Хорошо и лучше

Глава 2. Враг хорошего

Когда у него родился сын, все обещали Финну, что будет тяжело, но со временем станет легче. И так оно и вышло. Никто, впрочем, не обещал ему, что однажды станет легко, и в этом была маленькая хитрость, потому что легко так и не стало. Но да, год за годом становилось проще.

Сначала ему было даже страшно просто взять сына на руки. Его предупредили, что первые месяцы нужно всегда поддерживать эту маленькую голову, что целиком умещалась на ладони, и каждый раз он боялся об этом забыть. Когда маленький Оливер начал делать первые шаги, то это было, конечно, радостное событие, но Финна съедала тревога. Куда его сын зайдёт этими маленькими, неуверенными шажочками? Было гораздо проще следить за ним, когда он не мог уйти, не мог самостоятельно открыть дверь, не мог взять острое.

С дочерью всё было иначе. В воспитании мальчика Финн мог ориентироваться на себя, на собственного младшего брата и как с ними обращался их отец. Мог вспомнить своего командира, наверное. Но дочка – совсем другое дело. Стоит ли научить её как правильно сжимать кулак? Сказать ударить в ответ, когда её обижают?

Хорошо, что для таких вопросов у Финна была жена. Хорошая женщина, хотя близки они так и не стали, лишь некая привязанность появилась с годами, да понимание другого человека. Почти забылось, что она не хотела идти за него. Никто не хотел, поэтому он мог выбирать любую. Жителям деревни рядом с шахтой очень был нужен кузнец, ей был нужен муж, а её отцу – приданное от бывалого наёмника. Все оказались в выигрыше. Финн не знал, что было нужно в этих краях ему, но иногда тоже чувствовал себя победителем. Иногда нет.

Какое-то время он искал место, чтобы спрятаться от всего, но кажется, таких мест в мире уже и не осталось. Куда не пойдёшь, кругом лежит прошлое. Даже здесь.

Сын мельника, например, что принёс мешок утром: Финн знает, что у того бледная метка на спине – знак Монетной чумы. В какой-то момент такая была у каждого четвёртого человека в мире, сейчас вроде у каждого десятого. За это все они могут поблагодарить Финна, пусть даже и не знают об этом.

У каждого в семье есть история о кровавой войне, когда империя хотела забрать себе Короновы горы, да подавилась на середине пути – и здесь тоже лежит рука Финна. Не он начал войну, конечно, но с его помощью она стала такой, что её никогда не забудут.

В Ворейских княжествах на северо-востоке, и на самом севере, за Белым морем, в Олдленде, уже второй десяток лет люди режут друг друга почём зря – и здесь не обошлось без Финна Герцога, самого отчаянного наёмника в банде Безземельного Короля. Да даже то, что так называемые вольные кланы до сих пор мёрзнут по лесам да горам, и устраивают набеги на пограничные поселения – тоже его заслуга.

В конечном счёте, Финн просто нашёл место, где остановиться. Это не хорошо, но это лучше, чем бродяжничать по всему миру и транжирить остатки добычи. Честный труд, хорошая жена, дом, соседи, дети. Со временем и жена, и соседи привыкли к тому, что Финн родился в Эриндале, а не в Хэйденскальде. Со временем Финн стал думать, что и он к этому однажды привыкнет.

Они какое-то время пытались быть семьёй, вышло как-то неуклюже. Без чей-то вины, просто так вышло. Потом они перестали пытаться, просто жили вместе, и жили неплохо, как товарищи с большим, общим делом. Она не вздрагивала, когда он касался её кожи своими обожжёнными пальцами. Смеялась, вспоминая их хорошие моменты.

Когда недобитые со времён войны головорезы устроили набег на их деревню, и Финн остался без жены, жить стало труднее. Ему было стыдно, что он почувствовал облегчение.

Отцы семейств стали захаживать к нему через год после этого. Просто приходили в гости, приводили с собой дочерей, приносили еду и выпивку, какие-то небольшие подарки. Всё сделано руками молчаливых дочерей. Кузнец в деревне это хорошая партия. Даже если кузнец эрин, с калечной ногой и руками в ожогах. Отец бывшей жены тоже приходил – у него были ещё дочери. Девушек, понятное дело, никто не спрашивал, и они просто молчали, не хотели идти за него. Никто не хотел, поэтому он мог выбирать любую.

Новой жены Финн так и не взял. Раз в неделю заходил в гости к вдове одного из шахтёров, что ушёл на войну сразу после свадьбы, да так и не вернулся. Она тоже так и не вышла больше замуж, жила одна даже когда Финн только появился в их краях. Зарабатывала шитьём. Зарабатывала мало – в каждом доме были свои женщины, было кому шить. Её дом разваливался на глазах, глаза всегда оставались полуприкрыты. Финн подлатал в её доме крышу, сделал новый порог, починил печь, ещё там были какие-то мелочи без счёта – всегда была причина зайти. С её глазами он сделать ничего не мог, потому и не пытался. Она не вздрагивала, когда он касался её своими обожжёнными пальцами – этого довольно.

Со временем малыш Оливер вырос, стал помогать по хозяйству, стал помогать с маленькой Абби. Стало действительно лучше. Стало как-то... обычно. Каждый день как прошлый, и примерно понятно, что и куда идёт. Было даже почти хорошо, пока не перестало.

Финн мог бы свалить вину на Последнюю Стражу, ведь до их прихода всё было нормально, и совсем не так – после. Часть вины точно была за ним – как отец, он привык к этому. Но после нескольких лет размышлений, имея двух считай что взрослых детей под своей крышей, он стал видеть в произошедшем что-то неизбежное. Теперь Финн искренне считал, что Создатель посылает нам детей в качестве испытания, ну либо чтобы наказать. Дети – это всегда ты, но в то же время, каким-то непостижимым образом, они твоя полная противоположность, и обе эти крайности мучительны одинаково.

Оливер был таким же бедовым, как и все мужчины в их роду. Едва исполнилось шестнадцать лет, едва весна за окном наметилась, зажурчала – уже стал собирать вещи в дорогу, стать Последним Стражем, как всегда и хотел. Даже то, что случилось, не смогло поколебать его веру.

— Когда мы поедем? — его первые слова с утра.

Его первые слова за последнюю неделю.

— Скоро, — Финн сел за стол. — Сперва нужно поесть.

Сын был недоволен, но всё же сел за стол. Избалован, не понимает своего счастья, не знает настоящего голода. Горячая еда в начале дня – хорошее настроение на весь день. Не то чтобы, впрочем, в их доме было много хорошего настроения, с горячей едой или без неё. Оливер оставался угрюмым даже когда Абби поставила кастрюлю на стол и стала разливать кашу по тарелкам. Может, стоило быть с ним построже?

Отец Финна был строг с ними, в гневе не сдерживал руки, а гневался он часто. Оливеру ни разу даже по уху не прилетало, и он теперь считает, что так оно и надо, что весь мир таков, как у них дома. Точнее, наверное, считал, пока Стражи не пришли и мальчик не потерял руку. «Проявил себя с лучшей стороны, показал истинный героизм и силу духа, внёс решающий вклад в...». Когда маленький Финн в детстве проявил героизм, защитил мать и брата, отец избил его так, что он потом не мог стоять несколько дней и частично оглох на правое ухо. Получил правильный урок насчёт героизма. И много других уроков.

С таким отцом всегда было ясно, что делать. Вырасти, выжить, приспособиться. Научиться по шагам определять, плохой сегодня день у отца, или наконец-то хороший, и на предметы вокруг смотреть как на источник боли, иметь предпочтения. Лишь позже, в двенадцать лет, он научился видеть мир вокруг как оружие. Научился ждать правильного момента, быть терпеливым. Набираться силы, пока тот слабеет, и однажды победить. Финн не хотел, чтобы его дети смотрели на него также.

Финн ел кашу в задумчивости, бездумным привычным жестом время от времени промокая кусочком ткани вспотевший лоб. Ему всегда немного жарко, даже если посреди зимы в сугроб прыгнуть, всё равно будет потом истекать. Вспоминая о Монетной чуме, Финн не жаловался, приспособился со временем: пил больше воды, всегда носил с собой кусочек ткани, во время еды клал его рядом с тарелкой.

Вкусно, Абби готовила не хуже матери. И ей уже четырнадцать, а значит можно отдавать девочку замуж, сделать чей-то чужой проблемой. Может готовить, может убирать, может делать всё, что нужно, пока не нужно выходить из дома. Едва ли кто-то позарится, даже с приданным от кузнеца. Покорная, для некоторых людей это может быть даже хорошо. Очень покорная. Больше не кричит, не говорит и слова против, не сопротивляется, не убегает – просто замирает на месте и дрожит как последний осенний лист. Определённым людям такое по душе.

Будет жить с отцом. Есть участи и похуже для них обоих.

Может быть ей станет лучше, когда брат уедет из дома? У Финна была мысль выгнать парня ещё два года назад, особенно когда тот наловчился орудовать лишь одной рукой, перестал быть беспомощным. Выбирать между детьми – самое трудное, что когда-либо приходилось делать.

Оливер бы не пропал один, Финн в этом не сомневался. Но лучше бы точно не стало никому – Финн тоже в своё время не пропал, даже с младшим братом на спине, и, как со стороны посмотреть, так оно всё даже хорошо сложилось. Денег заработал, руки-ноги на месте, ещё и имя себе сделал, многие помнят.

Ели все трое молча. Простая еда, простой дом, дети, одинаковые дни – всё как он и хотел. Насмешка над тем, как он всё это представлял. В когда Оливер уедет – станет лучше. Все трое это знали, все они этого ждали, просто никто не говорил об этом вслух.

Абби на брата и не смотрела, до сих пор не могла. Он же на неё привык смотреть спокойно, потерял всякое чувство вины за эти годы. Умеет приспосабливаться, выживать, пошёл в отца. Тоже умеет находить эту тишину внутри, держаться за неё, противопоставляя шуму снаружи.

Вот только сам Финн все свои грехи помнил и от них не отказывался, а парнишка идёт совсем другой дорогой. Финн за всю жизнь видел людей, которые отказываются принимать поражение – самые опасные люди в мире. Одного из таких до сих пор помнят многие, помнят, наверное, вообще все.

Оливер закончил завтракать первый, пошёл снаряжать телегу. Ему явно тоже не терпелось поскорее уйти из этого дома, и на Абби он за всё утро так и не посмотрел. Мог посмотреть, просто решил сегодня этого не делать. Не вина, но сожаление.

— Меня не будет три дня, — напутствовал Финн дочь. — Еды тебе должно хватить с запасом. Дверь никому не открывай. И... ты и так всё знаешь.

Она кивнула. Голоса не потеряла, могла говорить, но в то утро решила этого не делать. Финн очень надеялся, что ей станет лучше, когда Оливер уедет.

— Я вернусь. Не переживай.

Хотел обнять свою дочь, но не стал – теперь её пугали подобные вещи, и он не хотел её пугать. Кивнул ей, и она кивнула в ответ.

На выходе Финн подумал взять с собой свой старый щит, из прочного металла, проверенный в деле. Пограничные земли сменили уже третьего наместника, а на дорогах безопаснее так и не стало. Но щит кто-то мог и узнать, начать задавать вопросы. В итоге Финн взял с собой как оружие лишь кузнечный молот.

Пока они с Оливером выезжали из деревни, соседи провожали их взглядами. Некоторые, в основном женщины, желали будущему Стражу удачи или здоровья, и он принимал пожелания с улыбкой, отвечал что-то вежливое. Скорее всего, соседи тоже вздохнут сегодня с облегчением, так как не придётся больше рядом жить с настоящим героем, человеком без компромиссов, готовым платить любую цену. Рядом с таким тревожно даже тем, кто никаких законов не нарушил. Но в тот момент они махали ему на прощание, и Оливер махал им в ответ, благодарил за тёплые слова и пожелания, и всё это ощущалось так же, как и их милый семейный завтрак. Когда ворота деревни закрылись позади них, Финн вздохнул с облегчением.

До города день пути, и если всё пойдёт как надо, они развезут все товары до вечера, успеют доехать до трактира на выезде. Кровати больше, чем в городских постоялых дворах, еда куда как более свежая, порции больше, а цена при этом ниже почти что вдвое. Придётся немного проехать в темноте, но это того стоит.

Дорога успокаивала, позволяла отвлечься. Некогда думать о своей жизни, когда думаешь о том, как объехать яму на дороге или вспоминаешь ориентир для нужного поворота. Ещё хорошая возможность последний раз поговорить с сыном, сказать важное, но Финн не знал, что сказать. Оливер начал разговор первым:

— Почему ты не сказал мне, что был на войне?

Финн вздохнул, не хотел отвечать. Чуть потянул вожжи левее, объехал очередную яму – дороги в последние годы совсем пришли в негодность. Вопрос висел в воздухе.

— Потому что не хотел. Это моя жизнь.

— А я твой сын. Ты должен был мне сказать.

— Нет, не должен.

Оливер фыркнул.

— Без разницы, я всё равно узнал. Дядя Бартл ушёл за Южный Предел с Безземельным Королём, а значит и ты был среди Рыцарей Эриндаля.

— Это лишь догадки.

— Ты Финн Герцог?

Каждый раз, слыша это прозвище, Финн чувствовал, будто его кожу покрывает доспех. Но не из металла. Глупые шутки, похабные песни, отчаянные выходки – вот его настоящая броня из тех лет, из прошлой жизни. Сначала отец, а потом и банда беспризорников научили его, что жизнь – это борьба. Но для победы не обязательно быть самым сильным, достаточно просто готовности на большие жертвы. Для победы можно не иметь большой силы, но добрать бесстрашием, отчаянием, иной раз безумием. Или быть, например, самым жестоким. Самым безжалостным.

— Нет, я не он.

Финн всегда был хорош в умении приспособиться, к любому окружению. В рядах наёмников он был самым куражным из них, самым дерзким и бесстрашным, и те уважали его за это. До того он успел побыть и хорошим да старательным сыном кузнеца. А ещё хитрым да безжалостным главарём налётчиков, идеалистом и борцом за свободу, не прощающим ошибок. А какие он, босоногий мальчуган, умел когда-то делать слезливые глаза, как плохо и потому очень жалостливо пел военные песни.

Теперь же он терпеливый и заботливый отец, но это тоже броня. Иногда Финну было любопытно, каким он будет, оставшись в одиночестве, с необходимостью приспособиться к самому себе. Может быть, в соседней деревне найдётся хороший муж для Абби? Кто-то, кто редко бывает дома, как вариант, торговец там или моряк?

Спустя время, Оливер задал новый вопрос:

— Почему ты не научил меня владеть мечом?

Поездка обещалась быть долгой и очень не лёгкой.

— Наш сосед, Мёрдок, тебя научил. Я видел, довольно неплохо.

— Ты научил бы лучше?

Финну вспомнилось, как его отец был большим любителем трубки. Даже когда у него начался кашель, и доктор запретил старому кузнецу курить, тот всё равно посылал Финна и Бартла за табаком. Странно было отца травить, даже по его просьбе. Смерть свою, впрочем, старик получил не от курева.

— Мёрдок тебя, однорукого, учил с мечом и щитом драться, просто без щита. Так он сам умеет, так он привык, не знает иного, да и негде ему было узнать. Дерётся он хорошо, учит тоже неплохо. Но тебе лучше у фехтовальщиков Ардии поучиться, они одну руку используют, с лёгким мечом. Увидишь такого – попроси показать что-нибудь. Их сразу видно, они боком к противнику стоят, чтобы меньшую площадь защищать надо было.

— И это всё? — Оливер звучал разочарованно.

Это больше, чем нужно. Когда они с Бартлом покупали отцу табак, то просили лавочника отмерить немного меньше, и часть выданных денег забирали себе. Деньги, впрочем, детям лучшего в королевстве кузнеца были не нужны, водились они в их карманах и без обмана.

— Этого хватит.

На этом дорожные разговоры и закончились. Со своим собственным отцом Финн не разговаривал, не в привычном понимании этого слова уж точно. Отец был горазд давать указания, и говорил, к примеру, что и как делать, чтобы сковать гвозди, подкову, кастрюлю, а потом и что посложнее, меч там или нагрудник. Но вот именно разговоров у них никогда не получалось. Впрочем, хорошенько набравшись после сдачи хорошего заказа, старик любил посидеть вместе с Финном и с кружкой хмельного. Жаловался на жизнь, заказчиков, цены на металл, жену, младшего сына, а чуть позже и на короля да налоги.

Первый отцовский разговор у Финна получился, наверное, только с Безземельным Королём. Последнюю точку, впрочем, они с главарём поставили ровно также, как и когда-то с отцом – ударом кулака по лицу. Но разговоры эти редкие были славными. Сейчас бы ещё только вспомнить, о чём они были, и что именно там Браудер рассказывал. Хотя, если подумать, он будто бы больше всё же спрашивал, интересовался «как оно на самом деле».

— Ты будешь скучать? — спросил Финн у сына. Глупый, конечно, вопрос, но других в голову не лезло.

— Буду конечно.

— Ты как оно на самом деле отвечай, не как надо. Как надо я и без тебя знаю.

Оливер скривил задумчиво моську, потешный. Потом сказал:

— Как на самом деле будет не знаю. Наверное, нет всё же.

— Нет так нет, — пожал плечами Финн. — Это нормально. Я тоже по дому не скучал. Большую часть дней.

— Вернуться не хотелось?

— Да там некуда было уже возвращаться. Но я бы и так не захотел. Ушёл и ушёл.

— Я бы хотел вернуться, — сказал Оливер. — В тот день. Ну когда Стражи у нас дома были, и арбалет... Я бы не выстрелил.

Финн привычным движением утёр пот со лба.

— Было и было, — сказал он сыну.

Вот и поговорили. Как все дороги ведут в Лайткорт, так все их разговоры сворачивали к тому проклятому вечеру. Там они, как правило, и заканчивались, потому что про это разговаривать сил уже никаких не было, да и сказать там ничего было нельзя, а всё другие темы сразу начинали казаться попытками это «запретной» темы избежать. Иногда, конечно, забудешься, начнёшь говорить что-то с воодушевлением, как сам Финн иногда забывает про травмированную ногу и ступает на неё беспечно, после чего кривится от боли.

Они прибыли в город без задержек, к заходу солнца развезли все заказы. Оливер активно помогал разносить товары, одной рукой орудуя на равных с самим Финном или с прислугой, если у заказчика имелась таковая. О помощи или поблажках не просил, и никто их ему не предлагал.

Последним на очереди был трактир в центре, и вот в нём пришлось задержаться: один из местных головорезов стал выпытывать у Финна, что стало с Ирвином, некогда деревенским старостой. Сам горец выглядел устало, потрёпанно, но с этим характерным вызовом в глазах. Давай, мол, подходи, скажи мне хоть слово. Всё никак не могут они признать своё поражение в войне, которая закончилась так давно, что некоторые из бунтовщиков ещё под стол ходили. Такие могут и за один взгляд косой наброситься, хотя этот вроде вёл себя смирно, можно даже сказать, сдержанно – не иначе как один из лидеров. У шумной толпы вожак всегда спокоен.

То, что староста Ирвин с мятежниками дела обстряпывал, теперь-то уж не секрет, конечно, как и то, что это были за дела. Где Последняя Стража по доносу проедет, там полыхает ярко, сложно не заметить, а с предателями рода людского у них разговор короткий.

Впрочем, для Финна дела старого Ирвина никогда особым секретом и не были – все ж сам не один год контрабандой промышлял, и как бывалый моряк по первому ветру скажет о скором прибытии шторма, так и Финн сразу почуял тёмные дела. Последил, проверил, убедился и донос тот злосчастный написал. Хотел, чтобы дети его в безопасном месте росли, не впутались по незнанию, не оказались случайно между молотом и наковальней. Ирония того, что случилось после, иной раз кажется почти забавной, Финн Герцог хохотал бы во всё горло уж точно.

В самой деревне по старосте никто особо не скучал, ну, или вслух симпатий не проявлял точно. Разумная предосторожность. Даже хотели Финна новым старостой сделать, всё ж кузнец, представитель уважаемой профессии, да и человек с военным опытом. Грамотный к тому же. Один из немногих, стало быть, кто в деревне может письмо написать, ну, или донос какой например. Такого лучше уважить, отдать почётное место, если вдруг ему такое надобно, если вдруг ради этого всё затевалось.