Путь к тебе = путь к себе. Твой путь к родительству: Подготовка, решения и жизнь без сожалений

И вот опять началась адская кутерьма с получением квоты, прохождением врачей. Выбить её было невероятно тяжело! Глядя на мой возраст — а мне тогда было всего 26 — все чиновники от медицины смотрели на меня с немым вопросом: «Тебе бы ещё пожить, а ты тут со своими трубами…» Каждое посещение, каждая выбитая бумажка, каждый анализ давались с боем и болью. Казалось, мир сплошь состоит из одних преград. Я нервничала, были срывы, истерики от бессилия, но я шла вперёд, пробивая броню там, где это было можно и где нельзя. Я продиралась сквозь тернистые кусты бюрократии, как через джунгли.

И вот — о, победа! — вторая квота у меня в руках. Снова подготовка, снова забор яйцеклеток. Настало время подсадки. Накануне вечером я, как положено, звоню в клинику, чтобы уточнить время. Мне говорят: «Приезжайте завтра в обед. У вас 4 эмбриона, качество С». Опять не идеал, но ведь шанс! Я уже научена опытом, радуюсь осторожно.

Утром я легко позавтракала, как велели, и мы с папой отправились в путь. Мой супруг снова отсутствовал. Я уже даже как-то не воспринимала это остро. Он появлялся в ключевые моменты — для сдачи спермы, для оплодотворения. И на том, как говорится, спасибо. Тогда я не придавала этому такого значения, как сейчас, оглядываясь назад.

Приехав, меня проводили в палату. И тут медсестра говорит фразу, от которой у меня подкашиваются ноги: «Извините, посадки не будет. Её отменили. Эмбрион очень плохого качества». Я онемела. — Как не будет? Но вечером вы мне сказали, что всё хорошо! Врач сказал — хорошо! — Врача нет в клинике. — Как нет? Как же так? Мне назначена процедура! Почему меня не предупредили? Я ведь из области ехала! С восьми вечера до двух дня было полно времени, чтобы позвонить и сказать!

Медсестра на мгновение замялась, затем вышла из палаты. Я осталась одна. В прозрачной ночнушке. С мочевым пузырём, который кричал от боли и готов был вот-вот разорваться. Это было адское, пронзающее ощущение. Последний раз я ходила в туалет в полседьмого утра, а сейчас на часах было без пятнадцати три. Я корчилась от боли физической и психической. От непонимания, что происходит.

И тут я сквозь тонкую стенку услышала разговор в коридоре. Медсестра говорила по телефону: «Нет, я не буду ей этого говорить. Хотите — скажите сами».

Поняла, что дела мои совсем плохи, но всё ещё цеплялась за призрачную надежду. И тут зазвонил мой телефон. Поднимаю трубку — звонит та самая женщина из клиники. — Катерина, извините, но посадка состояться не может. Эмбрионы очень плохого качества, это нецелесообразно. — Что произошло? Почему вы меня не предупредили?! — Так вышло, знаете ли… — А где вы? Может, мы встретимся, и вы мне объясните? — Меня нет в клинике.

Меня начало трясти. Она, почувствовав моё состояние, эту тонкую грань, отделяющую меня от жуткой истерики, вдруг сказала: — Знаете, я сейчас подъеду. — Спасибо, — думаю я про себя, — какое одолжение. Почему такая халатность? Почему такое безразличие?

Но я не иду в туалет. Я терплю и надеюсь, ведь она сказала, что приедет и мы СДЕЛАЕМ перенос. Я жду. Ещё полтора часа адских мук. Меня, наконец, провожают в кабинет и укладывают в кресло. По моим щекам уже текут слёзы, я вся красная от напряжения и боли. Моё тело будто пропиталось всей этой болью, всем этим разочарованием.

И вот кульминация всего этого кошмара: ко мне подходят и суют бумаги. — Подпишите, что мы вам подсаживаем эмбрион заведомо плохого качества и не ручаемся за результат.

То, что происходило со мной в тот момент, не описать словами. Это была смесь животного ужаса, унижения и дикой, всепоглощающей боли. Я еле-еле сползла с кресла и молча, не глядя ни на кого, пошла в палату. Дойти до туалета было настоящей пыткой. Каждое движение отдавалось в теле пронзительной болью. Всё внутри обрывалось.

Я вышла из клиники и села в машину. Папа спросил: «Ну что, всё в порядке?» Я просто отвернулась к окну — не было ни сил, ни слов. Он вышел, чтобы сходить в туалет «на дорожку». И тут меня прорвало. Я начала рыдать так громко и пронзительно, будто кричало само моё израненное нутро. Это был крик раненого зверя, крик полного отчаяния и бессилия. Я видела, как папа обернулся на этот звук, но он уже был для меня сквозь пелену слёз и боли.

Он долго не решался подойти, давая мне время успокоиться. Я старалась совладать с собой, но слёзы текли уже молча, сами по себе. Не знаю, сколько я прождала в той машине — может, полчаса, может, больше. Всё плыло перед глазами, как в страшном, дурном сне.

Когда мы вернулись домой, я несколько дней не могла ни с кем говорить об этом. Я пребывала в своём одиноком, ледяном аду. Позже, конечно, поделилась и с мамой, и с супругом. Он, конечно, отреагировал своим привычным: «Ничего страшного, всё ещё получится. Можем пробовать бесконечно».

Кто бы только знал, что ресурсы женского здоровья, психики, да и просто финансов — не безграничны. Кто бы знал, насколько тяжело переживать эти круги ада вновь и вновь. Бесконечные анализы, разговоры, надежды, ведущие в никуда… Это жуткое, обескураживающее ощущение.

После этого второго, трагичного и унизительного провала, представить, что я решусь на третью попытку, было сложно. Мне потребовалось полтора года, чтобы залечить эти раны. Я решила как следует восстановиться — и морально, и физически. Я дала себе слово, что третья попытка будет последней, какой бы ни был результат. И что я больше ни ногой в ту клинику, где так бесчеловечно и халатно поступили с моей надеждой.

Так закончилась моя вторая попытка. Попытка, которая отняла не только время и деньги, но и часть веры в себя и в справедливость.

Время шло, неумолимое и равнодушное к моим личным бурям. Многое в моей жизни поменялось, перекроилось, обрело новые очертания. Но одно оставалось неизменным — моя ненасытная жажда знаний. Я всю жизнь увлекалась обучением, впитывала новые знания, как губка. Почему? Наверное, я просто не могла без этого существовать. Мне постоянно хотелось учиться, рыться в информации, открывать новые горизонты. Книги, вебинары, курсы — всё это было не просто работой (хотя моя деятельность с детьми и обязывала постоянно быть в тонусе), а самой сутью моего естества. Я получала от этого процесса чрезмерное, почти животное удовольствие и наслаждение.

Работа с детьми была моим кислородом. Я наслаждалась каждым моментом общения с ними, этим неподдельным, искренним миром. Мне безумно хотелось помочь им разобраться не только в проблемах, которые отмечали их родители, но и в их собственной, такой хрупкой, психике. Подарить им яркие, приятные моменты, увлекательные занятия и просто море впечатлений. Это была моя отдушина, мой параллельный мир, где царила гармония.

И в этой жизни, помимо больниц и надежд, кипела своя, настоящая жизнь. На мне висели все ответственные задачи на работе, я строила планы на машину, на путешествия, на саморазвитие. Я горела, как маленькое солнце, пытаясь осветить всё вокруг.

А он… Он просто не сопротивлялся этому моему напору. Был со мной по течению, как поплавок. Ни в чём не отказывал, ничему не препятствовал, лишь тихо восхищался тем, насколько у меня всё получается, и гордился мной. Его пассивная поддержка была своеобразным фоном моей бурной деятельности.

И вот, собравшись с духом, сжав все свои страхи в кулак, мы подошли к третьей попытке. Это было решение, выстраданное и выношенное. Я тщательно выбирала клинику, перелопачивая тонны отзывов, пока не нашла ту, где, казалось бы, писали о действительно квалифицированных специалистах. Взяла свою увесистую папку с выписками двух неудачных попыток, эпикризами — всю эту летопись моих поражений — и пошла на приём.

Начался привычный марафон. Снова куча поликлиник, бесконечные анализы, которые, казалось, можно сдавать с закрытыми глазами. Я снова стояла в очередях за квотой, доказывая своё право на надежду. И — о чудо! — я её получила. Эта бумажка была не просто разрешением на процедуру, она была символом новой битвы, нового шанса.

Первый приём в новой клинике. Врач, внимательная и сдержанная, просматривала мою историю. И вдруг на её лице появилось удивление. — А почему вам никогда не делали PICSI? — спросила она, глядя на меня поверх очков. Я растерялась. Я даже не знала, что это такое. — Не делали? — переспросила я, чувствуя, как в груди загорается маленький, робкий огонёк чего-то нового. — Нет, — покачала головой врач. — Ни разу. Давайте сделаем. Новая попытка — новые методы. Раз не делали, значит, есть шанс, что именно это и было нужно.

Я даже не стала расспрашивать о подробностях. Эти слова прозвучали для меня как магический заговор. «Никогда не делали» — значит, это та самая недостающая деталь, тот самый секретный ингредиент, который приведёт к успеху! Моё сердце забилось чаще. Врач объяснила, что протокол будет длинный. И это слово — «длинный» — почему-то тоже вселило в меня уверенность. Не короткий, не быстрый, а длинный, основательный, продуманный до мелочей.

Я вышла из клиники не сломленной и напуганной, а вдохновлённой. Во мне снова зажглась та самая, знакомая до боли, уверенность в положительном результате. Я шла по улице и чувствовала, как крылья за спиной вновь начинают отрастать из пепла прошлых неудач. Это был новый виток, новая глава. И я была готова вложить в неё все свои силы, всю свою веру и всю свою неистребимую жажду чуда.

Для меня тогда всё это было новым и оттого таким многообещающим. Длинный протокол, PICSI… Эти слова звучали как магические заклинания, как пароль к тайной двери, за которой скрывался долгожданный успех. Казалось, вот оно — сейчас всё точно получится! Врач в этой клинике производила впечатление человека внимательного, вдумчивого, подходящего к делу с той самой серьёзностью, которой так не хватало раньше. Её уверенность заражала, и я, как на крыльях, летела навстречу новой надежде.

И вот начался этот самый длинный протокол. И он действительно оказался длиннее. Подготовка растянулась во времени, превратившись в настоящий марафон. Уколов было больше, препаратов — целая аптека. Каждый день — новый укол в уже исколотый живот, новые свечи, горсти таблеток, бесконечные анализы. В этот раз всё давалось сложнее. Организм, измученный предыдущими попытками, бунтовал. Процедуры переносились тяжелее, всё переживалось более муторно, каждая поездка в клинику была испытанием на прочность.

И вот настал день пункции. Мы приехали на машине, и по дороге я, заранее зная свою реакцию на наркоз, попросила супруга: — Останься, пожалуйста, со мной. Подожди, пока я отойду. Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, будто я предложила нечто совершенно невообразимое. — Я сдам всё и уеду. Не могу ждать. Мне на работу. — Странно… Почему ты не отпросился? — вырвалось у меня, хотя я уже знала ответ. — Работа есть работа. Не могу я постоянно отпрашиваться. Вообще-то он работает иногда даже в выходные, когда просят и не отпрашивается вовсе…

В его словах была своя, исковерканная логика. Было обидно. Обидно до спазма в горле. Потому что в коридоре клиники я видела других мужей. Они сидели на uncomfortable пластиковых стульях, нервно перелистывали журналы, ловили каждый взгляд медсестры. И когда их жены, бледные, шатающиеся, выходили из палат, эти мужья подскакивали, бросались к ним, обнимали, поддерживали под руку, заботливо спрашивали о самочувствии. А мой… Мой спешил на работу.

Перед процедурой я, уже зная, что он не будет ждать, попросила его об одном одолжении — перегнать машину на другую сторону от клиники, чтобы после наркоза мне не пришлось метаться по московским развязкам в поисках нужного поворота. В Москве это ведь ещё то удовольствие — куча развилок, где одно неверное движение — и ты уже едешь в противоположную сторону. А после наркоза, когда голова гудит, внимание рассеяно, а все ощущения неприятны и обостряются до боли, это могло стать настоящей пыткой. Он кивнул.

Сама пункция прошла как в тумане. Очнулась я уже в палате. Самочувствие было отвратительным — тошнота, головокружение, слабость, будто тебя переехал каток. Первой мыслью было: «Где он?» Медсестра помогла мне добраться до коридора. Я огляделась — его там не было. Пустые стулья, чужие лица, чужие заботливые мужья. И в тот момент меня накрыло такой горькой, едкой обидой, что слёзы выступили на глаза сами собой. Было досадно до боли. В этот раз всё — и физически, и морально — давалось как-то особенно тяжело.

Меня охватило разочарование. Мой привычный, несгибаемый оптимизм впервые отступил, уступив место тихой, холодной грусти и какому-то депрессивному состоянию. А ведь я по натуре очень жизнерадостный человек! Мне не свойственно надолго уходить в себя, даже после ссор я отхожу быстро, порой даже забываю, из-за чего, собственно, был спор. А тут… Тихое уныние, головокружение и тяжёлый камень на душе.

Я кое-как дошла до машины. И тут — новый удар. Машину он не перегнал. Она стояла на том же месте, с той же стороны, где её и оставили утром. Это стало последней каплей. Меня начало съедать изнутри жгучее чувство обиды. Это было настоящее потрясение. Он знал, что мне предстоит наркоз, знал, как я его тяжело переношу, видел это уже два раза… и даже не удосужился сделать этот маленький шаг, чтобы мне было хоть чуточку легче.

Я кое-как, цепляясь за мысли, как за поручни в метро, добралась до дома. Чувство разочарования было ещё мягко сказано. А через неделю он с лёгкостью отпросился с работы на футбол. И тогда волна негодования, непонимания и чувства, будто тебя растоптали, унизили и смешали с грязью, накрыла с новой силой. Отпроситься в больницу, чтобы поддержать жену, — невозможно, работа. А на футбол в пятницу — запросто, без проблем.

Ну что ж… Я отошла от темы, но всё это — его поступки, его безразличие — накладывало огромный, жирный, чёрный отпечаток на всё моё состояние в тот период. Я тогда поняла одну простую, но очень горькую истину: психологическая готовность, чувство спокойствия, уравновешенность и та самая, столь необходимая поддержка в домашней атмосфере — значат не просто много, они значат всё. Они — такой же важный препарат в протоколе, как и все эти уколы и таблетки. А я тогда, слепая и одержимая целью, шла на пролом, игнорируя все эти «нюансы», сама закрывая глаза на то, что моя главная опора в жизни дала трещину и вот-вот рухнет.

Ну что ж, приехала домой после пункции и стала ждать того самого звонка из лаборатории. Каждый звонок телефона заставлял вздрагивать сердце. И вот, наконец, раздался тот, которого я ждала. Голос врача был спокойным, но в его интонациях я уловила лёгкую тень сожаления. «Яйцеклеток было очень много, — сказала она, — но оплодотворились и развиваются… всего три».

«Три эмбриона, — повторила я про себя, — среднего качества».

Слово «среднего» прозвучало как приговор, но тут же я себя одёрнула. Три — это уже шанс. Три — это не ноль. Мы решили их пересаживать. Не ждать, не замораживать, а идти вперёд.

Прошло несколько дней подготовки, и я, наполненная новой, хрупкой надеждой, радостная, почти окрылённая, отправилась на перенос. На этот раз я была умнее: прямо перед самым визитом позвонила в клинику, чтобы уточнить, всё ли в порядке и можно ли уже ехать с полным мочевым пузырём. Мне подтвердили. Всё прошло чётко, быстро, почти буднично. Врач показала мне на экране трёх маленьких «червячков», которых торжественно, как космические корабли, отправили в плавание к цели. Я вышла из клиники с рекомендациями в руках и с этим странным чувством лёгкости и трепета одновременно.

Дорога домой казалась наполненной особым светом. Я ехала и мысленно разговаривала с ними, с этими тремя крошечными частичками жизни, умоляла их зацепиться, остаться. Я так хотела, чтобы в этот раз всё получилось.

Приехав домой, я устроила себе маленький праздник. На радостях достала коробку с самыми вкусными конфетами, какие нашла, — сейчас уже не вспомнить точно, какие именно, но точно не самые полезные. Устроилась перед телевизором, закутавшись в плед, и лежала, наслаждаясь сладостями и этим особенным состоянием «после». Я старалась делать всё неспешно, с чувством, с толком, с расстановкой. Ходила по квартире, как по стеклу, боясь лишний раз резко повернуться или нагнуться. Воспринимала своё тело как хрупкий сосуд, в котором теперь хранится самое ценное сокровище.

Мы с мужем, как и в прошлый раз, ждали. И снова это томительное ожидание было наполнено прислушиванием к каждому новому ощущению внутри. Тело выискивало малейшие намёки, знаки. То казалось, что где-то слегка потягивает, то мерещилась лёгкая тошнота по утрам. Я ловила себя на том, что уже воображала, какое имя мы выберем для ребёнка, представляла его личико.

Чтобы отвлечься и сменить обстановку, мы уехали на несколько дней на дачу. Свежий воздух, пение птиц, запах хвои и грибов — всё должно было пойти на пользу. Мы наслаждались простыми радостями: долгими прогулками по лесу, общением с приехавшими родственниками, вкуснейшим шашлыком, который муж мастерски готовил на углях. Мы купались в озере, и я, лёжа на воде, смотрела в бездонное синее небо и думала: «Вот оно, счастье. Вот сейчас всё должно сложиться». Это был настоящий релакс, наполненный солнцем, смехом и спокойствием.

И вот, в один из таких, казалось бы, идеальных дней, когда мы только вернулись с озера и я готовилась к ужину, всё рухнуло в одно мгновение. Сначала просто мазнуло. Потом ещё. А затем… затем вышли огромные, тёмные сгустки. Это было не больно физически, но поток был таким стремительным и безжалостным, будто внутри что-то прорвало. Не боль, а леденящее душу осознание.

Адская боль была не в теле — она разрывала сердце на тысячу мелких осколков. Всё, на что я надеялась, во что верила эти дни, рухнуло в одночасье. Мы молча собрались и поехали к озеру. Мне нужно было быть на воздухе, нужна была вода, нужна была какая-то точка опоры.

Мы сидели на берегу на тёплом песке. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду и небо в золотые и розовые тона. Пейзаж был до невозможности прекрасным и умиротворяющим. А я чувствовала себя разбитой чашкой, которую уронили на камень. От меня не осталось ничего целого — ни надежды, ни сил, ни веры. Я была совершенно пуста, разрушена до основания. Идиллическая картина вокруг контрастировала с той пустотой и болью, что заполнили меня целиком. Казалось, сама природа издевается над моим горем, оставаясь такой же прекрасной и равнодушной. Я смотрела на мерцающую гладь воды и не могла выплакать все слёзы — их было слишком много, и шли они из самой глубины разорванной души.

Нынешняя, моя история началась с того, что я развелась. После расставания, как это часто бывает, наступили сложные периоды. Но это было осознанное решение, и нам удалось сохранить человеческие отношения, остаться друзьями. Я стала тем звеном, которое помогло обеим сторонам подойти к этому относительно мирно. И словно бы сама мысль о том, чтобы снова что-то кардинально менять, остыла, отступила на второй план. Потому что начался новый виток жизни: погружение в работу, новые увлечения, достижения, бесконечное обучение. Именно в этот период я встретила своего нынешнего мужа. Не буду расписывать все перипетии нашего знакомства, начну с самого главного. Спустя некоторое время мы поженились и, конечно, заговорили о малыше. Честно скажу, решение далось легко. Но вот парадокс: когда пришло время сделать первый реальный шаг — оформить квоту, — я постоянно оттягивала момент. Казалось бы, чего бояться? Никакой тревоги не было, а просто каждый раз находилась причина, по которой я не шла в поликлинику: то работа, то дела, то просто не время. И вот однажды я решила съездить просто «узнать». Просто послушать, как сейчас всё устроено, ведь с прошлых попыток прошло немало времени. На приёме врач, просмотрев мои документы, сказала: «Ну всё, я вам оформила. Можете ехать такого-то числа доделать пару справок и ждать получения квоты». Я вышла оттуда в состоянии лёгкого шока. Я не ожидала, что всё будет ТАК быстро и легко. После того как раньше каждая бумажка давалась ценой огромной нервотрёпки и бега по десяткам инстанций, это казалось нереальным. Через некоторое время я так же легко, одним днём, доделала оставшиеся формальности. Сказали ждать около месяца, но звонок раздался гораздо раньше — уже через пару недель. И мы отправились в клинику. Теперь хочу сделать важный акцент на подготовке. Когда мы заговорили о ребёнке, я уже давно и осознанно жила в новом ритме. Я перешла на правильное питание. Нет-нет, это не была какая-то утопическая диета или дань моде. Это было глубокое, осознанное отношение к еде, где ты выбираешь не что вкусно, а что правильно для твоего тела, следишь за балансом БЖУ. Это подкреплялось физической активностью: несколько раз в неделю — спортзал, а главное — ежедневные пешие прогулки не менее 10 000 шагов. Нам это нравилось, поэтому в выходные мы могли нагуливать и по 20—25 км, получая от этого огромное удовольствие. Раньше я болела часто, почти не вылезая из простуд. Но когда я перестроила питание, пролечила кишечник, стала заниматься спортом и — что очень важно — разгрузила себя от всепоглощающей работы, позволив почувствовать, что ответственность за благополучие семьи лежит и на мужских плечах, а я могу быть просто женщиной… я расцвела. Я работала так же, но у меня появилось больше свободного времени на спорт, хобби, на саму жизнь. Конечно, к этому новому ритму нужно было привыкнуть, но это стало неотъемлемой частью моего преображения. Я поняла, что раньше всё было иначе. Я думала только о цели, шла к ней напролом, по головам, в том числе и по своей собственной. Всё было через стресс, нервы, напряжение. Я не меняла ни питания, ни образа жизни, работала от зари до зари без выходных и отпусков. Теперь же всё было иначе. Я начала с себя.

И когда я осознала, что вот уже третий год подряд чувствую себя гораздо легче, почти не болею, моё состояние стабильно, а бессонница отступила, — я поняла: я на верном пути. Я действительно делаю всё, чтобы помочь себе и подготовить тело к такому важному шагу. Параллельно я прошла тщательное обследование, изучая свой организм, как сложный, но интересный механизм. Выяснились слабые и сильные стороны: оказалось, есть проблемы с холестерином, желудочно-кишечным трактом, печенью и желчным пузырём — это была моя ахиллесова пята. Также я узнала, что у меня катастрофически не усваивается витамин D и нарушен овуляторный цикл. Я начала кропотливо восстанавливать дефициты. Были и некоторые изменения в щитовидной железе на фоне прошлого резкого похудения и стрессов — с этим я тоже провела большую работу. Но главное — я поняла, что менять нужно было что-то и в голове. Я начала проходить вебинары, менять привычки и само восприятие многих вещей. Читала книги, прошла тренинги по подготовке к беременности и осознанному материнству. Я решила не игнорировать ни один из методов: работала и с родовыми сценариями, и с собственной психикой, и с восприятием мужа, и с нашими отношениями. Я хотела выстроить ту самую гармонию и понимание, потому что верила: дети приходят только к счастливым и любящим родителям, а воспитание напрямую зависит от климата в семье. Самым важным, наверное, было честно признаться себе в своей неготовности. Посмотреть на ситуацию без розовых очков и сказать себе: «Да, я боюсь. Я не идеальна. У меня есть страхи». Признавшись в этом, стало легче работать с собой, открывать новые горизонты и вытаскивать на свет те застарелые проблемы, которые мешали подойти к материнству здраво. Ведь если мы врём сами себе, то как мы можем быть честными с будущим ребёнком? Как мы справимся с тем, что реальность беременности и родительства может не совпасть с нашими картинками из глянцевых журналов? С этим тоже было важно смириться — посмотреть беспристрастным взглядом и сказать: «Мы не знаем, как будет. Будет ли тяжело или легко? Какими мы будем родителями? К чему мы действительно готовы?»