Длинная цепь

Глава 3. По законам Севера

Суд над Кнутом был назначен на рассвете. К тому моменту, как Риг пришёл на главную площадь, не явились ещё многие, но свободного места почти не осталось. Каждый из шести кланов отвоевал себе своё место вокруг массивных каменных ступеней в центре, кто лучше, кто хуже, и все они держались своих, образуя тесные отдельные толпы народа. Между ними оставалось достаточно места, чтобы там могли пройти два человека, ежели они будут шагать в обнимку, но дураков, желающих вклинится в эти свободные места и оказаться меж молотом и наковальней, не находилось. Если не считать, конечно, Златовласого Вэндаля, преспокойно стоящего посреди двух враждебных его семье кланов и лениво покусывающего ярко-красное яблоко. Злобные взгляды со всех сторон ему при этом совсем не докучали.

Были на площади женщины, одетые нарядно, едва ли не празднично, были и дети, но совсем немного, буквально две-три дюжины мальчишек и пара девчонок из Лердвингов. Мужчины расчесали волосы и бороды, надели кто лучшие костюмы и яркие рубахи, а кто и кольчугу. Люди явились на праздник.

Но в то же время собравшиеся мужчины, все из них, от покрытых шрамами воинов и умудрённых сединами старейшин до простых ремесленников и безбородых юнцов, старались показать себя сильными и опасными. Стоя при этом в широкой тени своего клана, собираясь кучами, плечом к плечу со своими против чужих. Над площадью царил лёгкий гомон сердитых голосов.

Медленно падал редкий, мелочный снег.

Взглядом окинув собравшихся, Риг увидел несколько славных ворлингов, что ещё недавно звали себя его друзьями, клялись в верности, и вместе с ним планировали свержение Торлейфа. Они называли Рига законным правителем, верили в это больше, чем он сам, и давали слово, что поднимут оружие по его зову. А он верил им, или, если быть до конца честным, скорее верил в их жадность. Однако стоило ярлу лишь один раз показать свою власть, все как один отвернули головы, спрятали глаза – важный урок о купленной верности.

Риг на самом деле и не держал на них большой обиды, полагая в том свою вину: доверяться жадным предателям есть тоже, что ставить сторожем над мышами пару голодных котов. Они лишь те, кто они есть, и не их вина, что дешёвая их преданность стоить действительно дёшево. Ему самому следовало быть умнее.

Возможно, тогда его брата не осудили бы на смерть.

Под громкий шёпот и липкие взгляды Риг прошёл к Одинокому Дозорному – могучей статуе в дальнем конце площади. Вечный страж, как всегда, стоял гордо, уперев древко каменного копья в широкий свой постамент и держа голову высоко поднятой, безразличный к делам людей под его ногами. Можно было лишь догадываться, о чем он думает, какими мыслями наделил его лицо неизвестный скульптор - столетия прошли, прежде чем вокруг статуи вырос город, но ещё до того, как вернувшиеся с Края двенадцать семей построили вокруг неё свои первые хижины, ветер уже успел обтесать лицо Дозорного до ровного, гладкого камня. Именно подле него теперь и столпились безродные скитальцы, опустившиеся до бесчестия пьяницы, клятвопреступники, воры и прочий сброд, веса цепи на шее не имеющие. Примкнули к ним и вернувшиеся с северных пустошей потомки изгнанников, большинство из которых после нескольких поколений вдали от цивилизации и человеческой речью-то владели не в полной мере, а повадками своими иной раз напоминали больше дикое лесное зверье. Славная компания.

Одним из возвращённых, что звался лишь прозвищем Бешеный Нос, был жуткий на вид дикарь с красным, обветренным лицом, одетый в шкуры и перештопанные куски ткани. В отличие от большинства дикарей, он не погибал от голода, да и на юг не уходил, проживая уже который год где-то на окраине и выживая охотой. Впрочем, на полноценного ворлинга Бешеный Нос все равно похож не был: зыркнув на Рига, точно лесной зверь, он, казалось, вот-вот сорвётся с места и пустится бегом, не разбирая дороги. Но он все же остался стоять где стоял, поглядывая исподволь. И Ригу не нравился его взгляд, слишком осмысленный для дикаря, слишком внимательный. Может быть, Бешеный Нос просто чувствовал себя чужим к югу от Белого Края, и потому был насторожен. А может быть это взгляд шпиона.

— У тебя оса летает, рядом с левым ухом, — сказал ему Риг.

Бешеный Нос резко повернул голову налево, но естественно никаких ос не увидел – до лета было ещё далеко. Вот только пришедшие с Края были все были точно рыба на берегу, и Бешеный Нос мог даже не знать, что такое оса и как на неё нужно реагировать, однако напугать его Риг и не пытался. Хотел лишь знать, понимает ли дикарь человеческие слова, чтобы потом иметь возможность повторить их ярлу. Как выяснилось – понимает.

Бросив на возвращённого презрительный взгляд, Риг демонстративно отошёл от него подальше. Не столько потому, что у него оставалось много секретов или было хоть какое-то желание вновь испытывать судьбу, но просто из отвращения к подобному бесчестию. В итоге Риг оказался рядом со Стриком.

— Здравствуй, сын мертвеца, — бродяга бросил взгляд на каменные ступени в центре площади и ухмыльнулся, но больше ничего не сказал.

Риг предпочёл грязного пьяницу и вовсе игнорировать, что в целом было не трудно – тот явно был не любитель поговорить. Не получив ответа, он тут же утратил к Ригу всяческий интерес и вернулся к молчаливому созерцанию Каменных Ступеней, что его, по всей видимости, вполне устраивало.

Народ, тем временем, продолжал прибывать, заполняя площадь ничуть ни меньше, чем когда умер Бъёрг Солнце Севера. Вскоре между кланами уже невозможно было пропихнуть и монетку и то тут, то там стали вспыхивать ссоры, припоминаться старые обиды и тут же плодиться новые. Именно об этом и говорил долгие годы отец Рига, пытаясь покончить с их застарелой враждой, и все они согласно кивали головами и поднимали кубки за его здоровье. А потом уцепились друг другу в горло ещё до того, как солёное море взяло его обратно. Риг смотрел на них со смесью злости и обиды, плавно перетекающих в мелкое злорадство: не желающие меняться, неизменными и погибнут. Туда и дорога.

Одним из последних неспешно пришёл Элоф Солёный, и тоже нашёл своё место у ног Дозорного, по левую руку от Рига.

— Жаль, что до этого дошло, парень, — сказал он вместо приветствия.

Риг кивнул, но ничего не ответил. Это была не то чтобы какая-то большая поддержка со стороны старого воина: встать рядом да выразить сожаление. Но это было куда больше, чем Риг мог ожидать в своём положении, и уж точно больше, чем со стороны других жителей их славного города.

— Признаюсь, удивился, когда ночью вернулся, а он всё ещё там сидит, — продолжил Элоф со вздохом. — Дело молодое. В его годы я бы тоже остался.

— А сейчас?

Бывалый воин на мгновение задумался.

— А сейчас я бы туда не попал. Гордость – это развлечение для тех, у кого ничего не болит по утрам.

— Глядя на некогда великого Элофа Солёного сейчас, я бы сказал, что немного гордости ему бы не помешало.

Зачем он пытается поддеть старика, единственного выразившего поддержку? Ригу тут же стало стыдно за себя, но слов своих он обратно не взял – сыну ярла не пристало просить прощения. Или же ученику Вэндаля Златовласого? Родился ли Риг с этим ядом, или наставник помог ему таким стать?

— Ты, мальчик, не огрызайся мне тут. Гордость некогда великого Элофа Солёного сюда и привела, сделала таким, каким ты его сейчас видишь. И тебя таким сделает.

— Преклонить колено, отринуть гордость – не самые воодушевляющие советы. Разве бывалые воины не должны быть...

Риг покрутил рукой в воздухе, словно пытаясь найти подходящее слово.

— Такими, как Ондмар Стародуб? — подсказал Элоф.

— Не такими, как ты.

Старик весело крякнул.

— Отец мне всегда говорил «если не можешь быть примером, то будь предупреждением». Человека хуже него я за всю жизнь так и не встретил, и сам старался таким же не стать. Получается, совет оказался недурственным.

Риг ухмыльнулся, и на мгновение, он даже забыл где находится, и по какому поводу. Но мгновение это быстро закончилось, достаточно было лишь на высокие каменные Ступени взглянуть на другом конце площади.

— Думаете, у него есть шанс?

— Говоря по-честному, ни единого, — ответил старик не задумываясь. — Но я за свою жизнь уже с десяток раз без шансов сражаться выходил. И ничего, барахтаюсь вот ещё как-то, живой до сих пор.

Риг кивнул. Честный ответ на самом деле подарил даже больше надежды, чем если бы Элоф обнадёжил его хоть какими-то шансами. А ещё Риг начинал понимать, почему отец всегда привечал Солёного в своём доме.

Когда площадь была уже заполнена почти до предела, и часть зрителей стала ютится на заборах да на крышах ближайших домов, не обделил грядущее событие своим вниманием и Безземельный Король. Явившись одним из последних, он собрал множество недовольных взглядов в свою сторону, и рискни занять достойное место, непременно закончил бы с ножом в боку. По счастью, ему хватило благоразумия, чтобы удовольствоваться местами в дальнем конце площади, в паре шагов от Рига.

Эскортом Королю служили, в первую очередь, дерзкий певец по имени Финн, держащий в своих изуродованных руках бутыль из мутного зелёного стекла, и Бартл, все так же облачённый в стальной нагрудник с небольшой вмятиной. Финн что-то сказал своему младшему брату, ткнул его в плечо. К тому моменту они подошли достаточно близко, чтобы Риг услышал ответ Бартла:

— А мне тут нравится. Народец тут славный, дружелюбный, и людей судят не по титулам, а по делам.

Полная площадь хмурых ворлингов глядела им вслед. Финн ухмыльнулся:

— Подожди, пока у нас тут дела появятся, и нас начнут за них судить. Вон сколько народу пришло на казнь посмотреть – сразу видно, что цивилизация и сюда добралась. Скучают местные по хорошей казни.

— Тебе нигде не нравится.

Финн пожал плечами:

— Просто потому, что бываем мы исключительно в паршивых местах.

— А что бы мы делали там, где всё хорошо?

— Ну тоже верно.

Замыкал же их маленькое шествие слепой юноша, на плече которого примостились две маленькие птички. Выглядели птахи совсем как живые, если не считать их полной неподвижности, но не успел Риг подивиться умению неизвестного мастера, как одна из них сорвалась с плеча юноши и упорхнула в сторону Позорной Скалы. Хозяин птицы на случившееся никак не отреагировал, но вот Король повернулся в сторону Рига и, глядя прямо на него, усмехнулся. Риг сделал вид, что смотрит на что-то, расположенное позади чужеземцев.

— Почему мы пришли сюда, мёрзнуть этим утром? — спросил Финн на языке холмов Эриндаля, по всей видимости полагая, что никто вокруг не сможет его понять. — Если вам двоим интересно смотреть, как падает голова северянина, я мог бы вас уважить и не выходя наружу, на этот проклятый холод.

— Потому что я так захотел, — ответил Браудер, задумчиво разглядывая толпу людей перед собой. — Здесь будет на что посмотреть и помимо северных голов.

Финн ухмыльнулся и сказал уже на железном языке:

— Ну, как скажешь, Ваше Величество.

Его младший брат, стоящий по другую руку от Короля, бросил осуждающий взгляд на Финна.

— Казалось бы, парень с разбитым лицом должен держаться скромнее.

— Я разговариваю весьма скромно, братец, поверь мне. Не посылаю Его Величество в Бездну и не предлагаю ему поесть восемь холмов. Кстати говоря, пойди в Бездну, Бартл. Для того, кому дали прозвище Равный, ты стал отвешивать слишком уж много поклонов.

С этими словами Финн приложился к бутылке. Одну только её, сделанную из стекла, пусть и довольно мутного, можно было бы сменять на приличное количество денег и стоило только догадываться, во сколько хозяин питейного дома оценил её содержимое. Однако Финн с равнодушным лицом лакал прямо из горла, проливая изрядную часть на роскошную красную рубашку и волосатую грудь. Сделав три мощных глотка, он бросил взгляд на слепого и вновь обратился к Королю:

— А наш молчаливый друг не мог сказать, что мы здесь увидим? Мы ведь потому уже почти год и таскаем его за собой, разве нет? Чтобы он рассказывал нам о том, что случится, и где нам лучше встать, чтобы оно случилось не с нами.

Слепой юноша не двинул и единым мускулом, все так же глядя в никуда. Но до ответа все же снизошёл:

— Сегодня многое может случиться, — сказал он, и голос его был тихим, почти переходящим на шёпот, но все же каким-то образом Риг услышал его вполне отчётливо.

— Очередной осколок мудрости, — Финн отвесил слепому почтительный поклон. — Благодарим тебя, о бесполезный. Столько месяцев таскаем за собой это чучело, а все, что получаем взамен — это «много чего может случиться» и «тёмная ночь придёт». Чтобы бы мы только делали без этого славного парня и его жутких птиц?

Бартл Равный вздохнул, Безземельный Король усмехнулся, а слепой юноша не реагировал вовсе, и жизни в нем как будто бы было не больше, чем в его чудных птицах. Сам же Финн не унимался.

— Готов спорить, из меня получится куда лучший прорицатель, — Финн демонстративно поднял свободную руку в драматичном жесте, точно актёр на ярмарке, после чего прикоснулся кончиками пальцев к прикрытым векам. — И предсказываю я, что в итоге будет суд поединком. Людям севера хлеба не надо, дай только головы друг другу рубить и назвать это правосудием. Посидят, языками почешут, сколько утерпят, а потом пойдут топорами махать, как солнцу встать. Что скажешь, птичий хозяин? Прав я или как?

Уголки губ слепого дрогнули слегка, но он промолчал.

— Только не нужно зависти, — Финн хлопнул юношу по плечу. — Ничего не могу поделать с тем, насколько я хорош. Таков мой дар, и он же моё проклятие. Печалиться тут совершенно нечего, а если ты хорошо попросишь, я могу взять тебя в подмастерья.

Наёмник сделал ещё глоток из бутылки и потряс её в руке – внутри оставалось буквально пара скромных глотков – после чего встал на цыпочки и поставил бутылку на каменный постамент Одинокого Дозорного. Десятки презрительных взглядов облепили его в этот момент, и даже возвращённые с пустошей да бесчестные мелкоглазые отшельники смотрели на него с неодобрением, но Финн лишь ухмыльнулся. После этого он запустил руку в карманы своих штанов и извлёк от туда пару серебряных колец, что идут в империи за деньги. На одно из таких колец можно было бы достойно жить целый месяц.

— Но если у тебя есть своё пророчество, я с радостью послушаю и даже поставлю немного денег. Как тебе, а? Ставлю два серебряных, что парень так или иначе уже до конца дня с Создателем познакомится.

— Ты говоришь уверенно, — заметил Король. — Как будто и правда пророчествуешь.

— Если на твоё судилище пришла тьма народу, то ты точно перешёл дорогу важному и мстительному ублюдку. А за такие переходы уйти без оплаты не получится, как ты не старайся.

— Но мы же однажды ушли, — сказал Бартл. — Ты-то уж точно отделался очень легко на мой взгляд. На месте того градоправителя я бы тебя вздёрнул на ближайшем суку при первой же возможности, даже если бы мне на выкуп предложили твой вес золотом.

— Спасибо, Бартл, — Финн доверительно положил руку на плечо брата, — Это значит для меня очень много, я это ценю. От всего сердца, спасибо.

Бартл усмехнулся и смахнул с себя изувеченную ожогами руку брата, на что тот лишь рассмеялся и вернул своё внимание хозяину птиц:

— Ну так что скажешь, приятель? Два серебряных на смерть обвиняемого! Годится?

Риг бросил на болтливого наёмника гневный взгляд, который тот заметил, но ответил лишь пьяной улыбкой.

Маленькая птичка прилетела и села на голову слепого юноши, замерев неподвижно.

— Многое может случиться, мастер Финн, и сын кузнеца может ходить подле короля, и король заплатит за кузнеца многократно, — слепой юноша неспешно кивнул. — Годится.

Если Финн и собирался что-то сказать в ответ, то не успел. Волна голосов прошлась по толпе, и людская масса встрепенулась, подобралась, точно проснувшийся от резкого шороха зверь. Хоть Риг и не видел ничего поверх множества голов, он знал что произошло.

К Ступеням вели Кнута.

Никто не стал кричать ему оскорбления или насмехаться над ним, но и слов поддержки никто тоже не высказал. Точно водная гладь после брошенного в неё камня, толпа людей поволновалась, но вскорости успокоилась и обернулась полным молчанием. В наступившей тишине было слышно, как звенят кандалы.

Не было сомнений, что заковать Кнута было идеей ярла. Придать тому вид опасного безумца, душегуба, который при первой возможности набросился и растерзал бы каждого – всё это очень похоже на его образ мысли. Когда же Кнут начал восходить по ступеням, каждая из которых была выше предыдущей, при том, что и первая была не сказать чтобы низкой, стала очевидна и другая низость Торлейфа, сковавшего руки Кнута. Получивший обвинение в убийстве, Кнут должен был возвыситься на девятую ступень из двенадцати, что и обычному человеку было непросто, а после двух недель в клети, на воде и хлебе, с несвободными руками – даже представить кажется нелепым.

Но Кнут поднимался, с прямой спиной и поднятой головой, во всяком случае, поначалу. После движения его стали медленнее, голова опустилась, плечи поникли, и к пятой ступени стало слышно, как звенья его цепи стали стукаться о камень, а на шестой – его тяжёлое дыхание. На восьмой ступени он замер, шатаясь точно больной или помешанный, и лишь чудо не позволило ему свалиться вниз. Попроси он помощи в этот момент, никто бы не осудил его, но Кнут был сложен из другого камня, и резким движением он не столько забрался, сколько запрыгнул на девятую ступень, повернулся к толпе, тяжело опираясь локтем о десятую, и крикнул голосом сиплым, задушенным, но неизмеримо громким:

— Пришли судить сына Бъёрга? Поднять его на Ступени?! Судите лучше Кнута, по прозванию Белый – он поднялся сам!

Прямо посреди площади стоял Ингварр Пешеход, и занимал он место троих человек разом, возвышаясь даже над высокими. Ни одна лошадь не могла выдержать вес его тела, и потому с юности ходил он исключительно пешим ходом – настолько был он велик ростом и габаритами. И когда он поднял в воздух правый кулак, все это видели.

— Добро! – крикнул он, не тая голоса, и голосом этим можно было посрамить упавшие горы.

— Добро! – отозвались на другом краю площади.

То тут, то там поднимали ворлинги кулаки, и то тут, то там звучали одобрительные выкрики, все громче и все увереннее. Невольно Риг почувствовал приятное, тёплое самодовольство внутри себя – не всё ещё кончено, и они с братом ещё могут посрамить этот нелепый суд.

Но все выкрики и поднятые руки разом пожухли, точно горелая трава, когда из-за угла вышел ярл Торлейф Золотой с его малой дружиной. И так, в один момент, точно по щелчку пальцев, Риг и Кнут снова оказались одни.

Глядя на грузную фигуру ярла было сложно поверить, что эти толстые, сжатые массивными перстнями пальцы когда-то держали оружие, а ноги в расшитых мехом сапогах когда-то топтали заморскую землю и уж тем более шагали по Мёртвой Земле. Выглядел Торлейф совсем не как ярл, а скорее похож был на упитанного торгаша. Казалось оскорблением, что подобный человек сумел сесть во главе длинного стола. Но цепь его как всегда была при нем, выкованная, вопреки прозвищу, из обычного железа и длиной не меньше двадцати локтей. Торлейф не дерзнул оборачивать её кольцами вокруг своей толстой шеи, как обычно делают воины, и вместо этого накинул на плечи, точно короли имперских осколков свои мантии. Концы этой длинной цепи доверил нести четверым своим младшим детям, шагающим следом. Свою густую рыжую бороду Торлейф заплёл в косу, и все равно доходила она ему до пуза, а на плечи накинул шубу из густого белого меха могучего медведя, и это при том, что весна уже вступала в свои права и было уже, в общем-то, довольно тепло. Впрочем, шубу эту Торлейф носил и летом, не иначе как чтобы показать своё богатство. И Риг не испытывал сомнений, что шкура зверя была куплена за монеты, или может имперские кольца, но точно не добыта в бою. Хотя сам Торлейф вряд ли видел в этом что-то постыдное.