Симаррон
- -
- 100%
- +
Янси Крават замолчал. Наступила минута ошеломлённой тишины. Сабра Крават смотрела, смотрела на своего мужа огромными круглыми глазами. Льюис Венабл — безжизненный, бледный, дрожащий. Фелис Венабл — выпрямившаяся и дрожащая. Первой заговорила именно она. И когда она заговорила, в ней не было и следа южной красавицы — она во всех отношениях оставалась бережливой потомкой французских предков;
« Янси Крават, ты хочешь сказать, что отдал ей свою четверть секции у ручья, ради которой ты и отправился в Индейскую территорию! Ради которой ты отсутствовал целый месяц! Ради которой ты оставил свою жену и ребёнка! Ради этого—»
«Ну, мама!» Вы видели, что вся Венабл, живущая в Сабре, собралась во всю силу, чтобы сдержать слёзы, и что, будучи сдержаны, они прорвались в её дрожащем голосе. «Ну, мама!»
«Не говори мне „ну, мама“! А что же с землёй, которая должна была достаться тебе! Достаточно было одной мысли о том, что ты уезжаешь в ту дикую местность, но чтобы…» Она замолчала. В её голосе прозвучала новая, ещё более зловещая нотка. «Я не верю ни единому твоему слову». Она резко обернулась к Янси, и её чёрные глаза запылали. « Почему ты позволил этой шлюхе в чёрных колготках завладеть той землёй?»
Янси отнёсся к этому вопросу с заметным судейским спокойствием, но Фелис, зная его, могла бы насторожиться, увидев, как его огромная голова опустилась, словно у атакующего буйвола.
«Если бы это был мужчина, я бы его застрелила. Многим пришлось это сделать, чтобы сохранить землю, за которую они честно боролись. Но женщину застрелить нельзя».
«Почему нет?» — резко спросила бывшая южная красавица.
Венаблы, как один человек, слегка вздрогнули. По столу Венаблов прокатился нервный звук, наполовину похожий на вздох, наполовину — на шокированный хихит. Из Льюиса Венабла вырвалось испуганное: «Фелис!» «Но, мама!» — воскликнула Сабра.
Янси Крават, полный жизненной энергии, почувствовал, как в нем поднимается волна раздражения, которую эта избалованная семья всегда вызывала в нем. Что- то в их потрясённых и уставившихся лицах, в их раскинутых и изящных фигурах пробудило в нём безрассудное восстание. Он внезапно возненавидел их. Он хотел избавиться от них. Он хотел избавиться от них — от Уичито — от условностей — от гладких традиций — от… нет, не от неё. Теперь он улыбнулся своей ослепительной, милой улыбкой, которая сама по себе должна была бы насторожить Фелис Венабл. Но эта бесстрашная матриарх не была из тех, кто оставляет рассказ без острой реплики.
«Я, например, очень рада, что всё сложилось именно так. Думаешь, я позволила бы своей дочери — Венабл — таскаться в дикую местность, чтобы жить среди пьяных одно ногих равнинных жителей, беззубых костлявок в ситце и шлюх в колготках! Ни за что! Теперь всё позади, и это очень кстати. Может быть, теперь, Янси, ты перестанешь так метаться туда-сюда и будешь довольствоваться тем, что руководишь своей газетой и ведёшь юридическую практику — какая она есть — и больше не будешь говорить об этой Индейской территории. Моя дочь в сапогах, ситцевой юбке и солнечной шапочке, если вам угодно, — первопроходцем среди дикарей. При том воспитании, которое она получила! Нет, конечно же».
Янси странно молчал. Он критически и с интересом осматривал свои изящные белые руки, словно впервые рассматривая их с восхищением — ещё один признак, который должен был насторожить дерзкую Фелис. Когда он заговорил, то сделал это с крайней мягкостью.
«Я не фермер. Я не скотовод. В любом случае, мне не нужен был участок сельскохозяйственной земли. Мое место — в городе, и мне следовало направиться к местам заселения. Во время «Бегства» за одну ночь возникали города с населением в десять тысяч и более человек. Вагаллала… Сперри… Вавушка… Осейдж. Эта новая страна — последняя граница Америки. В одном из этих городов нет ни одной газеты — или, по крайней мере, не было, когда я уезжал. Я хочу вернуться туда и помочь построить штат из прерий, индейцев, кустарниковых дубов и красной глины. Ведь однажды это станет штатом — запомните мои слова».
— Эта дикая местность — штат! — презрительно фыркнул кузен Дабни Венабл. — Наверное, с индейцем из племени Осейдж или вождем чероки в качестве губернатора.
— А почему бы и нет? Какая месть правительству, которое обманывало их, гоняло их, как скот, из места в место, нарушало заключенные с ними договоры и грабило их земли. Посмотри на Джорджию! Посмотри на Миссисипи! Вспомни «Тропу слёз»!
«Эх, ну и ну», — зевнул кузен Джоуэтт Гофорт и неуклюже поднялся. «Всё это было очень интересно… странно, но интересно. Но если вы меня теперь извините, я пойду устроить себе небольшую сиесту. Я привык после обеда…»
Льюис Венабл, так долго молчавший, теперь тоже потянулся за тростью и приготовился встать. Но он не успел. Рука Фелис Венабл — тонкая, лихорадочная — стремительно выстрелила вперёд и схватила его за рукав пиджака — прижала его к стулу, так что он сразу же оказался и пленником, и судьей в своем кресле во главе стола.
— Льюис Венабл, ты слышал его! Ты собираешься сидеть здесь? Он говорит, что собирается вернуться. А как же твоя дочь? — Она устремила на зятя пылающие черные глаза. — Ты хочешь сказать, что собираешься вернуться в ту индейскую страну? Правда?
«Я вернусь туда через две недели. И помни, теперь это земля белых людей».
Сабра встала, прижав мальчика Сима к груди так, что тот, болтаясь на руках, начал хныкать. Ее глаза были испуганными, огромными. «Янси! Янси, ты же не оставишь меня снова!»
«Оставлю тебя, моя красавица!» — Он широким шагом подошел к ней. «Даже и не думай. На этот раз ты поедешь со мной».
«А я говорю, что она не поедет!» — резко выпалила Фелис Венабл. «И ты тоже, мой милый. Тебя обманом лишила твоей земли шлюха в трико, и на этом все. Ты останешься здесь со своей женой и ребенком».
Он мягко покачал своей огромной головой. Его голос был мелодичным.
«Я возвращаюсь в Оклахому; а Сабра и Сим пойдут со мной».
Фелис резко обернулась к мужу. «Льюис! Ты можешь сидеть здесь и смотреть, как твою дочь утаскивают, чтобы с нее сняли скальп среди дикарей!»
Больной поднял свою красивую белую голову. Поблекшие голубые глаза устремились на девочку. Ребенок, почувствовав конфликт, уткнулся головой в её плечо. «Ты уехала со мной, Фелис, больше двадцати лет назад, и твоя мать тоже думала, что ты уезжаешь в дикую местность. Помнишь? Она плакала и скорбела неделями».
«Сабра — это другое дело. Сабра — это другое дело».
Хриплый голос больного имел призрачную, разносимую эхом звучность. Его слышали даже над пронзительным криком женщин. «Нет, она не такая, Фелис. В этот момент она больше похожа на тебя, чем ты сама. Она напоминает тех женщин- первопроходцев, о которых Янси рассказывал в старые времена. Посмотри на неё».
Взгляд Венабл, пробежав от одного конца стола до другого, повернулся, словно единственный глаз в глазнице, к молодой женщине, стоявшей перед ними с вызывающим видом. Возможно, это было не столько вызов, сколько решимость. Увидев её, стоящую с поднятой головой рядом с мужем, обнимая ребёнка одной рукой, ты поняла, что слова её отца действительно соответствовали действительности. Она была похожа на свою мать, на Фелис Венабл двадцатилетней давности; она была той женщиной в солнцезащитной шапочке и ситцевом платье, которой Янси дал свою чашку воды; она была той женщиной, которая преодолевала бесконечные мили в крытых фургонах, пряла в бревенчатых хижинах, готовила еду на примитивных кострах; она была воплощением всех женщин, которые путешествовали по американским прериям, пустыням, горам и равнинам. В ней была та внутренняя прямота, та целомудренность речи, та ясность взгляда, та утончённость черт лица, то отсутствие соблазнительности, которое присуще холодному белому огню. Типичная пионерка, как сказал Янси. Потенциально более внушительная женщина, чем её мать.
Увидев в ней что-то подобное, Фелис Венабл повторила, уже громче, словно пытаясь убедить саму себя: «Она не поедет».
Похожая на мать больше, чем когда-либо, Сабра упрямо возразила: «Но я хочу поехать, мама».
«Я запрещаю. Ты не знаешь, чего хочешь. Ты не знаешь, о чём говоришь. Я говорю, что ты останешься здесь со своими матерью и отцом в приличной цивилизации. Я услышала достаточно. Надеюсь, это послужит тебе уроком, Янси».
«Я возвращаюсь в Нацию», — сказала Янси довольно приветливым тоном.
Сабра напряглась. «Я пойду с ним». В порыве новой решимости она, должно быть, сжала руку маленького Сима, потому что тот тихонько взвизгнул. Обе Венаблс, с нервами на пределе, вскочили со своих стульев, а затем с некоторой враждебностью посмотрели друг на друга.
— А я говорю, что ты не поедешь.
— Но я хочу поехать.
— Ты не хочешь.
Возможно, Сабра до сих пор не осознавала, насколько сильно она рассчитывала на возвращение мужа как на тот момент, когда она сможет свободно покинуть семью Венаблов, порвать с кланом Венаблов; больше не быть под их контролем, не быть предметом обсуждений, не подвергаться пристальному взгляду Венаблов — и прежде всего материнскому взгляду Венаблов. Ей было двадцать один год, и иго материнского господства начинало ей надоедать. Теперь, под влиянием собственной внутренней ярости и тошнотворного разочарования всё железо в ней сплавилось и затвердело. Оно реже подвергалось закалке, чем у пожилой женщины. Впервые эта черта её характера сошлась с чертой матери, и металл пожилой женщины согнулся.
«Я пойду», — сказала Сабра Крават.
Если бы в этот момент кто-нибудь посмотрел на Льюиса Венабла (о чем никто и не подумал), он мог бы увидеть призрачную улыбку, на мгновение озарившую прозрачное лицо цвета слоновой кости. Но теперь все заворожённые взгляды были прикованы к Янси Кравату. С ковбойским восклицанием он поднял в воздух своими могучими руками вызывающую Сабру и мальчика Сима — подбросил их так, что Сабра закричала, а Сим визгнул от смеси ужаса и восторга. Это был тот вид шалостей (ее слово), от которых Фелис Венабл всегда содрогалась. Вместе взятые, эти трое вдруг показались настоящим оскорблением в этой приличной комнате с ее красным деревом, графинами и кругом пристально смотрящих аристократических лиц.
«Через неделю со завтрашнего дня», — объявил Янси, почти крикнув, настолько это звучало торжествующе. «Мы выедем в понедельник, свежими и бодрыми. Две повозки. Одна с типографским оборудованием — ты будешь за ней рулить, Сабра, — а другая с домашней утварью, постельными принадлежностями, вещами для лагеря и всем остальным. Мы должны добраться за девять дней. … Вичита!» Его взгляд облетел по комнате, и в этом взгляде можно было увидеть не только Вичиту! но и самих Венаблов! «С меня хватит. Сабра, девочка моя, мы оставим позади всю эту проклятую буржуазную респектабельность Уичито, штат Канзас. Мы уезжаем, черт возьми, в совершенно новую, суровую, бурную страну, полную индейцев, гремучих змей, стрелков с двумя револьверами, грязной воды и отчаянных бандитов! Ура!»
Это было слишком даже для черного Исайи, сидевшего на своем опасном насесте высоко над столом. Он уже давно перестал размахивать своим веером из спаржи. Он наклонялся всё дальше и дальше вперёд, чтобы лучше слышать и видеть всю сцену, развернувшуюся под ним. И вот, услышав ковбойский крик Янси, он резко вздрогнул, его хрупкое удержание ослабло, и он упал, словно огромная чёрная виноградина с лозы, прямо в середину одного из белых и нетронутых глазированных серебряных тортов Фелис Венабл.
Крики, вопли, вскоки. Исайю вытащили, с белым задом, из центра огромного пирожного. Внезапная сероватая бледность его лица гармонировала с серебристым оттенком задней части его штанов. Фелис Венабл, нервы которой были на пределе, подняла руку, чтобы ловко дать ему пощечину. Но чернокожий мальчик оказался быстрее её. С быстротой дикого зверя он промчался по столу к тому месту, где стоял Янси Крават со своей женой и ребёнком, ловко спрыгнул на пол, проскользнул между ног мужчины, словно скулящая маленькая собачка, и замер там, укрывшись в безопасности за огромными коленями Янси.
III
Индейцы не были чем-то новым для жителей города Уичито. Сабра видела их всю свою жизнь. Когда Циму было три года, его подняли на руки отец, чтобы он мог понаблюдать за прохождением большого отряда индейцев во время одного из их ежегодных паломничеств. Он, конечно же, играл в индейцев, похлопывая себя по губам, чтобы имитировать индейский крик-йодль. У него был военный головной убор из куриных перьев, пришитых к краю длинной полоски красного ситца.
Дважды в год, в сопровождении старого генерала «Булла» Пламмера, индейцы проносились по улицам Уичито в своих праздничных нарядах — с перьями, бусами, одеялами, цепями — представляя собой великолепное зрелище. Впереди и сзади них виднелся успокаивающий синий цвет армейской формы Соединённых Штатов, которую носил Канзасский полк из Форт-Райли. Все жители Уичито, хотя и привыкли к ним, выбегали посмотреть на них из дверных проёмов магазинов, офисов и кухонь. Мужчины, воины, вожди, индианки, дети; вигвамы, столбы, кастрюли, собаки, пони — кавалькада пронеслась по тихим солнечным улицам этого среднезападного городка, словно яркий цветной фриз на фоне унылой однообразия прерий.
Поздней весной, скорее всего, это были шайены, направлявшиеся на север из своей резервации на Индейской территории, чтобы навестить своих родственников — сиу в Дакоте. Поздней осенью это были сиу, скакавшие на юг, чтобы ответить на визит шайенов. Оба этих племени были «конными индейцами» и принадлежали к племенам равнин; они часто навещали друг друга и были такими же болтливыми и общительными, как старушки на веранде отеля. Обычно они останавливались в пути, чтобы разбить лагерь на ночь за пределами города. Хотя за ними пристально следили военные, им обычно удавалось «по-дружески» присвоить всё, к чему только могли дотянуться — кур, бельё, неосторожно оставленное на веревке, даже одежду с пугалов в поле.
В течение всего года на улицах города всегда можно было увидеть небольшие группы индейцев — каусов, осейджей и понкасов. Они приезжали на пони или в повозках из своих резерваций; покупали бекон, ситцевую ткань, виски, если удавалось его достать. Их можно было увидеть, сидящими на корточках в пыли солнечной улицы, молчаливыми, с темными глазами, отстранёнными. Казалось, они изучают проходящих мимо горожан. Двигались только их глаза. Их одежда представляла собой смесь дикости и цивилизации. Особенно осейджи цеплялись за свои одеяла. Брюки, куртка и даже шляпа могли быть выполнены в традиционном стиле белых. Но поверх всего этого осейджи носили свои полосатые одеяла ярко- оранжевого, пурпурного и красного цветов. Словно они бросали белым вызов, не позволяя отнять у них этот последний знак принадлежности к своей расе.
К этому моменту они казались уже достаточно запуганным народом; грязным, униженным. Со времени резни Кастера в 1876 году их довольно основательно заставили подчиниться. Лишь изредка от какой-то группы из них, казалось, исходила угрюмая, неугасаемая ненависть. У неё не было чёткого выражения. Её не было в их осанке; нельзя было сказать, что она проглядывала из мёртвых чёрных индейских глаз, и её не было нигде на неподвижном лице, похожем на пергамент. И все же где-то в сердце этой умирающей расы тлела черная, неумолимая обида.
Так или иначе — в школе, из книг и газет того времени, из разговоров отца с мужчинами и женщинами его поколения Сабра почерпнула обрывки информации об этих молчаливых, ленивых, но зловещих фигурах. Она была удивлена — даже не могла поверить — пристрастному отношению своего мужа к краснокожим. Это была одна из его нелепостей. Казалось, он действительно считал их людьми.
У него самого наворачивались слёзы, когда он говорил об этом пятне на южной цивилизации — «Тропе слёз», в ходе которой чероки, мирное и привязанное к родному краю индейское племя, были вырваны из земли, которую правительство предоставило им по клятвенному договору, и отправлены в дальний поход, который из-за холода, голода, лишения крова и душевной боли был отмечен белеющими костями от Джорджии до Оклахомы. У Янси и старого Льюиса Венабла давно затянулась ссора по поводу отношения штата Миссисипи к чокто и жестокости штата Джорджия по отношению к чероки.
«О, эти договоры!» — презрительно фыркнул тесть Янси, возмущённый какой-то язвительной редакционной статьёй, которой Янси оживил страницы газеты «Вичита Вигвам» (Wichita Wigwam). «С дикарями не заключают договоры — и не рассчитывают их соблюдать».
«Вы называете чокто, криков, чикасо, чероки и семинолов дикарями! Это же Пять цивилизованных племён! У них были свои законы, у них была своя религия, они возделывали землю, они были мирными, семейными, мудрыми. Вы бы назвали вождя Апушматаху дикарем?»
«Конечно, сэр! Безусловно».
«А как насчёт Секвойи? Джона Росса? Стэнда Уэйти? Квана Паркера? Они были мудрыми людьми. Великими людьми».
«Дикари, в жилах которых течёт достаточно белой крови, чтобы сделать их вождями своих тупоумных, чистокровных братьев. Крики, сэр» (он произнёс это как «су»), «вступали в смешанные браки с неграми. То же самое делали чокто и семинолы там, во Флориде».
Янси улыбнулся своей обаятельной улыбкой. «Я понимаю, что хотя вы, южане, и не вступали с ними в брак…»
«Брак, сэр, — это одно. Природа, сэр, — это другое. Далеко не стоит заключать с этими существами договоры и отдавать им ценные американские земли, чтобы они называли их своими…»
«Которые и так принадлежали им, пока мы их у них не отняли».
«…— я был бы за их истребление каким-нибудь гуманным, но эффективным способом. Они — нарыв на благородной груди в остальном здорового правительства».
«Сейчас это делается так же эффективно, как только можно было бы пожелать, хотя, возможно, и с небольшим недостатком в плане гуманности».
Сабра слышала много подобных разговоров и от своих родителей ещё до того, как Янси появился в её жизни. Она слышала об этом и в школе. Там подчеркивали их дикость и коварство; их трагедию замалчивали или едва затрагивали. Сабра, если она вообще о них задумывалась, считала их грязными и бесполезными двуногими животными. В детстве она училась в школе, которой руководили сестры Лоретто под юрисдикцией отцов-иезуитов. В начале истории Канзаса, задолго до появления Сабры, эта школа начиналась как миссионерская, и неутомимые иезуитские священники путешествовали по стране верхом, преодолевая утомительные и опасные мили по прериям, чтобы обратить индейцев в христианство. Мать Бриджит, сильная, полная женщина, которой уже перевалило за шестьдесят, проницательная, властная, но при этом странно детская, пришла в миссию девочкой, только что закончившей новициат, в те дикие и суровые времена Канзаса. Она видела, как волы тащили местный жёлтый известняк, из которого было построено здание; она знала, что такое страх перед ножом для снятия скальпа; своими большими, ловкими, странно мужественными руками она посадила первые молодые фруктовые деревья, огород и цветочный сад, которые теперь процветали в окружающей изгороди из осейджа; она руководила возведением самой этой величественной изгороди из прочной, но гибкой древесины, которую французские пионеры- исследователи называли «bois d’arc», потому что в давние времена индейцы изготавливали из него свои луки. Затем жители Канзаса исказили это слово, и теперь эта древесина была известна как «бодарк». В те времена миссия была индейской школой с постоянно меняющейся посещаемостью. В один день там могло быть сорок пар любопытных, безжизненных чёрных индейских глаз, устремлённых на букварь по чтению, письму или арифметике; а на следующий — ни одного. Племя отправлялось в гости к соседнему дружественному племени. Мужчины и женщины, пони, собаки и дети — все они отправлялись в гостевую поездку: осейджи навещали кау, а кау — квапау. В других случаях их отсутствие могло означать нечто более зловещее — назревающее восстание или нападение на вражеское племя. У матушки Бриджит были ужасающие истории. Она даже могла отпускать мрачные шутки о тех давних временах. «То были времена, от которых волосы вставали дыбом», — говорила она (это был её любимый каламбур), «во многих смыслах, как мог бы подтвердить любой бедный белый поселенец, у которого ножом сняли скальп». » Она научила индейских девочек шить, променять вигвамы на хижины, носить солнечные чепчики и говорить о своих душах и земных бедах Великому Отцу по имени Бог, который был гораздо могущественнее Солнца, Дождя и Ветра, которым они приписывали такую силу. Все это они делали с радующей послушностью неделями, а то и месяцами, после чего выяснялось, что они хоронили своих умерших под хижинами, снимая с пола достаточное количество досок, чтобы выкопать могилу, аккуратно укладывая брусья на место, а затем покидая хижины, чтобы снова жить на открытом воздухе, возвращаясь при этом к одеялам и устраивая сложные умилостивительные церемонии в честь различных богов стихий. Мать Бриджит (тогда ещё сестра Бриджит, с румяными щеками в своей косынке, чьи четки стучали, упорно борясь с вероломством дикарей) и другие сестры из Лоретто были вынуждены начинать всё сначала.
Всё это осталось в прошлом. Индейцев согнали в резервации на Индейской территории. Мать Бриджит и её помощницы учили вышиванию, музыке и другим дамским навыкам молодых дам из знати Вичита, носивших чепчики и перчатки. Живая изгородь из осейджа теперь защищала чопорных и послушных барышень там, где когда-то пыталась сдержать диких обитателей прерий. Дикие обитатели теперь казались достаточно ручными, согнанными в свои резервации, со сломленным духом и уничтоженной гордостью.
Сабра привязала своего ситцевого пони к фаэтону (теперь, став зрелой женщиной, ей уже не приличало ездить на нём, как раньше, по ухабистым прерийным дорогам, а её чёрные волосы, заплетенные в длинную густую косу, развевались в такт ударам жёстких копыт). Мать Бриджит находилась в огороде миссии, наблюдая за сбором больших розовых стеблей позднего баклажана. Подол её монашеского одеяния был небрежно задрапирован над туфлями на ремешках, испачканными мягкой глинистой почвой огорода.
«Индианская территория! А что на это скажет твоя мама?»
«Она в ярости».
— Ты хочешь поехать?
— О, да, да! — А потом поспешно добавила: — Конечно, мне не хочется расставаться с мамой и папой. Но в Библии сказано: «Куда бы ты ни пошел…»
— Я знаю, что сказано в Библии, — проницательно перебила старая монахиня. — Почему он хочет поехать… Крэват?
Сабра сияла от гордости. «Янси говорит, что это шанс построить империю на последнем диком рубеже Америки. Он говорит, что законодатели этой территории смогут извлечь уроки из ошибок других штатов, так что когда Индейская территория однажды станет штатом, она будет знать, в чём потерпели неудачу другие штаты, и, зная… мы… сможем избежать ловушек…»
— Чепуха! — перебила мать Бриджит. — Он едет ради приключений. Они всегда так делали, какими бы оправданиями ни прикрывались, от Святого Грааля до калифорнийских золотых приисков. Разница в Америке в том, что женщины всегда ехали вместе с ними. Когда читаешь историю Франции, то как будто заглядываешь в замочную скважину спальни. История Англии — это рыцарский турнир. Женщины, похоже, всегда были похожи на Элейн и страдали анемией. Когда леди Гвиневера прикрепляла бантик к рукаву своего рыцаря, ну, на этом её дело на день было сделано. Он мог ускакать на смерть, а она оставалась дома и вышивала гобелен. Но здесь, в этой стране, Сабра, девочка моя, женщины — вот кто на самом деле рубил дрова и носил воду. Тебе стоит это запомнить».
«Но ведь именно это и сказал Янси. Точно так же».
«Неужели! » Она встала и освободила пышные складки юбки от поясного шнурка, который служил для того, чтобы поднять её над влажной землёй. Она повысила голос, отдавая приказ фигуре, склонившейся над грядкой с баклажанами. «Хватит, сестра Нора, хватит. Скажи сестре Агнес, чтобы сахара было побольше и не так, как в прошлом пироге, от которого сжимается рот». Она повернулась к Сабре. «Когда ты выезжаешь? Как будешь добираться?»
«В следующий понедельник. Две повозки. Одна с типографским оборудованием, другая с домашней утварью и постельными принадлежностями. Янси настаивает, чтобы мы взяли с собой пружины для моей кровати — прямо из нашей кровати здесь, уложенные в повозке».
Мать Бриджит, казалось, не слышала. Она смотрела через сад туда, где прерия встречалась с небом. Ее глаза за очками в стальной оправе видели зрелище, о котором Сабра и не подозревала. — Итак. До этого дошло. Они всё-таки открыли её для белых — землю, которая должна была принадлежать индейцам навсегда. «Пока растёт трава и текут реки». Так гласил договор. Хм. Ну, что же будет дальше!