Без Лица

Свет над операционным столом я настроил так, чтобы он не давал теней, — за десять лет, прошедших с того дня, тени на собственном лице стали для меня отдельным видом пытки. Каждый раз, проходя мимо выключенного монитора или начищенной до зеркального блеска поверхности лотка, я ловил периферийным зрением не себя, а рельефную карту чужой жестокости. Правая щека напоминала топлёный воск, который кто-то собирал пальцами в складки, а нижнее веко левого глаза, вывернутое наружу, придавало взгляду постоянное выражение удивления и ужаса, которого я давно не испытывал. Я перестал вздрагивать от собственного отражения только тогда, когда научился смотреть исключительно на руки. Руки у меня остались прежними: точные, спокойные, с длинными пальцами, не знавшими дрожи даже в самые паршивые утра.

В тот вечер я заканчивал работу над пациентом, чьё имя не имело значения. Очередной подпольный клиент, готовый платить наличными и молчать, — девушка с врождённой асимметрией мягких тканей. Я пересаживал лоскут с бедра на нижнюю челюсть и вшивал тончайшие нервные окончания под микроскопом, часами добиваясь того, чтобы будущая улыбка не выглядела резиновой маской. В этом и заключалась моя одержимость: стандартная пластика давала статичную красоту, мёртвую, как витринный манекен, а я хотел, чтобы пересаженная плоть чувствовала, морщилась от боли, холодела от страха и теплела от радости. Чтобы она жила. Это была уже пятнадцатая операция по моей авторской методике, и каждая приближала меня к главной цели — когда-нибудь я рискну применить всё наработанное на себе.

Ассистентов я не держал. Не доверял никому и не хотел, чтобы кто-то видел, как я работаю без перчаток на финальных этапах, касаясь чужих нервов кончиками пальцев, будто настраивая струны. В операционной пахло хлоргексидином и чем-то сладковатым, что всегда появлялось, когда я прижигал мелкие сосуды. Тишину нарушало только шипение кислородного концентратора и мерное попискивание пульсоксиметра. Я работал глубоко за полночь — окна подвала, переоборудованного под клинику, были наглухо замурованы ещё до меня, и время здесь измерялось не солнцем, а количеством наложенных швов.

Когда последний узелок был затянут, я выпрямился и позволил себе длинный выдох. Девушка спала под действием пропофола, её новое лицо было скрыто повязками, но под ними уже прорастали мои нити, мои микрошвы, моя надежда на искупление. Я стянул маску и прошёл к умывальнику, стараясь не смотреть в металлический бокс с инструментами, полированная крышка которого всё равно поймала мой силуэт — сгорбленный, с неестественно задранным левым веком. Вода из крана текла ледяная, и я долго держал под ней руки, разглядывая, как розовеет кожа.

Мысль о собственном восстановлении всегда приходила на контрасте: вот я даю другим симметрию и покой, а сам остаюсь запертым в этой бугристой маске, которую не могу снять. Проблема упиралась не в технику — технику я отточил до автоматизма. Мне нужен был материал. Не просто совместимый донорский лоскут, а такой, в котором сохранилась бы нервная память, способная прижиться на моём лице и не отторгнуться ни на клеточном, ни на каком-то ином, почти мистическом уровне. Трупная кожа не подходила — я пробовал, клетки умирали слишком быстро. Нужна была живая ткань, добровольная или хотя бы свежая, а на такие запросы ни один легальный банк тканей не откликался. Да и нелегальные поставщики лишь качали головами, услышав мои требования.

Я вытер руки одноразовым полотенцем и бросил его в контейнер для биоотходов. Пациентку нужно было перевести в послеоперационную, ночь ей предстояло провести под капельницей с антибиотиками и анальгетиками, а утром я вызову частный трансфер, и она исчезнет из моей жизни так же бесследно, как появилась. Я уже потянулся к каталке, когда в кармане халата завибрировал телефон. Номер был скрыт, и я машинально сбросил вызов, но через несколько секунд экран засветился снова — на этот раз пришло сообщение. Я открыл его скорее от раздражения, чем от любопытства, и прочитал три строчки, от которых у меня сначала пересохло во рту, а потом закололо кончики пальцев — так бывало всякий раз, когда интуиция опережала рассудок.

«Доктор, я знаю, какой материал вам нужен. И я готов его предоставить. Взамен вы сделаете мне лицо. Если заинтересованы, не перезванивайте — я сам вас найду».

Я стоял, глядя на экран, пока тот не погас, и в чёрном стекле телефона на долю секунды отразился мой собственный глаз — расширенный зрачок, неподвижное веко, — и впервые за долгое время я не отвёл взгляд.

Сообщение не выходило у меня из головы все следующие два дня. Я прожил их, как живёт человек, который нашёл на полу собственной кухни змею и теперь боится наступить на неё босой ногой, хотя она давно уползла в щель за плинтусом. Я продолжал оперировать — мелкие коррекции, снятие швов, плановая ринопластика студентке, желавшей нос «как у голливудской старлетки», но все мои мысли крутились вокруг сообщения. Кто этот человек? Откуда он знает про материал? И что именно он подразумевает под словом «предоставить»?

Я прокручивал в голове десятки вариантов — от богатого биохакера с доступом к закрытым лабораториям до обыкновенного мошенника, начитавшегося форумов по трансплантологии и решившего поживиться на чужом отчаянии. Последний вариант казался самым вероятным, но что-то в формулировке «я сам вас найду» заставляло меня то и дело оглядываться, выходя из клиники в подъезд, и проверять, не горит ли лампочка на камере наружного наблюдения, которую я так и не удосужился починить.

На третий день он пришёл. Я как раз менял капельницу послеоперационной пациентке — той самой девушке с пересаженным лоскутом, которая постепенно приходила в себя и уже могла глотать жидкую пищу. Дверной звонок в клинику никогда не звонил просто так: все клиенты приходили строго по записи, а случайных визитёров здесь не водилось по определению. Я открыл дверь и увидел его.

Он стоял в полумраке подъезда, высокий, сутуловатый, в длинном тёмном пальто, какие носят священники или гробовщики. Верхняя часть его лица была полностью скрыта бинтами — не марлевой повязкой, которую накладывают после ринопластики, а плотными эластичными витками, уходившими под воротник и оставлявшими открытыми только рот, тонкогубый и неподвижный, и тёмные глаза, сидевшие глубоко в глазницах, как два осколка бутылочного стекла на дне колодца. От него пахло чем-то химическим, едва уловимым, похожим на формалин, разбавленный одеколоном, и ещё — сухой землёй, той самой, что оседает на корнях выкопанного растения.

— Доктор, — произнёс он, и это был не вопрос, а утверждение, произнесённое голосом, лишённым интонаций, словно каждое слово предварительно взвешивали на аптечных весах. — Вы получили моё сообщение.

Я молча кивнул, отступив в сторону, чтобы пропустить его внутрь. Вблизи стало заметно, что бинты не совсем свежие — на сгибах, там, где ткань прилегала к шее, проступали бледно-жёлтые разводы, похожие на старые пятна от плазмы. Он двигался плавно, как человек, давно привыкший к тому, что каждое резкое движение может причинить боль. Пройдя в смотровую, он остановился точно под лампой и повернулся ко мне лицом, позволяя рассмотреть то, что скрывалось под бинтами на самом деле — а скрывалось там отсутствие. Не раны, не шрамы, а именно отсутствие: под слоями марли угадывались костные структуры, над которыми не было вообще никаких мягких тканей. Ни носа, ни щёк, ни век — гладкая поверхность, словно лицо ему заменили гипсовой маской, обёрнутой тканью.

— Меня зовут Габриэль, — сказал он, и его рот дёрнулся в подобии улыбки, хотя остальная часть лица осталась неподвижной. — Имя ненастоящее, но для наших целей оно подойдёт. Думаю, нет нужды объяснять, почему я не показываю паспорт.

Я сел на край стола, скрестив руки на груди. Пациентка в соседней комнате спала, капельница мерно капала, и этот ритмичный звук отсчитывал секунды нашего молчания.

— Допустим, я вас слушаю, — сказал я наконец. — Но сначала ответьте на вопрос. Откуда вы знаете, какой именно материал мне нужен? Я не давал объявлений и не обсуждал это ни с одной живой душой.

Габриэль медленно наклонил голову к плечу, и в этом движении мне почудилось что-то птичье, механическое. Он не отвечал сразу, и пауза затянулась ровно настолько, чтобы я успел заметить, как пересохло у меня во рту.

— Я знаю многих врачей, доктор. Точнее, знал. От большинства из них остались только записи в блокнотах и слухи, циркулирующие среди людей с определёнными потребностями. Вы — Вадим Сергеевич, хирург, разработавший методику нейроинтеграции пересаженных тканей. Два года назад вы пытались приобрести донорский материал через закрытые каналы, но получили отказ по этическим соображениям. С тех пор вы оперируете в этом подвале и мечтаете вернуть себе лицо, но не просто лицо, а такое, которое будет чувствовать, — он выделил последнее слово, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на эмоцию. Жадность? Зависть? — Мне нужно именно это. Живое лицо. Не маска. Не протез. Лицо, которое способно улыбаться так, чтобы в улыбку верили.

Он замолчал, давая мне время переварить услышанное, а затем развязал тесёмки пальто и сунул руку во внутренний карман. Я инстинктивно напрягся — в моём подвале бывали разные люди, и далеко не все из них были безобидны, — но вместо оружия он извлёк сложенный вчетверо лист бумаги и протянул мне. Это оказался список, написанный от руки каллиграфическим почерком: наименования тканей, объёмы, сроки забора, методика консервации. Всё было расписано с дотошностью патологоанатома, и я сразу понял, что речь идёт не об одном образце, а о полноценном наборе: кожно-мышечный лоскут, нервные пучки, фрагменты хрящевой ткани. Достаточно, чтобы закрыть повреждённую половину моего лица. И достаточно, чтобы сделать лицо ему.

— Откуда это? — спросил я, хотя уже знал, что не хочу знать ответ.

— Вам не нужно задавать этот вопрос, — ответил Габриэль и снова изобразил ртом улыбку. — Важно другое: материал свежий, подходящий по всем параметрам, которые вы указали в своей диссертации. Я хочу, чтобы вы использовали половину для себя, а из второй половины слепили мне лицо. Не просто анатомически правильное, а красивое. Лицо, глядя на которое люди будут испытывать доверие и, возможно, восхищение. Вам ли не знать, доктор, как много значит внешность в этом мире?

Он говорил так, будто пересказывал рецепт супа, и это спокойствие пугало сильнее, чем если бы он угрожал или требовал. Я посмотрел на список, потом на него, потом снова на список. В висках застучало. Ждать другого шанса можно было годами. Десятилетиями. Всю оставшуюся жизнь.

— Я не работаю с материалом неизвестного происхождения, — произнёс я, сам не веря в то, что говорю. — Мне нужно знать хотя бы группу крови, возраст донора, причину смерти, если материал трупный.

Габриэль издал короткий звук, похожий на смех, если бы смех можно было пропустить через вентиляционную трубу.

— Материал не трупный, — сказал он, и в его глазах что-то блеснуло. — Он живой. Был живым на момент забора. И хранится в идеальных условиях. Вы сможете убедиться в этом лично.

Он снова полез в карман и на этот раз извлёк маленький телефон, на экране которого светилось изображение: пластиковый медицинский контейнер, внутри которого, в прозрачном растворе, плавали фрагменты ткани, розоватые, с сохранившимися капиллярами, выглядевшие так, будто их отделили от тела считанные часы назад. К горлу подкатила тошнота, смешанная с совершенно непрофессиональным, животным возбуждением. Я слишком хорошо знал, как выглядит по-настоящему свежий материал, и это был именно он. Ни один банк тканей не мог предоставить ничего подобного. Никто не мог.

— Вы псих, — сказал я тихо. — Вы понимаете, что то, что вы мне показываете, — это уголовное преступление?

— Я понимаю, — кивнул Габриэль, пряча телефон. — Но вы ведь тоже не святой, доктор. Ваша клиника не имеет лицензии. Ваши пациенты не платят налоги. А ваша методика, при всех её достоинствах, никогда не была сертифицирована официально. Мы оба находимся по одну сторону черты. Просто я предлагаю вам шагнуть чуть дальше. Зато представьте результат: вы смотрите в зеркало и видите человека. Не чудовище, не жертву, а человека. Стоит ли это риска? Решать вам.

Он замолчал и замер, как статуя, не мигая и не дыша, насколько я мог судить. Молчание висело между нами минуту, две, три. Я думал о том, что каждое утро брею только левую половину лица, потому что на правой волосяные луковицы погибли вместе с кожей. Я думал о том, как люди в метро отводят взгляд, стоит мне повернуться к ним правым профилем. Я думал о Марине, которая плеснула мне в лицо кислотой и на суде сказала, что я сам виноват, что не отвечал на её звонки, — и как прокурор, глядя на меня, едва сдерживал гримасу брезгливости. Я думал обо всём этом и чувствовал, как что-то внутри меня, что-то, что я годами держал на привязи, медленно перегрызает поводок.

— Когда вы хотите начать? — спросил я.

Габриэль выдохнул, и его плечи чуть опустились — единственный жест, выдавший напряжение, в котором он находился всё это время.

— Сегодня ночью, — сказал он. — Материал уже здесь. Я оставил контейнеры в машине. Через два часа я принесу их, и мы начнём. Сначала оперируйте меня — я хочу быть в сознании на финальном этапе, чтобы прочувствовать, как приживаются ваши нервы. А потом, когда я увижу результат, я позволю вам взять свою половину.

— Вы хотите присутствовать в сознании во время операции на лице? — переспросил я. — Это невозможно. Вы сойдёте с ума от боли.

— Боль я уже пережил, — ответил Габриэль, и в его голосе впервые послышалось что-то человеческое, что-то очень уставшее и надтреснутое. — Что меня действительно пугает, доктор, так это отсутствие ощущений. Когда лица нет, ты перестаёшь понимать, кто ты. Ваша методика — мой единственный шанс снова стать кем-то.

Он развернулся и пошёл к выходу, ступая всё так же плавно, почти бесшумно. У двери остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Кстати, насчёт группы крови и прочего. Донор был молодым. Двадцать три года. Никаких патологий. И он был согласен. Почти.

Дверь закрылась, и я остался один в тишине, нарушаемой только капаньем капельницы. Посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Ни капли. Я прошёл к операционной и начал готовить инструменты — раскладывать скальпели, проверять микроскоп, настраивать свет так, чтобы он не давал теней. Внутри меня боролись два чувства, но я уже знал, какое победит. Когда Габриэль вернулся, он нёс два пластиковых контейнера, и я, забирая их из его рук, впервые за десять лет по-настоящему улыбнулся — правой, неподвижной половиной лица, которая, как мне показалось в тот момент, чуть дрогнула.

Я разложил инструменты, и мы начали. Операция над Габриэлем прошла именно так, как он хотел, — без общего наркоза, под местной анестезией, пока он наблюдал за моими руками в зеркало. К рассвету всё было кончено, и он ушёл, оставив меня наедине с оставшимся материалом. Операцию на себе я делал без ассистентов, без общего наркоза и, по большому счёту, без права на ошибку. Его новое лицо было скрыто повязками, но я уже видел результат — под бинтами угадывались симметричные скулы, ровная спинка носа, правильный разрез губ, — и где-то в глубине души я испытывал странную смесь гордости и зависти. Он получил именно то, что заказывал: лицо, которому поверят. Теперь моя очередь.

Я разложил инструменты перед большим зеркалом, которое специально прикрутил к стене операционной год назад, когда впервые допустил мысль, что когда-нибудь мне придётся работать на себе. Собственное отражение я видел целиком и не отводил взгляда — впервые за десять лет я заставил себя смотреть на свою изуродованную половину не как на врага, а как на операционное поле. Правая щека, выжженная кислотою до фасции. Нижнее веко, вывернутое рубцами. Угол рта, стянутый в вечную гримасу. Всё это предстояло иссечь, удалить, как старую штукатурку, и нарастить заново.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.