любой ситуации, даже самой отвратительной, она предпочитала оставаться красивой, подкрепляя этим власть и уверенность.
А вот завтраком в очередной раз пришлось пренебречь.
Терпеть толкотню, будучи вымотанной вчерашними неурядицами, женщине совсем не прельщало, и она уселась в бордовый салон своего белого кроссовера.
Впрочем, вождение по Москве в час пик имело свои прелести – подчас не более привлекательные, чем давка в метро. Стоя в пробке, вызванной обилием ДТП ввиду гололедицы, Саша в очередной раз спрашивала себя: а зачем ей все это, собственно, надо? Не из одного ли только обещания, данного деду?
Разумеется, нет. Медициной она горела с детства. С самых ранних лет девушка твердо знала, кем станет, когда вырастет. Еще в детсаду она прочла анатомию человека, а затем написала во всю стену кодекс врачей в стихах и нарисовала на ней символ медицины – сосуд Гигеи. Позже старые обои обклеили новыми, но то творение так и осталось – нетронутым изнутри.
Подростком девушка набила себе на запястье кадуцей и повесила на шею серебряный посох Асклепия – чтобы это мотивировало ее быть упорнее в учебе. Поступить сразу не удалось, тем не менее она не сдавалась. Сперва пошла на медсестру, что в дальнейшем позволило ей подрабатывать в реанимации, а затем уже смогла прорваться на лечфак.
Да, учеба у нее, мягко говоря, хромала. По количеству баллов она, реанимационная сестра, столько знавшая и повидавшая, почти всегда располагалась с конца списка, наряду с двоечниками и прогульщиками. Как-то раз приходилось даже, несмотря на все старания и любовь к медицине, брать академ. И ей всегда было обидно наблюдать за примерными юнцами, не видевшими настоящей медицины и не способными спасти человеческую жизнь, но сдающими все вовремя и на пятерки, – просто потому, что тех дома ждал горячий ужин и родительская забота. А горы домашних проблем они еще не знали.
Хорошо известна ей была и фраза аliis inserviendo consumor. (Прим. ред. Читателю нужен перевод: «Светя другим, сгораю сам»). Женщина как никто понимала, что, выбрав подобный путь, так или иначе придется светить сгорая. И каким-то образом в этот процесс превратилась буквально вся ее жизнь, причем далеко за пределами работы.
Но каждый раз, когда штормовой волной накатывали трудности, она вспоминала то обещание у постели умирающего родного человека, цеплялась за него, как за спасательный круг, и, вся продрогшая, промокшая насквозь, все-таки выплывала, не позволяла себе тонуть.
Так Саша, терзаемая за рулем мыслями, состоявшими из любви и ненависти к выбранной стезе, вспомнила те слова и теперь. И как только пробка рассосалась, яростно вдавила педаль газа – и помчалась навстречу своему уделу.
Вот только дорожный застой все равно способствовал опозданию, и к началу второй пары она так и не успела.
Но, не смирившись с тем, что спешила зря, девушка рискнула – и распахнула дверь в аудиторию, хоть и хорошо понимала, чем ей это грозит.
У доски стояла роскошная дама зрелых лет, в белом халате, осанистая, с блондинистой гривой до плеч. Звали ее Ольга Игоревна Гоган, и она слыла одним из сильнейших преподавателей биологии. Несмотря на маленький рост, держалась профессор так, будто являлась главнокомандующим. Подняв подбородок, она молча, повелительно взглянула на опоздавшую, призывая ее объясняться первой.
Саша давно была с ней, что называется, на ножах, еще с подготовительных курсов. Две пылкие властные женщины никак не могли поладить и естественным образом конкурировали.
Так и сейчас эти две блондинки разного возраста и статуса, но схожие по натуре, с молчаливой враждебностью взирали друг на друга, пока та, что помоложе и в данной ситуации имела меньше прав, наконец не уступила.
– Можно уже войти? – выдавила из себя девушка и, не дождавшись ответа, сразу же проследовала к последней парте.
Такой наглости Ольга Игоревна не вынесла и громогласно разразилась на всю аудиторию:
– А кто вам разрешал, Макарова?!
– Я была в пробке, все стояло! – возмущенно объяснилась Саша.
– Так и я была в пробке! Но почему я не позволяю себе такого? И зная о пробках, выезжаю заранее? – продолжала кричать разъяренная преподавательница. Опозданий она не любила всей душой, считая их проявлением глубокого неуважения.
– Так я тоже всегда выезжаю заранее, но ночью.. – чуть было не начала девушка, но вовремя спохватилась. Уж таким небылицам здесь точно никто не поверит, и то в лучшем случае. А то того гляди и дурку вызовут – благо кафедра психиатрии недалеко.
– Хватит оправданий! Детские сказки все рассказываете. Взрослые люди, а ведете себя как в детском саду. Инфантильность так и прет, – не унималась взрывная женщина, зачитывая гневную тираду уже всей группе.
Саше было двадцать четыре. Не самый ранний возраст для обучения медицине в сравнении с большинством одногруппников, но и не самый поздний. По крайней мере, в свои годы она уже была и женой, и матерью, и реанимационной сестрой, и будущим врачом. Иными словами, она даровала жизни, спасала жизни, заботилась о жизни, к тому же тянула на себе хозяйство. Справедливо ли было упрекать ее в том, что учеба шла не так гладко?
Ей хотелось ответно закричать – обо всем этом, но она до последнего пыталась сдержаться. Поскольку большинство ее проблем с учебой, чего греха таить, все-таки появлялось не от загруженности, а от неумения прогибаться.
Ей стоило больших усилий не сорваться, но она не произнесла ни слова. Больше не спрашивая ни о чем, студентка плюхнулась за парту и начала снимать верхнюю одежду.
Этот жест, в свою очередь, добил Ольгу Игоревну. И последовал неумолимый вердикт:
– Если вы хотите, можете досидеть и дослушать лекцию, Макарова. Но сегодняшнее занятие я вам не засчитываю. У вас отработка.
Что ж, это было вполне закономерно и ожидаемо. Но все же обидно. Ведь тогда можно было не торопиться и хотя бы нормально позавтракать. Или и вовсе доспать драгоценные часы.