Длинная цепь

— Меня на Позорной Скале только два человека и видели. Им и решать, был я тут или не был.

— Решать ярл Торлейф будет, как и положено. И если ты думаешь, что он в память о дружбе с твоим отцом будет милостив, то лучше отбрось эти мысли куда подальше.

— Чего стоит дружба Торлейфа я уже видел, — усмехнулся Риг. — Тело отца даже от берега не успели увезти, как он уже его место занял.

Опасные слова. Риг понимал, что ему следует быть осторожным в выражениях, но за последнее время, да даже за всю свою жизнь, он слишком устал от осторожности.

Элоф нахмурился, покачал головой.

— Я сделаю вид, что не слышал таких тяжёлых слов. И что не видел тебя этой ночью, если сейчас же уйдёшь и оглядываться поостережёшься. Даже старики были молодыми, и все молодые делали глупости – это не страшно, покуда глупость не сделана было до конца.

— Можешь донести храбрейшему ярлу Торлейфу мои слова, старик, если хочешь, мне всё равно. И что видел меня – тоже доноси. Но уйду я только вместе со своим братом.

— На брата твоего серьёзные обвинения возложили, он должен ответить. Есть закон.

— Хорош языки чесать, — вновь мешался Стрик, после чего одним мощным глотком опорожнил остатки своей фляги. — Холодно. Драться будем или как?

Левая рука Рига нырнула под плащ, Элоф поднял щит, Стрик ухмыльнулся.

— Или как, — сказал Риг и бросил пьянице маленький холщовый мешок, а когда тот поймал его, все услышали, как внутри звякнули монеты.

Солёный Элоф тяжело вздохнул.

— Парень, ты хоть знаешь, что ты сейчас сделал?

Риг не ответил, смотрел прямо перед собой, крепко сжав зубы. В общем-то, это и был весь его план, первая его половина во всяком случае. План откровенно плохой, но сколько не ломал он голову за прошедшие дни, ничего лучше в неё не пришло. И не помогли тут ни знание пяти языков, ни умение цифры большие складывать, так как количество монет в этом кошеле любой дурак сосчитать сумеет.

Стрик тем временем развязал тесёмки и высыпал монеты себе на ладонь, поднеся их почти вплотную к своим мутным глазёнкам, а после быстрого пересчёта подвёл итог:

— Мелочь одна, и на один славный день не хватит. Мало.

После этого монеты вернулись в мешочек.

— Большего у нас нет, — тихо сказал Риг. — Если нужно больше, потом я рассчитаюсь по всем долгам. Даю слово.

— На Край сходи со своим словом. Ему неделя от роду и веса в нём, что у твоих соплей, — Стрик мерзко улыбнулся. — Но добавь к этим монетам свою цепь, и будем в расчёте.

Ладонью левой руки Риг рывком накрыл то место на груди, где под одеждой на тонкой верёвке висело его первое звено. А Стрик Бездомный засмеялся противным, лающим смехом, после чего игриво перебросил мешочек с монетками в воздухе, отпихнул Рига со своего пути и стал нетвёрдой походкой спускаться вниз по тропинке. Никакого оружия он с собой не забрал, и, по всей видимости, у грязного бродяги не было даже ножа.

— Эй, ты куда это собрался, пьянь бесчестная? — окликнул его Элоф.

— Выпить. Погреться у огня. Пышных девок потискать.

— Ты уйти не можешь, нет у тебя такого права, если слово твоё хотя бы одной мерой ещё тяжелее воздуха. Уплачено тебе было за стражу до утра!

— В Край иди, плешивый! Те деньги закончились, — с этими словами Стрик вновь подбросил мешочек с монетками да поймал другой рукой. — А эти ещё нет.

И он продолжил свой спуск. Одно можно сказать про бесчестных людей точно – на них всегда можно положиться, они никогда тебя не удивят.

— Мерзавец, — пробурчал Элоф. — Падаль бесчестная.

Риг предпочёл промолчать. Он смотрел на плешивую голову старика, на его опущенный щит, на его глаза, совсем не следящие за молодым воином. Это был хороший момент, удачный для второй, новой части плана. Вытянуть отцовский топор из петли, замахнутся, ударить.

Убить.

Это не выглядело трудной задачей, если думать об этих действиях по отдельности. Или если не думать о них вообще. Набрать в грудь воздуха и сделать разом, быстро, одним рывком, как в воду прыгнуть с высокой скалы.

Сделав глубокий вдох, Риг потянулся к своему топору.

Выхватил, замахнулся.

Ударил, но лезвие рассекло лишь воздух. Риг сделал неуклюжий шаг вперёд, прежде чем железная кромка щита Элофа врезалась в его лицо – боль была сильной, но настолько неожиданной, что ощущалась как будто бы не в полной мере. Бухнувшись на землю спиной, Риг успел лишь поднять гудящую голову, прежде чем получил второй удар, на этот раз каблуком сапога по лбу, и крепко приложился затылком о каменистую землю.

— Ты нас обоих в очень непростое положение поставил, сын Бъёрга, — голос старика был спокойный, даже холодный, словно не человек слова произнёс, а кромка льда прохрустела. — Обязательно было доводить до такого? Отпусти топор.

Риг упрямо сжал своё оружие крепче. После подкупа и попытки убийства семейное имя не замараешь такой мелочью, как брошенное оружие, смысла в упрямстве не было. Но время разумных поступков закончилось две недели назад. Риг с трудом осмысливал происходящее: и то, что он сделал, или, точнее, попытался сделать, и то, к чему это приведёт остатки их семьи. Мелькнула даже мысль, что ярл не упустит такого шанса, отправит их всех умирать в объятия вечной зимы, на Белый Край – от этого стало по-настоящему страшно.

— Я сказал отпустить.

Элоф с силой наступил Ригу каблуком сапога прямо на руку, и от резкой боли тот всё же выронил оружие. Старик наклонился, ногой придавив Рига к холодной и твёрдой земле, забрал выпавшее оружие.

— Отдай! Это моё! — сказал Риг и мигом устыдился того, как по-детски это прозвучало.

Попытался встать, но нога бывалого воина прижимала его крепко. Обхватил грязный сапог обеими руками, попытался сдвинуть, и всё равно не вышло, Элоф лишь усилил давление, стало тяжело дышать. Попытался сбить ногу ударом кулака – бесполезно, слишком мало силы в руке без мозолей, и лёжа нет возможности хорошо замахнуться.

Медленный вдох.

Сила – это масса объекта, дважды умноженная на скорость, с которой этот объект двигается. Эффективнее всего силу удара можно увеличить, если бить быстрее, но наносить удар по ноге Элофа с большей скоростью у Рига не получится при всём желании. Можно попробовать увеличить вес самого удара. Правая рука быстро обшарила землю: грязь, лёд, сухие щепки, склизкая гниль, рыхлый мокрый снег. Камень. Обхватил, ударил как мог быстро – и сапог Элофа соскочил с груди, дал возможность подняться. А на севере ещё говорят, что многие знания – лишь замёрзшая вода в голове. И в бою может помочь, если...

Ещё один удар кромкой щита. Риг почувствовал, как тёплая кровь стекает по лицу.

— Глупец. Твой отец всегда с такой широкой улыбкой говорил про твои успехи, умным человеком тебя считал, называл своим преемником. И что в итоге? Обычный мальчишка. Пустая гордость, детские обиды.

— Только они у меня и остались, — Риг бросил попытки подняться, смиренно лёг в грязь. — Спасибо щедрости нового ярла. Но и этого ему было мало, теперь он хочет ещё и жизнь моего брата забрать. Что умного с этим можно сделать?

Элоф вздохнул.

— Преклонить колено, мальчик, вот что ты можешь сделать. Усмирить свою гордость и просто показать смирение перед тем, как сложилась твоя судьба.

— Как это сделал ты?

— Как сделали все. Лишь вы с братом уже три года упрямитесь, и вот куда это вас привело. На Позорную Скалу.

— А сам-то ты где, старик? — Риг заставил себя усмехнуться. — Променял свою цепь на монеты, преклонил колено, все сделал по уму, но я смотрю на тебя, смотрю кругом, и вот он ты, на Позорной Скале.

— Не играй со мной словами, парень, это другое. Я не преступал закон.

— Как и человек, что уже две недели гниёт за решёткой в этом срубе позади тебя. Он лишь сделал то, что сделал бы каждый, и все вокруг это знают. Но никто и слова не сказал против.

Старый воин опустил щит, сделал шаг назад. Риг приподнялся на руках, замер на мгновение, ожидая удара, а когда его не последовало, сел и грустно усмехнулся. Подняв голову, он посмотрел туда, где в ночной темноте пряталось лицо Элофа Солёного. Старик молчал и, хоть это молчание и действовало Ригу на нервы, он не пытался его прервать, лишь продолжал держать голову поднятой. А потом он услышал, как упал в грязь его топор.

— Вставай, — сказал Элоф, и голос его было едва слышно. — Не дело на холодной земле валяться, словно пёс бездомный. Так и заболеть недолго.

Риг медленно поднялся, стараясь не смотреть на оставшийся лежать возле его ног отцовский топор, хотя искушение броситься к нему и было велико. Элоф, меж тем, своё оружие сунул в петлю, освободившейся рукой погладил седую бороду, после чего повернулся к Ригу спиной. Постояв так мгновение, он неспешно пошёл вниз со скалы вслед за Стриком.

— По нужде схожу, — сказал он, не оборачиваясь. — В моём возрасте это требует времени, но даже такой бесчестный мерзавец, как Стрик, сможет подержать стражу в одиночестве пока я не вернусь. Полагаюсь на него.

И он начал медленно спускаться, делая каждый свой шаг в темноте с величайшей осторожностью. Риг меж тем медленно встал на ноги, нервно выдохнул, после чего, не сводя взгляда с удаляющейся фигуры, нагнулся за своим топором и вернул его в петлю на поясе. К тому моменту, как широкая фигура Элофа окончательно растворилась в темноте, Риг сумел унять дрожь в руках и вошёл в сруб.

Внутри было гораздо теплее, чем снаружи, но запах ещё в дверях заставлял невольно кривить нос. Мест для содержания заключённых было там всего четыре, и три из них были ожидаемо пустыми – суд на Старой Земле проходил быстро. Хотя закон устанавливал возможность держать человека в неволе до двух недель, редко какому бедолаге случалось провести за решёткой хотя бы три дня. Кнут, кажется, был первый такой за всю историю их города, если не всего севера. Однако и редко какой бедолага был столь большой костью у ярла в горле.

За железной решёткой Риг увидел своего брата, и в первое мгновение не узнал его.

После двух недель своего заключения Кнут сделался грязен и неопрятен: длинные чёрные волосы были не убраны, борода не вычесана, сам он заметно исхудал. Одежда, и без того за последние три года повидавшая разное, теперь и вовсе приобрела вид совсем непотребный, больше приличествующий бродяге навроде Стрика, чем благородному воину. И хоть равнитель говорил, что дело вышло непростое, и до суда нужно тщательно проверить множество деталей, только дурак не увидит руку ярла у него на плече. И задумка их была Ригу понятна: укротить обвиняемого, трудностями и лишениями сломать его дух, а ежели сломать не выйдет, то на худой конец придать тому вид самый отталкивающий, отвернуть от него взгляды честных людей.

Вот только даже в грязи и обносках взгляд у старшего из наследников Бъёрга оставался всё тем же. И по одному только этому взгляду никто бы не принял бы Кнута за оборванца, пьяницу или душегуба, в какие лохмотья его не ряди, и каким испытаниям не подвергай его тело. Гордый и несломленный, сидел он прямо, как и подобает сыну севера, и даже после двух недель на скудной пище и без движения, оставался широким в плечах, каждым движением выдавал в себе умелого воина. Цепь его, о сорока трёх звеньях, дважды обёрнутая вокруг шеи, говорила красноречивее пустых слов.

Было много достойных ворлингов, живущих на Восточном Берегу, и были цепи длиннее, но никто из прославленных героев ранее не имел столько звеньев в свои двадцать четыре года и никто не принимал эту честь с большим достоинством и смирением, чем Кнут Белый. Ни разу, даже в стенах родного дома, вдали от чужих глаз и ушей, он не возгордился, и историй про каждое звено, да за какие дела оно было получено, никому не рассказывал. А если спрашивали его достаточно долго и настойчиво, то отвечал он в итоге коротко и неохотно: что выполнял приказы и вершил должные дела, и на том весь сказ. То был истинный сын Старой Земли, и видеть его за тюремной решёткой было столь же странно, как корабль на вершине горы.

Он засмеялся, когда увидел Рига в дверях, громким и раскатистым смехом, полным жизни и искреннего дружелюбия, и сам Риг не смог сдержать ответной улыбки. Только Кнут мог так смеяться, проведя две недели в тюремном срубе на воде и хлебе, да в ожидании жестокой казни.

— Славную шутку ты сотворил, маленький братец, — сказал он, не тратя дыхание на пустые приветствия. — Признаюсь, не ожидал. Принёс мне вина? Или может быть мёда? То-то у ярла будет лицо, когда я хмельным взойду по Ступеням. А кто это так благословил твоё лицо? Выглядит скверно.

— Солёный Элоф.

— Ха, а я на Бездомного Стрика подумал, больно уж он дикий норовом. И как оно, когда тебя, молодого, старик заборол да разукрасил?

— Он крепче, чем кажется.

— Или ты мягче, чем должен быть, — ухмыльнулся старший брат. — Ну да ладно, не закипай, опытному глазу сразу видно, что у Элофа ещё довольно соли течёт по венам. Его уж какой десяток лет недооценивают, и десятка два юнцов его, старого, вызывали на поединок, а он всё живой. Не про каждого ворлинга скажешь, что он до полной седины дожил.

Риг предпочёл не продолжать разговор о своём позоре, поспешно сорвал ключ, висящий на крюке возле двери, после чего направился к решётке. Лицо Кнута мигом утратило задорное веселье, стало серьёзным и острым, точно скальная гряда, о которую ночами разбиваются корабли.

— Не стоит тебе здесь быть, маленький братец.

— Тебе тоже не стоит.

Риг бросил настороженный взгляд на дверь, но всё было спокойно. Он торопился и не сразу попал ключом в замочную скважину.

— Подожди, Риг, повесь ключ на место. Забери меня вся поганая дюжина, я рад тебя видеть, но я никуда не пойду с тобой, уж точно не буду сбегать украдкой, словно настоящий преступник. Если я преступил закон, то я и отвечу перед законом.

— Дорогу ярлу ты преступил, а не закон, — Риг дважды провернул ключ в замке и распахнул дверь. — И отвечать будешь перед ярлом, если не поторопишься.

Кнут бросил взгляд на открытую перед ним решётку, потом посмотрел на младшего брата и поднялся, скрестив руки на груди и возвышаясь над ним, точно гора, на добрых полторы головы.

С раздражённым вздохом Риг зашёл ему за спину, попытался сдвинуть с места, но даже две недели в заключении будто бы и капли сил у Кнута не отняли, и уж точно не убавили у него упрямства. На мгновение они словно бы вернулись в детство, когда совсем ещё маленький Риг пытался выйти из дома, а сидящий к нему спиной посреди прохода Кнут делал вид, что не замечает младшего брата и его жалких попыток, пока вся остальная семья надрывалась от смеха. Кнут всегда любил эту шутку, повторял несколько раз. Иногда довольно долго.

— Дурак! — крикнул Риг, ударив брата кулаком по могучей спине, после чего крепко зажмурив глаза и приподнял голову, постоял так немного. — Ты что, не понимаешь, что случится завтрашним утром?

Кнут пожал плечами:

— Будет суд.

— Будет представление, а не суд! Они разыграли одно, чтобы запереть тебя здесь, и завтра разыграют другое.

— Есть законы.

— Ярл плевал на законы! Сел на гору из золота, и смотрит на нас сверху вниз – ближе уже к Сонцевору и другим богам, чем к честным людям. И каждый вокруг промолчит и отведёт взгляд в ту сторону, где его монеты прозвенят.

— Закон Севера един для всех, Риг. Ты из нас умный, ты сам знаешь, что никто и никогда в Старой Земле не будет выше закона, даже ярл. Особенно ярл.

— Дурак!

Риг попытался вытянуть брата за его цепь, точно упрямого пса, но проще было в одиночку протащить корабль по суше.

— Не понимаешь? Ярл боится, что однажды ты по праву достойного потребуешь место за широким столом, а чуть позже начнёшь смотреть и на его место во главе этого стола. Он костьми ляжет, но снимет длинную цепь с твоей шеи. Сделает это, даже если придётся топор в руки взять, и руки испачкать.

Кнут снова засмеялся, как будто Риг сказал что-то необычайно остроумное, как будто не казнят его следующим днём за выдуманное преступление.

— С чего бы он стал ждать столько лет? Я не вчера первое звено получил, и ни для кого не секрет был, что в бою у меня доблести достаточно. Но Торлейфу Золотому это всегда это было безразлично. В случае нужды он себе ещё звеньев купит у бедолаг вроде Элофа Солёного, вот и вся ему с моей стороны угроза.

Кнут снова сел на своё место, подогнув ноги под себя и не переставая улыбаться.

— Ты когда врага обезоружить хочешь, ты же не по топору ему сечёшь, ты руку пытаешься задеть, что оружие держит. Риг, Торлейфу нет до меня никакого дела, и никогда не было. Но не прошло и недели с начала твоей цепи, как он стал косо смотреть в нашу сторону, видеть твоё отражение в собственной тени, — Кнут ласково похлопал по плечу младшего брата своей широкой ладонью. — Ты уж не разочаруй его, ладно?

Глава 2. Чужие люди

Риг вышел из сруба с лицом спокойным, не выражающим каких-либо эмоций. Мать ещё в детстве называла его полумертвым, переживала за то, что её младший сын ничего не чувствует, и он так и не успел сказать ей, что это не так. Чувства у него имелись, просто они были не важны.

Быстрым шагом он спустился вниз и двинулся к городу, прочь от Позорной Скалы и брата, что остался без пригляда охранников и с ключом в руках, но по-прежнему за тюремной решёткой. Дурак. Набитый благородством, упрямый, гордый дурак.

Несмотря на то, что Бринхейм был крупнейшим городом в округе, да ещё и служил последним рубежом перед Белым Краем, стен у него не было, за ненадобностью, а потому никто не помешал Ригу незаметно проскользнуть обратно. Достигнув первых домов, он замедлил шаг и, стараясь не смотреть на тех немногих людей, кого неведомые, но наверняка не самые благородные причины выгнали на улицы в столь поздний час, двинулся к питейному дому. Его узнавали, конечно, не столько за собственные дела, коих пока не было, но по делам отца и старшего брата, шептали вслед неразборчиво. Дело это было привычное, привыкать было не нужно.

Узкие улочки, скользкая грязь, приземистые дома, крепкие люди. Забавно, как Риг знал, благодаря книгам, весь мир, но в то же время никогда не покидал своего родного города, знал лишь эти узкие улочки, слякоть, приземистые дома. Крепких людей он не знал совершенно. По именам мог назвать практически каждого, но несколько человек попались ему на пути, а он не знал, как завести с ними разговор. О чем спросить? Что сказать? Не то, что бы ему этого хотелось, впрочем. Ему и так хорошо.

Питейный дом некогда был домом обычным, где старик Олаф превращал гибкую древесину в хорошие луки, и где после смерти старший его решил луки в этом доме более не делать. Вместо этого сын Олафа стал разливать медовуху и горький эль. Решил он это весьма удачно, и уже через два года расширил дом вдвое, а наливать стал и разное заморское, беря за него втридорога. Помогло ему, конечно, и расположение, прямо на дороге из гавани, на пути у истосковавшихся по дому моряков со свежей добычей, да и протекция ярла тоже была не лишней. Ныне, даже и не зная вовсе местоположения питейного дома, найти его не составляло никакого труда уже по одному только производимому здесь шуму.

Риг не запомнил дороги до питейного дома, а когда он вошёл, никто не обратил на него внимания. Внутри было жарко и пахло чем-то мятно-острым вперемешку со сладким, а грохот кружек и горячих бесед сразу же сделался гораздо насыщеннее. Но что-то было не так этой ночью, непривычно, иначе. Не лёгкий гомон, равномерно размазанный по воздуху от одной стены до другой, а скорее невероятно шумное ядро кутежа в самом центре, со всех сторон окружённое молчанием и тяжёлыми взглядами.

Причиной этого необычного разделения оказались две дюжины заморских гостей, что было для этой части Восточного Берега делом необычным самим по себе. Большинство торговцев из империи, Вореи, или Синбхарада редко заплывали севернее Переломного мыса, да и не было у них на это причины. Единственное, что могли иногда искать здесь редкие посланники ворейских князей или рекрутёры императора, так это храбрость северных мужей да крепость их клятвенного слова, ибо этого добра на границе с мёрзлыми пустошами хватало всегда. В основном потому, конечно, что ничего другого тут никогда и не было.

Вот только чужаки, что той ночью истребляли медовуху и хмель посреди питейного дома, меньше всего были похожи на вербовщиков. Все они были при оружии, и друг на друга похожи были не больше, чем на окружавших их ворлингов, вид при этом имея непременно бывалый, что только подчёркивали шрамами или увечья. Разодеты кто во что горазд, напоминая своими одеждами самых экзотических южных птиц, коих Риг видел в своих книгах, часть звенела перстнями или серьгами, другие же пестрели плащами или яркими татуировками. Один из иноземцев был полностью лысым, а правая половина его лица по первому взгляду казалась синей из-за мелкой, длинной и непонятной вязи текста. Другой и вовсе оказался серокожим последователем Пророка с самого дальнего юга, но, в отличие от известных представителей своего народа, не имел и намёка на сдержанность: подмигивал дворовым девкам и хохотал во всё горло, показывая абсолютно чёрные зубы. Был среди них и беглый раб из Синбхарада, с огромным клеймом на лбу и вырванными ноздрями, одетый весь в белое и чью голову украшала шляпа с настолько широкими краями, что даже раскинув руки в стороны, у него едва ли бы получилось схватить её за края.

Чужаки расставили столы аккуратным кругом, точно готовясь к осаде, били об пол кувшины с вином, ухватывали в причудливые танцы любых подвернувшихся девок, а также водили с ними хороводы вокруг своего хмурого высокого товарища, и горланили песни на пяти разных языках. Швыряли они направо и налево в равной степени ворейские монеты, имперские кольца и даже стальные таблички с короткими витиеватыми надписями – слова Пророка, деньги халифата, о которых Риг до этой ночи только читал.

Но более всего в этой шумной братии привлекал внимание мужчина с длинными волосами цвета тёмного пепла и гладко выбритым лицом. Вопреки остальным своим пёстрым товарищам, одет он был исключительно в чёрное, с редкими вкраплениями серебра. Сидящий посреди импровизированного круга из залитых выпивкой столов, любитель чёрного с лёгкой и задумчивой улыбкой тихо говорил о чём-то молчаливому юноше со слепым взглядом, пока его собственные глаза без остановки, но с вальяжной неспешностью осматривали дом и каждого из его посетителей. Их с Ригом взгляды встретились на пару мгновений, зацепились друг за друга, но Риг сразу же двинулся к наливному столу.

За исключением оккупированной иноземцами области в центре, остальная часть питейного дома была по чести распределена между шести городских кланов. Заметное большинство, конечно же, составляли Лердвинги, клан ярла. После того, как Торлейф занял место правителя за длинным столом, дела у них шли хорошо, клан вырос почти вдвое, так как многие внезапно вспомнили, что когда-то давно их дедушка или бабушка были из Лердвингов. Очень удобно.

Многие пытались находить подобное родство у себя до сих пор: кучерявый Свейн, например, сын трофейной рабыни и, скорее всего, кого-то из мужчин Лердвингов, к семнадцати годам уже успел потерять где-то глаз в попытках доказать, что он сын своего отца, а не сын своей матери. Столь отчаянная служба, однако, не принесла ему большой пользы: в обмен на глаз он получил возможность быть прислугой для старших, бегая по их поручениям, да возможность срывать свой гонор на тех, кто ещё не начал свою цепь. Ну и второе имя, конечно же – Свейн Принеси. Обычно названное имя – предмет гордости, но лучше уж жить без имени вовсе, чем иметь такое.

Отдельной группой сидели в углу мелкоглазые отшельники, говорящие неизвестно о чем на своём, им одним понятном языке. Грязная куча из мужчин и женщин, стариков и детей, все как один оборванцы с обветренными и поеденной солью кожей и маленькими глазёнками – тошно даже смотреть. Большая часть из них рождались, жили и умирали на своих кораблях, и по ним это сразу видно. Пираты, контрабандисты, попрошайки, воры, но также иногда и торговцы, да проводники по Мёртвым Землям – только ради последних двух занятий их иногда и терпели в приличных местах, не впуская, впрочем, в города даже близко, так что видеть целую группу на твёрдой земле было, мягко говоря, странно и неожиданно.