Помните нас живыми

1

Ашот Григорян приехал в Сумгаит в 1963 году, когда город ещё пах свежим бетоном и краской. Ему было тридцать лет, он был худой, с обожжёнными на стройке руками и с чемоданом, в котором лежали молоток, отвёртка и фотография матери. Он приехал не за мечтой. Он приехал за работой.

Сумгаит рос быстро, как бамбук. Заводы поднимались один за другим, и людей не хватало. Ашот устроился на химический комбинат, в цех, где воздух был тяжёлый и сладкий от каких-то испарений, от которых потом кружилась голова. Он работал по двенадцать часов, возвращался в общежитие, падал на кровать и засыпал, не снимая ботинок. Через год он получил комнату. Через два — женился.

Мариам приехала из Степанакерта, работала в столовой, пекла лаваш и ходила так, будто танцевала. Она была старше Ашота на год, что в те времена считалось почти скандалом. Но Ашот не обращал на это внимания. Он смотрел на её руки — сильные, быстрые, всегда в муке — и думал, что такие руки не подведут.

Они поселились в 41-м квартале, в доме 2б. Квартира была маленькая: две комнаты, кухня, балкон, выходящий во двор. Из окна была видна детская площадка с покосившимися качелями и разрисованная трансформаторная будка. Мариам посадила на балконе герань. Ашот прибил полку. Стены были тонкие — слышно было, как соседи смотрят телевизор, как ругаются, как мирятся.

У них родились двое сыновей. Давид — в 1964 году. Тигран — в 1968-м. А потом, спустя год, — дочь Ани. Мариам говорила, что это подарок. Ашот не спорил.

2

Давид был как отец: упрямый, немногословный, с руками, которые умели всё. Он окончил техникум, работал электриком, женился на Лене — русской девушке из соседнего дома. Их свадьба была шумной, с дракой и с примирением. Мариам сначала насторожилась — «русская невестка» звучало для неё непривычно. Но Лена оказалась тихой, работящей, и через месяц Мариам уже называла её дочкой.

У Давида и Лены родилась дочь — Наташа. Маленькая, с пухлыми щеками и голубыми глазами. Ашот носил её на руках по двору и хвастался соседям. «Смотри, какая красавица. Вся в мать. И в нас немножко».

Тигран был другим. Беспокойным, громким, с вечным смехом. Он учился в институте, играл в футбол, влюблялся по пять раз в месяц и каждый раз страдал так, будто это конец света. В 1986 году его призвали в армию. Он отслужил два года, вернулся в феврале 1988-го — за две недели до того, как всё началось. Он вернулся другим. Молчаливым. С глазами, в которых что-то погасло. Ашот спрашивал, что случилось. Тигран говорил: «Ничего. Всё нормально». И шёл спать.

Ани было девятнадцать. Она работала в парикмахерской на проспекте, училась на вечернем, мечтала о большой любви. У неё были длинные волосы, которые она заплетала в косу, и привычка напевать себе под нос, когда она делала что-то по дому. Она была младшей, и её любили все. Даже Давид, который редко кого любил.

Семья Григорян жила в Сумгаите двадцать пять лет. За это время они пустили корни. У них были соседи, с которыми они вместе строили, вместе ремонтировали, вместе встречали Новый год. У Ашота были друзья — азербайджанец Рауф, русский Виктор, татарин Ильдар. Они вместе ходили на рыбалку, вместе парились в бане, вместе обсуждали цены и политику. Мариам дружила с азербайджанкой Гюльнарой — соседкой с пятого этажа, которая пекла пахлаву и всегда приносила им кусочек. Их дети еще маленькими играли вместе во дворе.

Ашот верил, что это и есть жизнь. Что нет ничего важнее — вот этого двора, этих стен, этих людей. Он не думал о национальности. Он думал о людях. И он был уверен, что люди думают о нём так же.

3

Февраль 1988 года был холодным. Каспий штормило, и волны бились о бетонные плиты набережной с такой силой, что грохот был слышен даже в кварталах. Ветры дули с севера, принося снег и что-то ещё — что-то, чему не было названия.

Сначала это были слухи. На заводе говорили, что в Нагорном Карабахе начались волнения. Что армяне требуют присоединения к Армении. Что где-то кого-то убили. Ашот слушал и не верил. Он знал политику плохо, но знал, что если что-то начинается, то это касается всех. Он думал: это временное. Пройдёт.

Потом слухи стали конкретнее. Говорили, что в Баку на рынках избивают армян. Что в автобусах проверяют паспорта. Что где-то составили списки. Ашот слышал это от Рауфа, своего друга. Рауф был мрачный, курил одну сигарету за другой и говорил:

— Ашот, я тебя знаю двадцать лет. Ты хороший человек. Но сейчас что-то нехорошее происходит. Будь осторожен.

Ашот смеялся:

— Рауф, ты что? Мы с тобой вместе работаем. Вместе едим. Кто нас тронет?

Рауф не смеялся. Он смотрел в сторону и молчал.

4

27 февраля Ани возвращалась с работы. Она шла по проспекту, мимо площади, где всегда было много людей. Но в этот день людей было больше обычного. Толпа стояла плотно, как стена. Ани сначала не поняла, что происходит. Она подумала — митинг. Может, за мир. Может, за что-то ещё.

Потом она услышала.

— Azərbaycan! Azərbaycan! Азербайджан! Азербайджан! — кричали из толпы.

И ещё:

— Ermənilərə ölüm! Смерть армянам!

Ани остановилась. Сердце упало куда-то в живот. Она стояла и смотрела на лица. Это были лица людей, которых она знала. Продавец из магазина на углу. Водитель автобуса. Молодые парни, которые учились с ней в школе. Женщины с сумками. Все они кричали одно и то же.