Путь к тебе = путь к себе. Твой путь к родительству: Подготовка, решения и жизнь без сожалений

А дальше — новая череда походов. Поликлиники, институты гинекологии, бесконечные обследования. Мои руки были исколоты так, что напоминали решето. Ну что ж говорить про обычные анализы — биохимию, клинические? Сколько я их сдала — даже сосчитать страшно. Я сдавала их каждый раз, как приезжала в клинику перед новым этапом. Будь то забор фолликулов или подсадка — всегда нужна была свежая пачка результатов.

Надо сказать, что часто что-то оказывалось просроченным, то печать не та, то подпись. Это был настоящий круговорот по больничным коридорам, бег по замкнутому кругу. Потому что за мужа приходилось ходить тоже мне. Хорошо хоть сдать я за него не могла, но он всё-таки ходил, хотя бы на сдачу спермограммы. Для него это был какой-то рутинный, неосознаваемый так глубоко и серьёзно период. Мужчин в принципе меньше впечатляют такие вещи, учитывая, что они не подвержены тем переживаниям и тем садистским процедурам, которые переживают женщины.

И вот оставались последние анализы перед стартом — кариотипирование, генетические анализы. У меня — всё в норме. А вот спермограммы мужа — не очень. Ему прописывают лечение, которое он проходит, я бы не сказала, что добросовестно. Он сдает анализы, пьет препараты, но периодически чередует их с пивом или какими-либо другими алкогольными напитками. Он не был алкоголиком, нет. Но он был любителем выпить. То есть почти каждый выходной прикупить бутылочку пива было за милую душу. Курение — тоже тот фактор, который не обошел его стороной.

Я нервничала, переживала, ругалась с ним, пыталась настоять на том, что это всё нужно срочно исключить. Но я была бессильна. Один его поступок засел в моём сердечке надолго, и я помню его по сей день. Это было полное, тотальное обесценивание всего, что мы делаем.

Итак, мы поехали на природу с палатками на неделю с друзьями. Да, было пиво, шашлыки. Я знала, что немного мы сможем себе позволить, но то, что случилось там, повергло меня в шок. Надо сказать, что друзья — любители хорошо выпить. И что же? Отдыхали «хорошо». Была прекрасная погода, мы загорали, купались, играли в различные весёлые игры, пели, танцевали. Это были первые два дня. Я понимала, что столько пить я не хочу, да и не буду. Но друзья и муж «гудели». Ладно, я хоть и нервничала, но закрыла на это глаза.

Муж моей подруги любил покурить травку. И когда я просила своего мужа не делать этого (а ему дико хотелось попробовать, как же, ему всё нравилось быть «шаблонным»: шашлык — значит под коньячок, рыбалка — значит вяленая рыба и пиво), в общем, стёртые стереотипы, и только. Вот как не нервничай, от всего не убережёшься. Я смирилась с тем количеством пива, которое он употреблял ежедневно на отдыхе.

И вот плыву я на надувном матрасе по реке, наслаждаюсь тишиной и солнцем. И вижу, как мой благоверный прячется в кустах. Со стороны это смотрелось ещё более глупо, чем наверное звучит сейчас. Увидев, что я наблюдаю за этой картиной, он начинает бежать по кустам дальше, пытаясь спрятаться.

В тот момент меня посетила дикая мысль, от которой стало аж страшно: «Я вышла замуж за совершенно неразумного ребенка». Серьезности не было совсем. Что уж говорить про ответственность и про то самое мужское, мужественное плечо, на которое можно опереться? Да, в нем было много плюсов, но эти минусы будто бы иногда перекрывали и затмевали всё хорошее. Это неправильно, но в тот период было особо тяжело, и казалось, что это осознание — жизненно необходимо, как воздух и вода.

Это было травмирующее душевное событие, маленькое предательство, кирпичик в стену непонимания. После которого у меня случился нервный срыв. Я закатила скандал, о боже! Да, я высказала всё, что о нём думаю, и всё, что думаю о данной ситуации, о своих переживаниях и негодовании.

Остаток отпуска проходил однообразно. Я пыталась наслаждаться природой и общением с ребёнком наших друзей — они были молодыми и горячими родителями, и их малыш был таким милым, отдушиной. А мой легкомысленный супруг и компания веселились и продолжали свою гулянку. Тогда я не задумывалась глобально и масштабно, а может быть, и задумывалась, но почему-то продолжала этот путь, надеясь, что однажды он всё же увидит во всём этом не развлечение, а наш общий шанс.

Я обрадовалась. Ведь это был план, путь, шанс! Прекрасный, четкий, медицинский шанс стать мамой. Когда я начала углубляться в процесс, он не казался мне чем-то сверхъестественным. Да, это был просто способ, который мне подходил, который врачи сочли нужным в силу моего возраста и, силу моей, как я теперь понимаю, неопытности и доверчивости. Если бы я знала тогда то, что знаю сейчас, я бы попыталась разобраться, углубиться, чтобы контролировать процесс. Но тогда я слепо доверилась врачам. И вот мы приступили к подготовке.

Я собирала анализы. Вернее, собирала их я — за супругом же лишь брала направление и отправляла его сдать нужные бумаги. Я готовилась. Ну, как готовилась… Я делала всё, что мне говорили. Так, наверное, будет точнее. Чуть позже вы поймёте, почему я акцентирую на этом внимание.

Так началась наша первая попытка.

Это был вихрь из новизны, белых халатов и бесконечных чеков. Всё было впервые: куча непонятных анализов, каждый из которых мог влететь в копеечку — этак тысяч по десять. И ладно бы только деньги — время, вычеркнутое из жизни. Долгие часы в душных очередях, которые казались предначертанным испытанием. А мой иммунитет, и без того не самый крепкий, сдавался под натиском этого стресса: от соплей до соплей, от больницы до больницы.

Всё это накладывалось на будничную круговерть: домашние хлопоты, работа, на которую я старалась выходить больше обычного — ведь хотелось и машину, и квартиру, а как же ребенок? Как же что-то для себя? Мир превратился в сплошное смятение, в сгущение красок, где не было ни одного светлого пятна.

Но сквозь эту мглу упрямо пробивался лучик — цель. Жгучее, сильное желание стать мамой. Тогда, в самые первые дни, я была уверена: сейчас всё получится быстро, вот-вот, и мы увидим заветные две полоски. Кто бы мог знать, что всё окажется не так радужно, как я наивно предполагала.

Я не штудировала тонны форумов, лишь изредка заходила на один сайт — «Экошников». Читала рекомендации и комментарии тех, кто был в той же шкуре. И надо сказать, истории о провалах почему-то не пугали. Наоборот, хотелось верить, что удача — точно моя участь. Все эти неудачи — это с кем-то другим, точно не со мной!

Всё это было в новинку: щемящее чувство взрослости, это жгучее желание стать мамой. Хотя внутри себя взрослой я не чувствовала. Казалось, в 24 года оказаться в такой ситуации — будто что-то не срастается, будто ты еще не доросла, не дотянулась. Для тех, у кого возраст и время, а ты — словно ребенок, заигравшийся во взрослые игры.

Поездки в клинику стали рутиной, пока со мной не произошла одна история, отнюдь не самая приятная. Меня попросили сдать анализы на онкомаркеры, тогда для меня — просто «какая-то жидкостная цитология». Без объяснений. А до этого был осмотр у врача, вокруг которого толпилось семеро абитуриентов. Выглядело это так, будто со мной творится что-то страшное и необъяснимое, разбираются в моем случае всем миром. И вот финал — направление на страшнейший анализ, который не сулил ничего хорошего.

Дома я, потрясенная, поделилась этим с мужем. Он, в силу своего темперамента, не отрываясь от приставки, в которую увлеченно рубился, бросил: «Всё будет хорошо». Я не уверена, что он вообще расслышал, о чем речь. И я осталась одна наедине со своим леденящим душу страхом.

Не помню, как прожила те две недели в ожидании результатов. Кажется, ходила на работу с одним накрашенным глазом или в кофте, вывернутой наизнанку — позже рассказывали коллеги. И бывший на тот момент супруг. Это был ужас. Единственным островком спасения стала подруга. Она не утешала дурацкими «всё будет хорошо», а просто разрешала приехать, лечь головой на колени и выплакать всю боль. Чувствовалось от нее не формальное участие, а самое настоящее, живое понимание. Спасибо ей огромное за это.

И вот тот самый звонок. Я ехала в машине, телефон у уха, и до сих пор помню каждый мурашек на коже, каждую секунду того разговора. Девушка на том конце провода сказала: «Всё в порядке, вы можете забрать ваши анализы».

Меня накрыла истерика счастья. Я рыдала, смеялась, била в ладоши и тут же включила аварийку, съехав на середину дороги — ехать дальше в таком состоянии было невозможно. Слезы текли ручьем, и мир перед глазами плыл, будто я смотрю сквозь толщу воды.

Чуть успокоившись, я перепарковалась на обочину и, дрожащими пальцами, набрала номер клиники снова. — Простите, я очень волнуюсь, — прошептала я. — Извините за беспокойство, но это правда очень важно… Скажите, анализы ТОЧНО в порядке? Мне ничего не угрожает? Девушка еще раз, уже терпеливо и обстоятельно, повторила: «Да, всё хорошо».

И я выдохнула. Весь мир будто заиграл красками, вернулся звук, запахи, жизнь. Это был мой первый серьезный путь в провал собственной мнительности и тревожности. Наверное, я родилась тревожной, наверное, да.

Но я могу сказать на все сто: в жизни, если ты сам себя не поддерживаешь и не осознаешь свою уязвимость, ты будешь сваливаться вниз и утопать в ней. Неизвестно, к чему это может привести. Поэтому так важно — принять это в себе. Не отмахиваться, не бежать, а просто признать: «Да, я тревожная. Да, я уязвимая. Да, я очень эмоциональная. Ну, вот такая я».

И главная задача — понять себя, принять и, учитывая эти свои «сверхспособности» (пусть и со знаком минус), научиться с ними жить и помогать себе самой.

Итак, начался этап, когда мнительность, словно законный локатор, стала моим вторым «я». И было ещё несколько случаев, которые вбили её в моё сознание гвоздями — плотно, намертво, навсегда.

В организации, с которой я работала (а работала я с детьми), неожиданно умерла девочка. Диагноз поставили шокирующий — «синдром детской внезапной смерти». Казалось, на этом всё и закончится. Но через некоторое время родители, не найдя покоя, отправили анализы в Москву. И после повторного вскрытия выяснилось: это была скрытая, молниеносная форма менингита.

Всех сотрудников, кто контактировал с девочкой, экстренно отправили сдавать анализы. В тот момент я испытала дичайший шок и животный страх. И впервые в жизни ушла на больничный по психосоматике. Тогда мне казалось, что это просто жуткий конъюнктивит и тяжелейшая форма ОРВИ с температурой под сорок. Чуть позже, только начав разбираться в тонкостях связи души и тела, я с ужасом поняла: увы, это была именно что психосоматическая реакция на происходящее. Тело кричало там, где молчал разум.

Идём дальше. Подготовка к процедурам продолжалась. Иногда накатывали истерики — порывы страха, отчаяния, бессилия. Папа держался достаточно дистанцированно. Он не особо понимал во всём этом, да и воспитан был в традиции, что подобные вещи — удел женщин, и обсуждать их лучше с мамой. Мама старалась поддерживать, но периодически давала встряску резкими, осаживающими фразами.

Муж… Муж просто был мужем. Наверное, он не умел проявлять сочувствие. Обычно с каменным, непроницаемым лицом (что злило меня ещё больше), он бросал: «Всё будет хорошо». Я знала его особенность — так, скупо, он проявлял участие. Внутри, наверное, он тоже переживал, но мне этого видно не было. А мне так этого хотелось — живого участия, тепла, объятий.

И вот случилось то, чего я так боялась: врачи сказали, что нужна операция. Я согласилась беспрекословно. В медицине я тогда не разбиралась, да и в силу юного возраста не особо стремилась вникать. Была слепая, наивная уверенность: врачи — всесильные боги в белых халатах, они точно знают, что делают.

Получив заветную квоту, я отправилась на операцию. Знаете, было ощущение странного, почти звенящего спокойствия, какой-то отрешённой уравновешенности. Так мне тогда казалось. Но когда мы подъехали к огромному, холодному зданию больницы, а я стала подниматься на третий этаж, где располагалось моё отделение и операционная, меня накрыло волной паники. Началась истерика. Я захлёбывалась слезами, бормотала: «Может, не надо? Может, поедем обратно? А вдруг это не то, что сейчас нужно?» Мама успокаивала меня, хотя я видела — её саму трясёт от напряжения.

Войдя в палату, мне тут же велели раздеться. Я уже приехала натощак, зная, что операция будет в этот же день. Всё в этом центре было поставлено на поток, конвейер. Как и во многих больницах: сделали — и почти сразу же домой. Ну, как сразу — на следующий день.

Мне предстояла лапароскопия — надрез на яичниках из-за пресловутого поликистоза. Меня переодели в прозрачную, нелепую ночнушку. В палате были ещё две женщины. Одна — совсем юная девушка, готовящаяся к операции передо мной. Другая — женщина постарше, уже вторые сутки после своего вмешательства. Её не отпустили домой, потому что ей делали полостную операцию — лапаротомию. Удалили полностью все женские органы. Жуть. Тогда для меня это была просто констатация факта. Лишь сейчас я понимаю весь ужас и глубину той потери — будто лишили самой сути, женственности, сексуальности, красоты. Тогда же это прозвучало не так фатально.

И вот привезли каталку. Пока я сидела в своих размышлениях и страхах, девушку увезли. Через час её привезли обратно. К ней почти сразу зашёл тот самый анестезиолог и, стоя в дверях, громко, на всю палату, изрёк: «Ну что, теперь по мужикам можно?» У меня глаза стали по пять рублей. Я испытала дичайшую неловкость за врача и дикий, леденящий ужас. Как можно такое говорить человеку, только что очнувшемуся от наркоза? Девушка была в бреду, не в себе. Что же могло натолкнуть этого типа на такое издевательство?

Когда она окончательно пришла в себя, она стала рассказывать нам про страшный сон, где с ней говорили что-то ужасное. Мы промолчали о том, что это был не сон.

Меня охватила паника. В ужасе я, прикрывшись халатом поверх ночнушки, побежала искать врача и того анестезиолога. Нашла и начала, путая слова, говорить, что я готова отблагодарить их, оплатить операцию, лишь бы мне сделали хороший наркоз и провели всё качественно. Я старалась быть деликатной, никого не обидеть, но дать понять — я не пожалею денег. Врачи усмехнулись и сказали, что с удовольствием примут все дары, но уже после операции, «чтоб не сглазить».

Я вернулась в палату, а там уже ждал мой «транспорт» — каталка на колесиках. Санитарка велела лечь. Я легла, и когда мы стали подъезжать к дверям операционной, я вдруг вскрикнула, села сверху и закричала: «Нет! Нет! Только не ногами вперёд!» По мне пробежали ледяные мурашки, меня бил озноб. Для них это, наверное, была штатная ситуация, но для меня — знак катастрофы. Я расплакалась, умоляя завезти меня хоть как-то иначе. Медсестра, сдерживая раздражение, вздохнула: «Ладно, сиди. Это всё предрассудки». Возможно. Но когда ты молод, зелен и пребываешь в жутком страхе, любая мелочь кажется важным, мистическим знаком.

В операционной мне велели раздеться и перелечь на стол. Я осталась в чём мать родила. Меня пристегнули ремнями за руки, за ноги. Это было жуткое чувство полной потери контроля. И тут из меня вырывается фраза, которую я до сих пор помню: «Простите, извините, пожалуйста… а часто у вас здесь бывают летальные исходы?»

Наверное, это было смешно. У людей с леденящей душу выдержкой и уже притуплёнными чувствами. Сестры засмеялись: «Нам впервые задают такой вопрос! Чего мы только не слышали, но такое — впервые. Нечасто». Сказать, что это меня успокоило? Вряд ли. Но их позитивный, привычный настрой немного разрядил обстановку.

Пришёл анестезиолог. Тот самый, с чёрным, пошлым чувством юмора. Он ввёл что-то в вену на руке. Мне надели маску… И это всё, что я помню.

Очнулась я уже в палате. Мир плыл. Дикая тошнота, головокружение, слабость. Боли пока не чувствовала — лишь ледяной холод на животе. Там лежала какая-то синяя, огромная штуковина. Мне объяснили, что это лёд — для заморозки и снятия воспаления. Я попыталась что-то сказать, но из меня выходило лишь невнятное мычание. Женщина справа, та самая, которой удалили всё, молча поднесла мне к лицу металлический ковшик. Меня тут же вырвало. Как она поняла? Это казалось чудом.

Стала понемногу отходить. Приходили медсестры, меняли повязки, кололи уколы. А я… а я засовывала им по двести рублей в карманы халатов. Тогда это были, видимо, нормальные деньги для благодарности. Меня так научил папа, повидавший на своём веку много больниц. Я, не задумываясь, заготовила купюры под подушкой и каждый раз, когда они нагибались ко мне, ловко вкладывала деньги им в карманы. Быстро, незаметно. Им было приятно, мне — спокойно.

Врач велел постепенно вставать и расхаживать по коридору — чтобы не образовывались спайки. Сейчас, представляя эту картину, понимаю, как это было смешно: вереница женщин, полусогнутых, держащихся за поясницу, шаркающих ногами, медленно плетётся туда-сюда. Чем-то похоже на психиатрическую лечебницу. Но тогда это воспринималось как увлекательное приключение и возможность пообщаться, обсушить с другими то, что с нами произошло.

К вечеру меня вызвали в кабинет врача. Я собрала заранее приготовленные конверты и медленно, волоча ноги, поплелась по коридору. Заложив конверт, я спросила, где тот анестезиолог. Мне не хотелось одаривать этого мерзкого типа, но я обещала. Оказалось, у них корпоратив, и все уже ушли. Врач предложил передать. Я согласилась — мне уже было всё равно.

И тут он произнёс ключевую фразу: «Операция прошла успешно. Вам рассекли спайки на яичниках, сделали каутеризацию». Он сыпал умными словами, а я, задавая наводящие вопросы, пыталась понять суть. «Вам удалили обе трубы?» — «Нет, трубы на месте. Их отправили на гистологию, ждём результатов. Завтра сможете ехать домой и продолжать лечение. Через месяц — к своему врачу».

Он отметил, как ухаживать за швами — тремя дырочками: одна почти у пупка, и две чуть ниже, по бокам. Живот был страшно раздут, как у лягушки, — мерзкое, давящее ощущение от углекислого газа, которым его наполняли во время операции.

Я вышла, взяла телефон и позвонила маме. Рассказала всё и назвала время, когда меня забирать.

Наступило утро. Я собрала свои вещи. Спускаться по лестнице было адски больно. А дорога домоя — длиной в два с половиной часа на машине — превратилась в настоящую пытку. Каждая кочка, каждое торможение отзывались острой болью внутри, будто рвались нити, связки, сосуды. Казалось, я чувствую каждый свой орган.

И вот наконец-то мы доехали. Выйдя из машины, я смогла промолвить только одно: «Я дома…»

Меня дома встретили радостно, что-то вкусненькое приготовили. Но даже эта забота отзывалась эхом в моём раздутом, ноющем теле. В тот день я совершила настоящий подвиг — аккуратно, сантиметр за сантиметром, помылась. Каждое движение было похоже на разминирование: малейший неверный шаг, одно неловкое движение — и всё, резкая, дергающая боль где-то глубоко внутри.

Всё делалось через боль. Скособочиться, чтобы надеть носки. Медленно-медленно, как старушка, опуститься на стул. Самое мерзкое ощущение — это даже не сама боль, которая была ещё терпимой, а этот чудовищно раздутый живот. Он был напряженный, тугой, будто вот-вот лопнет. Он мешал дышать, мешал лежать, постоянно напоминал о себе тяжёлым, чужим грузом.

Муж… Муж боялся до меня дотронуться. Он буквально шарахался, когда я приближалась. Ему казалось, что одно неловкое движение — и он заденет мои швы, этот ненавистный живот, причинит мне невыносимую боль. Он этого панически боялся. От этого мы оба испытывали дикое раздражение. Потому что иногда так хотелось, чтобы тебя просто обняли, прижали, пожалели — без слов, без этой вечной осторожности. Но его охватывал ступор, а моя потребность в ласке так и оставалась неудовлетворённой, повисая в воздухе тяжёлым, обидным комом.

Мы ложились спать далеко друг от друга, и он каждый раз, вздыхая, высказывал свои переживания: «Я боюсь тебя задеть. Я не знаю, как к тебе подойти». И я оставалась одна со своей болью и своими швами.

Я исправно ездила в поликлинику на обработку швов, пила горстями антибиотики — насколько я помню, они были обязательны. И вот настал день, когда нужно было ехать снимать швы. Мы полные надежды, что этот этап скоро закончится, приехали в поликлинику.

Но тут начался настоящий ад. Нам заявили, что здесь, в этом месте, швы не снимают. «Гинекологию не делаем», — отрезали в регистратуре. Мы поехали туда, куда послали. Там нас отфутболили обратно. Мы метались между учреждениями, как мячики, я — с своим раздутым животом и ноющей болью при каждом шаге, мама — с нарастающим раздражением от бестолковости системы.

Это был унизительный марафон по кругам бюрократического ада. Я чувствовала себя беспомощной и никому не нужной. Наконец, после наших настойчивых, почти отчаянных уговоров, нам соизволили помочь. Мне сказали лечь на кушетку.

И вот момент истины. Хирург или медсестра — уже не важно — взяли инструмент. Небольшие щипчики. Ощущение было странное и до жути знакомое по прошлым операциям: не столько больно, сколько противно. Слышится лёгкий, сухой щелчок — и чувствуешь, как ниточка высвобождается из плоти. Сначала одну, потом вторую, потом третью. Лёгкое жжение, капельки крови, а потом — невероятное чувство облегчения. Словно тебя наконец-то распутали из невидимой паутины, которая сковывала каждое движение. Казалось, даже дышать стало легче.

Итак, вся подготовка ко второй попытке легла на мои плечи. Это был мой личный крест, моя битва, моя надежда. Каждый укол в живот, каждая горсть таблеток, каждый поход в больницу — всё это я делала с железной решимостью, полная самых радужных ожиданий. В дороге, пока ехала на процедуры, я коротала время в чатиках для таких же, как я. Читала истории успеха, и сердце замирало от сладкой надежды.

Я позволяла себе мечтать. Я уже представляла, какой я буду мамой. Как буду вынашивать своего малыша, разговаривать с ним, гладить круглый животик. Я засматривалась на витрины с крошечными пинетками и нежнейшими пелёнками, выбирала кроватку, представляла, как прижму это тёплое, пахнущее молоком и нежностью существо к своей груди. Я перебирала в голове варианты первой фотосессии, наших будущих прогулок, думала, чему научу его, как буду воспитывать. Я просто до дрожи хотела его любить. Хотела, чтобы он был. Хотела быть для него, моего маленького, хорошенького малыша, самой лучшей мамой на свете.

Взятие яйцеклеток снова было тяжёлой процедурой. Неизвестность всегда пугает больше всего. Я помнила тот жуткий отход от наркоза после первой попытки и боялась повторения. Но, к счастью, в этот раз я перенесла всё гораздо легче, отошла быстро и чувствовала себя почти хорошо. Отправилась домой с лёгким сердцем.

А потом позвонили. Сказали, что есть три эмбриона. «С-качество». Не идеал, но ведь шанс! Меня пригласили на подсадку. Сама процедура прошла быстро, почти безболезненно. Я уехала домой, свято блюдя все рекомендации врача, делая всё с фанатичной точностью. И ждала. Ждала, затаив дыхание, прислушиваясь к каждому новому ощущению в теле.

Но пришли месячные. Обычные, безжалостные, ставящие жирный крест на всех надеждах. Я горько, навзрыд плакала. Это была не просто неудача, это была настоящая потеря. Потеря веры, потеря эмбрионов, потеря частички себя.

Вернувшись к врачу, я сквозь слёзы выслушала её успокоительные речи: мол, шансы изначально были невысоки, редко у кого получается с первого, да и со второго раза… Это немножко успокоило, как успокаивает плацебо. Мы проговорили план действий для подготовки к третьей попытке.