Снег

– Походные ботинки, made in Italy. Удобно ходить, бегать, танцевать и плавать. – Это он взял из рекламы. – Высокие, с толстой подошвой, язычки, словно плюшевые; шнурки круизный лайнер на буксир возьмут. – Маэда считал, что обувь в походе важнее, чем оружие. – Береги эти вездеходы.

Она кивнула. Капитан уважительно смотрел на Ю с высоты своего роста. Ему больше нечего было дать, даже совета. Между ними оставалась дюжину лет не обновлявшаяся карта: несколько пляжей, «Золотые ворота» и абрис городской топографии. Когда в космос вновь взлетят спутники, карта будет изменяться в режиме онлайн. А сейчас это обычная фотография пятнадцатилетней давности…

Ю повесила сумку за спину, прикинув, что в ней наберётся от силы килограммов пять.

– Тяжеловат? – Отеческий бас прогремел над капитанской. Смоляные волосы за последнее время выцвели, широкое лицо исхудало, подчеркнув острые скулы и желваки, однако характер с возрастом только закалился.

– Лишь бы лёгкость разума не прогнулась под тяжестью поступков, – воспрянув, отчеканила Юки.

– Снова цитируешь Сэтоши. Что ж, спину всё равно береги.

Больше он не смел её задерживать, только машинально обнял и мято проговорил:

– Устрой себе отвальную, ронин.

Она прильнула в ответ, стоически дожидаясь, когда кэпа отпустит приступ спонтанной заботы. Отстранившись, Маэда подошёл к штурвалу, ухватившись за фигуристую ручку, точно собирался уводить судно с линии огня, но не произвёл более никаких действий.

– Ручное управление, – приказал он управляющим системам. Странная команда, с учётом того, что траулер стоял на месте.

– Спасибо за подарочки, капитан, – мелодичный голосок прочирикал без толики баловства. Юки оставила его наедине с кораблём. Пингвин бросил ей вдогонку что-то пиратское: что-то про пиастры, талеры и полундру.

В родной каюте, кипевшая от беспокойства, внучку ожидала бабуля. Юки предстала перед Касуми с рюкзаком, точно собиралась уходить сейчас же, и женщина обняла её крепче капитана, отдавшись захлёстывающим эмоциям. Отступив, она просканировала Ю с головы до ног, как делают знатоки искусства перед картинами подающих надежды авангардистов.

– Хиро снабдил тебя всем необходимым? Вот и славно. Ты очень похожа на мать. – За усталостью чувствовалась гордость. – Такая же спокойная, словно за покупками собираешься. Когда ты успела так повзрослеть? Постарайся не забыть про обещания, которые дала.

– Не забуду, ба, – заботливые слова теплотой вкрались в расстроенное сердечко.

Бабуля сжала кулачки, готовая прогреметь отзвуком молнии в летний полдень, но не выпалила, а спокойно, дипломатично сказала заранее заготовленное:

– Если найдёшь Кэзуки, спроси у него, вспоминает ли он обо мне хоть иногда. Я ведь любила его работу, верила его обещаниям, а теперь не могу отделаться от чувства, что наши отношения состояли из сплошного вранья. Мне стыдно за это: порядочная женщина должна верить в мужа беспрекословно, только долгие разрывы не дают ничего, кроме боли и пустоты, а будни, которые были когда-то необыкновенными, сереют и рвут тебя похуже любой болезни. Мне достаточно будет услышать, что он хотя бы изредка произносит моё имя, ложась спать, или видит в снах нашу молодость. И если ты поймёшь все его теории, и если найдёшь их глупыми, то верни его в действительность, от которой Зуки так старательно бежит. – И она села на кровать, уткнувшись в ладони, готовая собрать в них накопившиеся за тринадцать лет слёзы. В то, что Техник мог отправиться в мир иной, у неё и в мыслях не было.

– Он ведь пообещал тебе, что вы увидитесь. Я тоже пообещала. – Юки присела на корточки, притянула к себе бабушкины руки и посмотрела с такой любовью, что Касуми стала чуточку солнечнее.

– Сначала мне нравились те фантазии, которыми он бредил – эта увлечённость делала его моложе. А потом фантазии стали слишком навязчивыми… Это всё вредное влияние Томпсона. Может, он террорист, может, наркоман, но идею подать умеет… А может, я просто ревную к человеку, который создавал будущее. Я-то не живу будущем. Я живу сейчас. Неужели так сложно это понять?.. Если Кэзуки хочет менять мир, пусть сначала приберётся у себя дома – скажи ему это, когда увидишь.

Юки примостилась рядышком, накрыв дрожащие бабушкины руки.

– Что бы там ни было, я разберусь, ты только потерпи немного, Касуми-тян. Зря ты так расстраиваешься.

– Как тут не расстраиваться? Вы бредите эпическими сагами, а я – обычный оператор банка, лишённый любимой работы и крепкого мужского плеча. Знаешь, Юки, некоторым для счастья достаточно самых банальных вещей.

Касуми немного успокоилась, вытерла ладошками мокрые щёки, собираясь с духом, и потихоньку превращалась обратно в ту добрую бабушку, читающую на ночь славные сказки.

Аяко, пробывшая со своим матросиком в комнате для свиданий целых три часа, вернулась ровно к окончанию семейной драмы. Учительница нервно наглаживала перекинутую на грудь длинную косу, робко переводя взгляд на притихшую Касуми.

– В эти дни она всех доводит, – надулся самый милый и самый ненастоящий на свете вампир. – Даже Хиро-сан пару раз всхлипнул. Или у него простуда…

– Чем мы старше, тем сентиментальнее, – спокойно ответила бабушка. – Жалко, на Кэзуки правило не действует.

Громко сморкаясь в носовой платок, бабуля удалилась в уборную, а Аяко, продолжая дуться и положив руки на талию, обратила на Юки праведное возмущение:

– Что это мы делаем на моей кровати?

– Мы ждём тёплых объятий и прощальных поцелуев. – Составление подходящего ответа было мгновенным.

Аяко тут же обмякла, подалась вперёд и обхватила сидящую соседку:

– Для этого у меня всегда найдется время.

Юки рухнула на подушку, увлекая училку за собой. Дезориентированный вампирчик оказался на ней, краснея, как стакан свеженькой артериальной крови.

– Will you say something goodbye to me? – Дурачась, Юки обвивала хрупкую спину ещё сильнее, едва прильнув губами к впадинкам уха.

– Скажу, что твой английский идеален.

– Do you like my tongue?

Использование «tongue» вместо «language» чуть не заставило скромницу Аяко потерять сознание, но она устояла и чмокнула Юки в щёку, неловко выпутываясь из её плена.

– Я не понимаю, что ты имеешь ввиду, Юки-тян. – Смущенный ответ, поправленное платье, и она села рядышком. – Чем займёшься завтра? – Учительница всё ещё надеялась получить заветное согласие.

– Медитация.

– Может быть, лучше… – не сдавалась Аяко.

– Нет, я не буду участвовать в конкурсе стихов. Тебя тоже в караоке не затащишь. – Сфокусированные зрачки расширились, любвеобильно сложенные губки довершили образ.

– Я пою, как конь. А ты просто вредина.

– Самая большая вредина на корабле. – Чертёнок вернулся на сцену, стараясь как можно скорее прогнать навеянную бабулей тоску.

Конечно, Аяко могла косу поставить на отсечение, что юный ронин припас для них мешочек первосортного абсурда, и не прогадала бы: всё-таки у Ю был последний шанс оставить незабываемое воспоминание, а упустить его – всё равно что уйти, не прощаясь. И какие бы Аяко ни задавала наводящие вопросы, Юки молчала как рыба об лёд.

Полосы ночного коридорного освещения источали терпкую сливочную дымку. Скрипели борта, жужжали генерирующие фотоны устройства, едва ощутимая вибрация от мужского храпа да тяжелая поступь матросских патрулей разбавляли абсолютное беззвучие.

Безопасность оставалась на высоте, будто кто-то мог устроить саботаж на этом старом безобидном корыте. Юки не сомневалась в боеготовности корабля, но в эту ночь она нарушила целый ряд правил, ставящих под удар компетентность команды и Маэды в частности.

Во-первых, она перенастроила сканеры, нарисовав в каюте собственную сигнатуру, при том что её самой в каюте не было. Юки покинула свою кровать, вышла за дверь в чём спала, волнуясь не столько за то, что её обнаружат, сколько за свой откровенный видок: короткая футболка едва скрывала чёрные хлопковые трусы. Она ступала тихо, босыми ногами, едва не на цыпочках, лёгкая лазутчица и расхитительница винных погребов. Пара бутылок красного сухого были необходимы не только ей, но её подруге Мике, а она не могла отшить девушку, с которой видится раз в лунный цикл.

Во-вторых, она закинулась стимуляторами – положила на язык пластинку усиливающего концентрацию препарата – дождалась, когда наступит просветление, направившись захватывать приз буквально с закрытыми глазами. Щелчок пальцами вызвал эхолокационную дрожь, прошёлся по микроскопическим стенным трещинам, как по шрифту Брайля, затем картина возникла на подсознательном уровне. План этажа она помнила во всех деталях, зато теперь чувствовала каждый закуток, каждого человека, будто сорвало потолок, и она с высоты птичьего полёта взирала на подземные тоннели гномов. Такие стимуляторы не принимают без рецепта врача – от них можно потерять сознание. Кто-то лечит ими дефицит внимания, кто-то использует во время апатии, возвращая себе весёлость (а пессимизм, как известно, – виновник многих болячек). Её неугасающий позитив и без того выглядел в постапокалипсисе чем-то феноменальным, а под стимами она готова была заржать просто от показанного пальца. Сейчас Юки хотела развлекаться, танцевать ирландские танцы, возможно даже сигануть за борт и присоединиться к стае дельфинов, но на карнизе самоконтроля её удержала важность исполняемой миссии.

Третье, за что ей могло влететь – это, как уже понятно, небольшая кража вина. Само собой, Гордон поделился бы с ней парой бутылок, но вежливые просьбы ужасно скучны и обламывают дух приключения. Пусть её запомнят подростком, в конце концов. Это её последний день на корабле, и, возможно, ей больше не удастся подурачиться в подобном ключе.

Голые стопы буквально ощутили приближающиеся шаги. Ничего непредсказуемого, минутная игра в прятки, даже нервишки не пощекотать. И глаза всё ещё закрыты, и все артерии корабля, как на ангиограмме. Матрос шмыгнул носом, вскрывая начавшуюся простуду, тяжело выдохнул громадное количество микробов и углекислого газа. Завтра в лазарете ему прочистят всё, приведут в порядок каждую лёгочную альвеолу, но сегодня из него получается до ужаса заметный патрульный. Факт этот безмерно её огорчал. Войдя в ближайшую каюту, Юки затаилась. Тут спало шестеро стареющих мужчин, один из которых храпел, как моторная лодка, и теперь, под стимулятором, стрёкот старого дизельного мотора резал извилины. Она стоически терпела, дожидаясь, пока караульный пройдёт мимо, неистово оппонируя забитому носу. Полнота ощущений её удовлетворяла, невзирая на все неприятные вытекающие – именно из-за этого на такой допинг подсаживались, в итоге теряя возможность чувствовать что-либо без его помощи. Наверное, счастья без побочных эффектов природой просто не предусмотрено.

После патруля эксцессы закончились. Весь путь до камбуза «Токио» притворялся кораблём-призраком, поскрипывая от едва заметной качки.

Через столовую девушка вошла на камбуз, любезно открытый ПМК. Расположение каждого прозрачного шкафчика с посудой или холодильного агрегата она помнила наизусть, знала место каждому ножу, каждой электрической плите и духовке. Открыв глаза, всё оказалось точь-в-точь, как рисовало воображение; предсказуемо, изменилось только одно: на широкой плоскости холодильника Гордон записал меню, заглавие которого её умилило: «Очень важный обед». Блестящая панель слегка светилась, иероглифы расположились на небесном фоне. Списком – целая череда деликатесов: классический ризотто со сливками, пармезаном и курицей, утка в яблоках, соус терияки и т.д. Щурясь от болезненной подсветки, она вошла на склад.

Свежие фрукты и овощи, охлажденное мясо и рыба – изобилие в чистом виде, результат налаженной торговли и совместной работы. Главную цель она заметила у дальней стены, но, даже покрывшись мурашками, ни капельки не спешила. Юки изучала тары с виноградным квасом (именно так она однажды назвала вино, дабы ужаснуть Гордона), читая странные названия. «Мерло-ля-Ботэ», «Пино-Нуар-Руж». В алкоголе она смыслила мало, потому, бесцельно повертев бутылками и подняв одну над головой, задала J-note вполне закономерный вопрос.

– Что скажешь?

– Гран-при на выставке в Будапеште. В целом, отличное вино 1972-го, несмотря на скудный урожай и некоторые…

– Хорошо. А это?

– Высокие оценки среди покупателей, но дегустаторы были не очень…

– Джей, нет смысла вдаваться в исторические детали. Можешь провести химический анализ и пропустить данные через какой-нибудь алгоритм?

– Не существует формулы, которая вычислит идеальный вкус для конкретных вкусовых рецепторов. К счастью, её можно придумать. Задай приоритет.

– Она хочет что-нибудь недешёвое, красное, желательно французское и желательно сухое.

– Возьми эту. – Он подсветил подходящую бутылку, выстрелив ниточкой света из мизинца перчатки. – Ещё эту можно. И нам приятно, и Гордон ничего не скажет.

Юки кивнула: чем судить о вине по оценкам и наградам, пусть лучше ПМК рассчитает оптимальный вариант, отталкиваясь от химии и биологии. В конце концов, j-J ни разу её не подвёл.

На шершавой этикетке с волнистыми краями французские буквы, год выпуска и рисунок старой винодельни. На второй – нечто подобное: портал в девятнадцатый век, который ещё не знал, куда катится мир…

Корабль не почувствовал, как в рассеянном свечении она вернулась назад, бесшумно спрятав в тумбочку два драгоценных сосуда. До того всё прошло гладко, что её ненадолго одолела тоска. А потом она вырубилась, уносимая спиралевидным течением ничем не связанных кадров.

Ниточка, за которую держится отступающий сон, порвалась. За легчайшей вибрацией в ухе последовала пищащая электронная трель – уведомление о новом голосовом сообщении. Её сладенькая энергичная Мика, похотливо прикусывающая губки и одновременно с тем сжимающая сильные бёдра, стонущая на междометиях и спящая с мягкими игрушками, только чтобы прижать их к соскам, проснулась. А ведь до четырёх ещё оставалась бесценная толика времени. Юки томно потянулась, неохотно разлепила глаза и жестом дала ПМК команду «зачитывай».

– Слушаюсь, – исполнительно произнес j-J, и трепетный, как всегда смущенный голосок Юкиной ровесницы зазвучал переливчато, нетерпеливо, словно она в один присест уничтожила пять чашек кофе, а потом залезла под одеяло, тыкаясь подруге в щёку, моля сделать с ней что угодно, лишь бы утолить жажду молодого, стройного и податливого тела.

«Ты добыла вино? Спрятала? Как глубоко, если «да»? Почему, если «нет»? Может, пора начать прямо сейчас? Не думаешь об этом, а?»

– Заходи, – полушёпотом прохрипела Ю, жестом отправляя ответ.

Если Мика чего-то хотела, то остановить её не могла даже монгольская орда, а если не пригласить её в каюту, то она всё равно завалится без приглашения. Главное делать вид, что условия ставишь ты, или получится как в той сказке про Винни-Пуха, только в их случае мишка не только сожрет мёд и варенье, а ещё и кролика изнасилует.

Юки доползла до смешных пушистых тапочек и прошла в уборную. Шарообразный дрон в углу спокойно дремал. На уровне лица появилась зеркальная поверхность, разложилась раковина вроде уличного питьевого фонтанчика, а ниша со средствами личной гигиены переместилась точно под правую руку. Не успела Ю коснуться бутылочки с бальзамом, как назойливый, но такой обезоруживающий голосок зажурчал в самой интимной близости:

«Я собираюсь войти».

Капля медицинского раствора шлепнулась на дно стеклянного стакана с логотипом «Otsuka», в который тут же хлынул поток чистейшей воды. Как только пенная субстанция достигла краёв, началась важная процедура полоскания. Перед зеркалом она себе умилялась: вся такая боевая и серьезная, а раздувает щеки, как фугу в аквариуме, и издает такое смешное бульканье, что кажется даже – в отражении девочка, которая собирается в школу. Сплюнув, она провела языком по обновленному дентину и дёснам, одарила себя чеширской приветливостью, сверкнула клыками в пастельном энергосберегающем освещении. Как же она стеснялась выходить; как же собиралась с духом. Эти разговоры такие сложные: про парней и секс, девушек и секс, обязательно про моду, искусство и, как ни странно, кулинарию, а ещё про секс. Она уже там, сидит и ждет, зашла неслышно, только сердечко стучит, как у хомячка. Не обнимешь – и разорвётся. А потом закутает в сети, и хомячком становишься ты, готовый в лепешку раскататься, лишь бы угодить длинноногой грудастой милашке.

Закончив умывание, Юки обнаружила ровно то, чего ожидала: озабоченная очаровашка Мика сияла в звездах, сочащихся через тонкую полосу иллюминатора. Русые волосы с огненным отливом, в уголках игривых глаз сангиновая тушь, реснички вспархивают, как воробушки в земляничном поле… Она восседала на тумбочке, качая ровными ножками, в шерстяном худи на несколько размеров больше, значительно закрывающем бёдра, босая, с разноцветным педикюром. Выступала упругая грудь, а в безгрешном личике угадывалась какая-то животная похоть. Девушки мгновение изучали внешний вид друг друга, пробежали по оголенным и выпирающим частям тел. Смакуя ронина в одной только футболке, едва прикрывавшей зад, Мика вылетела в астрал и безотчетно произнесла первое, что выпало из генератора фраз.

– Переодевайся быстрее, – мягко прошептали полные губки. Им было все равно, кого торопить, и в ровном выражении ронина отразился яснейший укор. Мика посмотрела в ответ с невинностью ангела, а потом, через шерсть толстовки, уперлась цветным ноготком в тумбочку, с надеждой спросив:

– Всё там?

– Тс-с-с. – Поперек рта встал указательный палец. Пустой трёп явно не способствовал продвижению по сюжету, так что Юки быстро зарылась в гардероб. Футболка и трусы отлично подходят для пьянки в обществе извращенки, но для светского раута у неё припасено кое-что посолиднее. Она быстро скинула верх и так же быстро влезла в черную платье-майку, приобретя заметный контур песочных часов. Уже стоя перед тумбочкой, она вобрала в себя ворох феромонов, которые исходили то ли от духов подруги, то ли от ее кожи; Ю спокойно относилась к «нюансам» физиологического развития, а всё-таки от этого тела она кайфовала. Присев на корточки, оказавшись на уровне едва прикрытых бёдер, нежный Микин голосок снова прочирикал.

– Мешаю? Нет?

– Нет.

– А без одежды мешала бы?

Теперь Ю всем видом говорила, мол, «на количество одежды обращают внимание парни, и я не парень, так что заткни, пожалуйста, свой сладенький ротик».

Мика хохотнула.

– Ну да, ты и правда не пацан.

Словно мысли читает. Видит, что в голове и под одеждой. Во времена инквизиции её б точно сожгли на костре.

Юки демонстративно потрясла перед подругой бутылками, затем мотнула головой на выход. Мика слетела с лёгкостью рыси, поправила низ и двинулась первой, зная, что ронин не отстанет ни на шаг.

Аяко, выпавшая из середины сна, не могла сообразить, грезит она или нет, но на автомате, не отлипая от подушки, умоляюще просипела:

– Чтоб оставили порядок в классе.

– И пятнышка не оставим, – заверила Мика, не особо задумываясь, как двусмысленно сие прозвучало, с чем беззаботно выпорхнула из каюты.

Когда люди становятся ближе всего? После какой-то интимной мелочи, которую знают только двое, чего-то согревающего, что не нуждается в огласке, просто угадывается в повисшем вдруг молчании, во взгляде, брошенном вскользь. Мика, довольная и лёгкая, выдавала кричалки, изредка оборачиваясь, чтоб понять, какое она производит впечатление. Ю покорно шла за ней, поражаясь такому задорному чирлидерскому настрою. На Кубе было так же – три года назад, когда они впервые позволили себе раскрепоститься. Над замшелой крепостью Гаваны высился обшарпанный маяк, всё ещё притягивающий к себе редкие корабли, а грубые приземистые строения, от которых веяло склепным холодком, не растеряли со временем былой эстетики. Каменный лабиринт отвечал радостным эхом, через залив виднелась безлюдная Гавана, и целый бастион распростёр объятия.

«Куба – равно Свобода!Свобода – равняется Куба!Эрнесто целую в щёку!Фиделя целую в губы!»

На вскинутых руках не хватало помпонов, да и вместо юбки с университетской кофтой на ней сидела облегающая теннисная майка и шорты.

– Ты стала бы целовать Фиделя? – спросила Юки на полном серьёзе.

– Может, и стала бы. Только дружески, как принято у коммунистов.

– Ты не коммунистка…

– Ради дружбы народов я готова на многое! Дайте мне партийный билет, товарисчи!

– Чокнутая Ми не годится в коммунисты… – иронично промямлила Юки, трезво оценивая требования партии.

Взобравшись на куртину, под пристальный взор стоящего у обрыва маяка, им открылся вид на океан. Пушки на деревянных лафетах держались строем, следя за проливом, за которым нежилась от безделья кубинская столица. Мика, как заправский артиллерист, расположилась около одного из орудий, а компактный дрон запечатлел её для потомков. Фотосессия, по мере увеличения хронометража, теряла изначальную невинность: девушка изгибала спину, наваливаясь на дуло, делала вид, что поправляет девственного цвета носочки, упирая натренированную ногу в заскорузлый чугун. Наконец, оседлав орудие, она предложила сняться с ней на память. Юки бросила ей тёплый отказ.

– Всё равно Джей сотрёт меня с носителя. Толку-то?

– Ну и что. – Она накренилась набок, вытягиваясь к подруге. – Главное знать, что ты была рядышком со мной.

– Я могу оставить одежду, – предложил ПМК. – И овцы сыты, и волки целы.

Мика поразмыслила о перспективе оказаться на фотографии в компании с левитирующей одеждой.

– Это будет смотреться жутковато. О-ох. – Она поёжилась. – Постой-ка, что ещё за «овцы сыты»? Эй, Ю, он что, шуточки шутит?

– Оговорился. – Интонация Джея намекала ровно на обратное.

– Не хочу быть просто одеждой! – протестовала Юки. – Вообще, конспирация самураев выходит за рамки.

– Поддерживаю! – Мика соскользнула с пушки. – Я знаю, что сделаю. Нарисую тебя.

«В образе помидора, полагаю», – приватно заключил Джей, вызвав в голове хозяйки маленький приступ истерики. Они оба помнили первый Микин «шедевр», на котором вся её семья подозрительно смахивала на три спелых огурца.

Стены, покрытые мхом, источали сырость, и прохладное дыхание залива пробирало насквозь, хотя Солнце раскочегарилось докрасна. Мика обхватила себя руками.

– Тогда можешь оставить что-нибудь на память.

– Трусы, например? Прости, у меня нет лишних.

– Да зачем мне твои… Слушай, как насчет чего-нибудь, хм-м, нерукотворного?

– Джей, можешь сочинить кричалку про Мику?

– Уже сделано. В библиотеке две тысячи пятьсот шестьдесят две штуки, могу продекламировать самые безобидные.

– Ну не-ет, – протестовала подруга. – Что-нибудь памятное, осязаемое и влажное. Ты целовалась когда-нибудь?

– Да.

– Ну, то есть, не с рукой. С целым человеком.

– Возможно.

Мика вздохнула, скептически уставившись на Юки.

– Не с родственниками или друзьями. По-настоящему, в губы и с языком.

– Кажется, что-то такое припоминаю.

– Врёшь и не краснеешь! Просто, слушай, я тоже никогда не целовалась, но это ведь коммуникационный навык, правда?

– Скорее, коммунистический.

– Точняк! – Её взгляд заискрился. – Так давай не будем откладывать на завтра то, что можно делать каждый день! Подари мне глубокий страстный поцелуй.

Юки долго изучала ожидающий ответа взгляд, раздумывая, вестись на это или нет, но подруга явно была не полностью серьезна, скорее, видела в этом какую-то безобидную шалость, так что легко могла провернуть нечто эдакое. Её пухленькие губки блестели от слюны, похотливое личико замерло, пока ещё маленькая грудь приподнялась на вдохе, но сердечко в ней билось со скоростью пинбольного шарика, скачущего в полном ловушек лабиринте.

– Хорошо, давай, – наконец сказала Ю. – Сенсей говорит, всякий опыт важен.

Мика с нескрываемым облегчением положила руки на плечи подруги и прижала её к холодной каменной стене.

– Не упоминай Сэтоши-сана в такой интимный момент. – Выразительная мордаха пылала счастьем. Девушки коснулись кончиками носов, и Мика на секунду замешкалась. – Как же там делается?

– Доверься чувствам, – припомнила Ю шаблонную мотивирующую фразочку, но, к всеобщему удивлению, это подействовало. Их носы разминулись, налитые похотью губки прилипли к строгому ротику ронина, и в этот момент Мика была на седьмом небе от счастья. Нырок в воду после прыжка со скалы. Сопротивление, которое преодолеваешь без усилий – набранная скорость всё сделает за тебя. Их языки сладко заскользили, извиваясь почти синхронно, а реальность поплыла, откинув наполнение, её создающее. И не стало больше колониальной Испании, исчезли берега Кубы, вывернулись, точно на картинах Пикассо, понятные геометрические фигуры. Всё переиначилось, осталось за горизонтом событий, и важны стали только эти простые взаимные движения. Тогда Мика была в шаге, чтоб выйти на пик возбуждения, и была готова поклясться, что влюбилась бы, стала бисексуалкой в тот самый момент, если бы Ю вдруг, с холодной расчетливостью, не закусила зубами кончик её языка. Тогда-то одурманенные глазки широко раскрылись, секундный шок перешел в писк, и, имейся такая возможность, визг вылетел бы из девичьей груди, разносясь по затхлым каменным закоулкам. Мика замахала руками, точно курица, бегающая по курятнику от городского пацана, чувствуя, как глаза её наливаются слезами.