Агентство Купидон. Последнее дело Эммы

Глава 7

Дождь прекратился, оставив после себя мир, вымытый до скрипа. Воздух в Междумирье стал прозрачным и холодным, как лезвие. В агентстве «Купидон» было тихо — Эмма, сославшись на мигрень, закрылась у себя наверху, и Саруг, закончив вечерние хлопоты, устроился в гостиной с кружкой глинтвейна и старым фолиантом гномьих саг о любви, которые всегда заканчивались либо трагедией, либо злорадным морализаторством.

Стук в дверь прозвучал не как обычно — не настойчиво, не весело, а как-то устало, безнадёжно, будто кто-то постучал обухом ножа по дереву. Саруг нахмурился, отложил книгу и, кряхтя, поднялся.

За дверью стоял Бастиан. Но это был не тот Бастиан, который приходил сюда за последние недели — отполированный, пустой или измученный. Это была его тень, его негатив. Он был бледен, под глазами — глубокие фиолетовые тени, словно он не спал несколько суток. Его одежда была помята, волосы — всклокочены, будто он постоянно проводил по ним рукой. Но самое страшное были глаза. В них горел тот самый огонь, который Саруг видел раньше — огонь живого, чувствующего человека. Но сейчас это был огонь догорающего костра, в котором остались только горький пепел и отчаяние.

— Она дома? — спросил Бастиан, не здороваясь. Голос его был хриплым, прерывистым.

— Наверху. Говорит, голова болит, — ответил Саруг, отступая, чтобы пропустить его. — Но я-то думаю, у неё болит не голова, а кое-что повыше. Входи, сынок, входи. На тебе лица нет.

Бастиан шагнул внутрь, машинально сбросил плащ на пол, даже не попытавшись повесить. Он прошёл в гостиную и рухнул в кресло у камина, в то самое, где сидел в тот роковой вечер. Он уставился на тлеющие угли, его руки безвольно лежали на подлокотниках, пальцы слегка подрагивали.

Саруг молча налил ему глинтвейна в свою запасную кружку — тяжёлую, глиняную — и протянул. Бастиан взял её, обхватив ладонями, будто ища спасения в тепле, но не сделал ни глотка.

— Она подобрала мне невесту, — тихо произнёс он, не отрывая взгляда от огня. — Кажется, уже третью. Или четвёртую. Я начинаю путаться. Вчерашняя… та, с арканом и взглядом как у голодной рыси… Она положила мне руку на рукав. И я понял, что если она не уберёт её через секунду, я встану и уйду. Не вежливо, не извинившись. Просто встану и уйду. Потому что мне было физически тошно.

Он замолчал, сжал кружку так, что костяшки пальцев побелели.

— И я ушёл. Но не потому, что она не убрала руку. А потому, что я увидел в её глазах то же самое, что видел у всех предыдущих. Оценку. Расчёт. Любопытство. Желание что-то взять. Поживиться. Ни в одном из этих взглядов не было… — он замялся, ища слово, — …не было вопроса. «Кто ты?» Их не интересовало, кто я. Их интересовало, что я могу им дать. Красивую картинку. Интеллектуальную беседу. Острые ощущения. Что угодно. Но не меня.

Он наконец поднял взгляд на Саруга. В его глазах стояла такая неподдельная, детская боль, что у старого гнома сжалось сердце.

— И самое ужасное, Саруг, — голос Бастиана сорвался, — самое ужасное, что всё это организовала она. Эмма. Она, которая… которая знает меня лучше всех. Она, которая видела меня пьяным, злым, смешным, трусливым, храбрым. Она, которая… — он сглотнул, — …которая должна была понять, что для меня это пытка. Но она этого не поняла. Или поняла, но ей всё равно. Потому что для неё это — «услуга друга». Чистая, рациональная, практичная помощь. Как починить заевший замок или найти пропавшую кошку.

Он умолк, опустив голову. Плечи его ссутулились под невидимой тяжестью.

— Я больше не могу, — прошептал он так тихо, что гному пришлось наклониться. — Я не могу больше смотреть на эти её «деловые» глаза, когда она говорит о «кандидатках». Я не могу больше играть в эту игру. Я думал… я надеялся, что увидев меня с кем-то другим, она… — он махнул рукой, словно отгоняя глупую муху. — Какая разница, на что я надеялся. Я дурак. Больше всего на свете я боюсь, что однажды она подберёт ту, что «подойдёт». Ту, с которой я смогу вести светскую беседу дольше десяти минут. И тогда… тогда мне придётся или сломать себе хребет, втискиваясь в эти подобранные ею рамки, или… или потерять её окончательно. Потому что друзья не могут отказываться от счастья друг друга, верно?

В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием углей. Саруг отхлебнул глинтвейна, раздумывая. Он видел боль этого мальчишки (а для него Бастиан был мальчишкой) уже много лет. Видел, как тот кружил вокруг Эммы, как отступал, как шутил, как смотрел на неё украдкой с таким обожанием, что у старого гнома, видавшего виды, перехватывало дыхание. Он видел и слепоту Эммы, её упрямое желание не замечать того, что было прямо перед носом. И он знал, что обычными методами тут ничего не добиться.

— Ты выпил свой глинтвейн, — наконец сказал Саруг, не отвечая на его вопрос. — Хочешь ещё?

— Не надо, — отмахнулся Бастиан.

— Напрасно. В таких делах небольшая крепость в крови помогает думать стратегически, а не эмоционально, — гном подлил ему в кружку, несмотря на протест. — А теперь слушай меня, сынок, и слушай внимательно. Ты всё делаешь неправильно.

Бастиан смотрел на него с тупым недоумением.

— Она играет в игру, — продолжал Саруг, усаживаясь поудобнее. — Игру под названием «Я — рациональный друг-помощник». Она написала правила, сама в них поверила и теперь заставляет играть по ним тебя. А ты — идиот — играешь. Киваешь, соглашаешься, являешься на её дурацкие свидания, надеваешь свои лучшие камзолы для этих пустых кукол. Ты стал для неё тенью, Бастиан. Предсказуемой, безопасной, вежливой тенью, которая исполняет все её прихоти. Тенью, которую не замечают, потому что она всегда рядом.

— А что мне делать? — с горечью спросил Бастиан. — Устроить сцену? Признаться во всём? Ты же знаешь, что будет. Она испугается. Смутится. Скажет что-то вроде «О, Бастиан, ты мне как брат». И наша дружба… то немногое, что у меня ещё есть… рассыплется в прах. Я не могу рисковать этим. Я не могу её потерять полностью.

— Кто говорит о признаниях? — Саруг фыркнул. — Я говорю об игре. Ты должен перестать быть тенью. Ты должен стать… пустотой.

Бастиан уставился на него, не понимая.

— Объясни.

— Сейчас она видит тебя всегда рядом. Ты — константа. Воздух, которым она дышит. Она не ценит воздух, пока он есть. Представь, что будет, если воздух исчезнет? — гном прищурился. — Ты должен заставить её увидеть тебя не как присутствие, а как отсутствие. Не как тень, которая следует за ней, а как пустоту, которую может заполнить кто-то другой. Страшную, холодную, невыносимую пустоту.

— Я… не уверен, что понимаю.

— Прекрати быть доступным, — сказал Саруг прямо. — Прекрати играть по её правилам. Ты согласился на её «услугу»? Отлично. Теперь действуй так, будто ты серьёзно ищешь. Будь занят. Не приходи, когда она зовёт. Отменяй встречи в последний момент. Рассказывай ей о своих «свиданиях» с другими (выдумай, если надо) с таким видом, будто тебе правда интересно. Заведи «дело», которое требует твоего полного внимания где-то на краю света. Исчезни. Ненадолго. Но так, чтобы она это почувствовала.

Бастиан медленно качал головой, как будто отгоняя наваждение.

— Это… это же манипуляция. Грязная игра.

— Это война, сынок, — сурово сказал Саруг. — Война за её слепое, упрямое сердце. А на войне все средства хороши. Ты думаешь, твоё благородное страдание её тронет? Она видит страдания клиентов каждый день! Она научилась отгораживаться. Её нужно встряхнуть. Заставить увидеть тебя не как друга-Бастиана, а как мужчину, который может уйти. Который может найти счастье с кем-то другим. Который может оставить после себя дыру в её жизни размером с тебя самого.

Он делал паузу, давая словам проникнуть в сознание.

— Она организовала тебе свидание со степной амазонкой? В следующий раз, когда увидишь её, расскажи, что встречался с очаровательной исследовательницей из библиотеки, и вы так хорошо поладили, что договорились вместе изучать старые карты. Скажи это с лёгкой, отстранённой улыбкой. И тут же извинись, что должен бежать — у тебя с ней встреча. И уйди. Не оглядываясь.

— Она подумает, что я ей врать, — мрачно сказал Бастиан.

— Возможно. А возможно, в её зелёных глазах мелькнёт что-то кроме профессионального интереса. Ревность, сынок. Самая древняя и честная эмоция. Она попробует её на вкус. И ей это не понравится. Она начнёт искать тебя. Звонить. Спрашивать. А ты… ты будешь вежлив, но недосягаем. Как она сама с тобой последние недели.

Бастиан закрыл глаза. В его лице шла борьба. Гордость, усталость, страх, надежда.

— А если… если она не заметит? Если ей будет всё равно? — спросил он, и в его голосе прозвучал последний, отчаянный страх.

Саруг вздохнул, и его взгляд стал мягче.

— Тогда, сынок, ты получишь свой ответ. Горький, но окончательный. И сможешь, наконец, начать жить дальше. Без этой надежды, которая съедает тебя изнутри. Иногда отсутствие ответа — тоже ответ.

Он помолчал, затем добавил:

— Но я в неё верю. В эту упрямую, слепую девчонку. Она просто застряла в своей голове, среди всех этих нитей и анкет. Ей нужно напомнить, что её собственное сердце — не картотека. И иногда для этого нужно не придвинуться, а отступить. Чтобы она потянулась сама.

Бастиан сидел неподвижно ещё долго после того, как Саруг замолчал. Он смотрел на огонь, но, казалось, видел что-то далёкое — возможное будущее, полное боли или, может быть, наконец-то, счастья. Он поднял кружку и сделал большой глоток глинтвейна. Жидкость обожгла горло, но внутри стало теплее.

— Я ненавижу игры, — тихо сказал он.

— Все их ненавидят, пока не выиграют, — философски заметил Саруг. — Решай. Продолжай быть тенью и сгорай тихо. Или рискни стать пустотой и, возможно, зажечь в ней огонь.

Бастиан опустошил кружку, поставил её на стол с твёрдым, решительным звуком. В его глазах, наконец, погасла безнадёжность. Её сменила твёрдая, холодная решимость человека, дошедшего до края.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. Голос его окреп. — Поиграем. По её правилам… и по моим.

Он кивнул Саругу, поднял с пола свой плащ и вышел, не прощаясь. Дверь закрылась за ним тихо, но в тишине дома этот звук прозвучал как первый залп в тихой, отчаянной войне за сердце, которое даже не подозревало, что его могут завоевать.

Саруг остался сидеть у огня, допивая свой глинтвейн. Он смотрел на дверь, за которой растворился молодой человек, несущий в себе и боль, и новую, опасную надежду.

— Глупые дети, — пробормотал он себе под нос, но в его голосе не было раздражения, только старая, усталая нежность. — Оба слепые. Одному — нити чужие видеть, другому — своё сердце. Ну что ж, помоги им, старина. Хоть советом.

Он вздохнул и снова взялся за книгу, но уже не читал, а просто смотрел в пламя, думая о том, как хрупки сердца, и как много боли они способны причинить друг другу, даже когда полны любви. Особенно когда полны любви.

Глава 8

После бурного внутреннего откровения, последовавшего за «свиданием» с Заарой, Эмма провела два дня в состоянии, близком к параличу. Она не могла работать, не могла думать о белой орхидее в витрине, не могла смотреть на папки с анкетами. Она сидела в своей комнате, уставившись в стену, и перематывала в голове кадры последних недель: пустые глаза Бастиана в кафе, его отстранённость в библиотеке, его оскал и холодный отпор в таверне. И каждый раз её пронзала одна и та же мысль: «Это я сделала. Я довела его до этого».

На третий день её спасла работа. Необходимость. Пришёл клиент.

Его звали Ториан. Мужчина лет пятидесяти, с лицом, изборождённым не столько возрастом, сколько глубокими, непрожитыми морщинами горя. Он был одет скромно, но опрятно, его движения были медленными, будто каждое требовало невероятных усилий. Когда он вошёл в кабинет агентства «Купидон», Эмма, сидевшая за своим столом и бесцельно перебирающая бумаги, сразу же обратила внимание на его руки. Они лежали на коленях, крупные, трудовые, и слегка дрожали.

И тогда она увидела.

На его левом запястье, там, где у живых и счастливых людей отходила вдаль яркая алая нить, у Ториана висел короткий, неровно оборванный лоскут. Он не исчезал, не растворялся — он просто обрывался в сантиметре от кожи, безжизненный и страшный в своей окончательности, как шрам на душе. Оборванная нить. Признак вдовства. Признак того, что твоя вторая половинка ушла в мир иной, оставив тебя одного на этом берегу бытия.

У Эммы перехватило дыхание. Она видела такие нити раньше, конечно. У стариков на улицах, у случайных прохожих. Но никогда — у клиента, сидящего перед ней и ищущего… чего? Утешения? Замены? Забвения?

— Прошу, садитесь, — сказала она, и её голос прозвучал тише, мягче, чем она планировала. — Чем я могу вам помочь, мистер…?

— Ториан. Просто Ториан, — ответил он, опускаясь на стул с тихим стоном, будто кости его ныли. — Мне… рекомендовали ваше агентство. Сказали, вы помогаете людям найти… понимание.

Он говорил медленно, подбирая слова, будто каждый давался ему с трудом.

— Понимание? — осторожно переспросила Эмма.

— Моя жена, Лианна… её не стало два года назад, — выдохнул он, и его глаза, сухие и выгоревшие, уставились в пространство где-то за спиной Эммы. — С тех пор мир… он стал плоским. Без цвета. Без вкуса. Я просыпаюсь, работаю в своей мастерской (я кузнец), ем, ложусь. И всё. Как механизм. Друзья говорят: «Ториан, нужно двигаться дальше. Найти себе новую спутницу». Они даже… женщин каких-то приводили. Хороших женщин. — Он покачал головой, и в этом жесте была бездна тоски. — Но я смотрю на них и не вижу её. Я слушаю их и не слышу её смеха. Я… я не могу. Мне кажется, это предательство. По отношению к ней. К нашей любви.

Он замолчал, сжав свои большие руки в кулаки, чтобы они не дрожали.

— А потом я услышал о вас. Что вы… что вы не просто сводите людей. Что вы видите что-то большее. Связь. Судьбу. — Он посмотрел на неё прямо, и в его взгляде была последняя, тлеющая искра надежды. — Скажите… а бывает так, что у человека… только одна нить? Одна на всю жизнь? И если она оборвана… то всё? Конец?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как свинец. Эмма смотрела на этот оборванный лоскут, на его боль, и её собственная душа содрогнулась. Перед её внутренним взором всплыл образ отца. Герхарда Броудса. Высокого, статного мужчину с аккуратно уложенными каштановыми волосами и… такой же оборванной алой нитью на запястье. Он носил её с собой каждый день, с того момента, как умерла Юля. Эмма видела её всегда, но никогда по-настоящему не задумывалась, что это значит. Что он чувствовал?

Она вспомнила его в первые месяцы после смерти матери. Он не плакал при ней. Он был собран, деловит, занимался делами, заботился о ней, подростке. Но по ночам она иногда слышала, как он ходит по дому — бесцельные, тяжёлые шаги, которые эхом отдавались в пустом, наполовину мёртвом пространстве. Она видела, как он сидит в гостиной, уставившись в темноту, и в его руке — бокал с чем-то крепким, который он так и не подносил ко рту.

А потом появилась Эльза. Бледная, худощавая блондинка с тонкими запястьями. И у неё… у неё тоже была оборванная нить. Эмма видела её. И тогда, в своём подростковом гневе, она восприняла это как подтверждение: «Вот, у неё тоже кто-то был, она тоже его забыла и пришла занимать чужое место!». Она не понимала. Не хотела понимать.

И только сейчас, глядя на Ториана, на его абсолютное, всепоглощающее горе, она начала осознавать. Отец не «забыл» маму. Он не «заменил» её. Он нашёл человека, чья боль, чья пустота резонировала с его собственной. Они не были друг для друга «истинными парами» в том магическом, фатальном смысле, который видела она. Они были друг для друга убежищем. Тихим пристанищем от одиночества, островком тепла в холодном море потери. Они держались друг за друга не потому, что их нити были сплетены, а потому, что оба знали, каково это — когда нить оборвана. Они делили не страсть, а печаль. И из этой общей печали, возможно, вырастала какая-то другая, более тихая, более выстраданная любовь. Любовь-сострадание. Любовь-выбор.

— Мистер Ториан, — начала Эмма, и её голос дрогнул. Она сгладила глоток. — Я вижу вашу боль. И я вижу… вижу связь, которая у вас была. Она была настоящей. И она навсегда останется частью вас.

Она осторожно, не дотрагиваясь до него, жестом указала на его запястье.

— Ответ на ваш вопрос… я не знаю. Я не богиня и не Норна, чтобы вершить судьбы. Я лишь вижу то, что уже есть. Но я скажу вам вот что: сердце — не каменная скрижаль, на которой можно высечь лишь одно имя. Оно… как живой ручей. Да, он может пересохнуть от горя. Но вода может найти новый путь. Не для того, чтобы забыть старое русло, а чтобы продолжать течь. Жить.

Ториан смотрел на неё, и в его глазах что-то шевельнулось — не надежда, нет. Скорее, признание. Признание того, что его боль увидели. Не пытались заткнуть советами, а просто увидели.

— Я не ищу замены Лианне, — прошептал он. — Это невозможно.

— Я знаю, — тихо сказала Эмма. — И я не буду вас убеждать. Но, возможно… возможно, вы ищете не замену, а продолжение. Способ снова почувствовать, что мир не совсем плоский. Что в нём ещё остались краски. Пусть и другие. — Она сделала паузу. — Я не могу обещать вам новую алую нить. Но я могу пообещать, что буду предельно честна. Если я увижу возможность… не для забвения, а для исцеления… я скажу вам. А если нет… то мы просто поговорим. Как два человека, которые понимают, что такое потеря.

Слёзы, наконец, выступили на глазах у Ториана. Не рыдания, а тихие, скупые мужские слёзы, которые он даже не пытался смахнуть.

— Спасибо, — выдохнул он. — Уже за то, что не говорите «всё пройдёт». Или «она бы хотела, чтобы ты был счастлив».

— «Всё пройдёт» — это ложь, — сказала Эмма. — Боль не проходит. Она становится частью тебя. Ты просто учишься дышать с ней.

Он кивнул, встал, немного пошатываясь. Они договорились, что он вернётся через неделю, просто «поговорить». Эмма не взяла с него денег. Это не была услуга. Это было что-то другое.

Проводив его до двери, Эмма долго стояла в опустевшем кабинете. Она смотрела на свою собственную руку, на гладкое, пустое запястье, где не было ни целой нити, ни оборванной. Только кожа. Она думала об отце. Что он чувствовал, когда умерла мама? Такую же вселенскую пустоту, как Ториан? И когда он встретил Эльзу… он выбрал покой, тихое тепло, отсутствие боли? Или в нём всё же зажглась какая-то искра? Не та, ослепительная, что была с Юлей, а тлеющий, тёплый уголёк, который просто не давал замёрзнуть?

И тогда мысль, неотвязная и страшная, посетила её: а она сама? У неё нет нити. Ни целой, ни оборванной. Значит ли это, что её сердце… пусто? Что оно не способно на такую всепоглощающую любовь, как у родителей? Или… или это значит, что её судьба — не фатум, не магическая предопределённость, а выбор? Что её «истинная пара» — это не тот, кого назначили боги, а тот, кого она сама выберет? И кого она сможет удержать, не дать оборвать нить, защитить?

И вдруг, совершенно неожиданно, перед её внутренним взором возникло лицо Бастиана. Не пустое, не измученное, не холодное. А настоящее. Смеющееся. Доброе. Преданное. Лицо человека, который был рядом всегда. Который выбирал быть рядом. Каждый день. Год за годом.

Что, если… что, если её «нить» — это не магический шнурок, а история? История их дружбы, их ссор, их поддержки, их тысяч общих воспоминаний? Что, если она уже сплетена — не из магии, а из времени, доверия и чего-то такого глубокого, что она даже не решалась назвать это словом?

И что, если, пытаясь «найти ему пару», она на самом деле пыталась найти замену… себе? Неосознанно проверяя, найдётся ли кто-то, кто сможет занять её место в его жизни? И придя каждый раз к выводу «нет, не найдётся», она испытывала не профессиональную фрустрацию, а дикое, животное облегчение?

От этих мыслей у неё закружилась голова. Она оперлась о стол, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Всё, что она думала, что знала о любви и судьбе, переворачивалось с ног на голову.

Она подошла к окну и посмотрела на белую орхидею. Цветок стоял безмятежный, холодный, загадочный. Символ чужой, непонятной судьбы. А рядом, в стекле, отражалось её собственное бледное лицо с широко раскрытыми глазами, в которых плескались страх, смятение и первый, слабый проблеск понимания.

Возможно, самые важные нити — те, что невидимы. Те, что мы ткём сами. И, возможно, самое страшное — не увидеть, что твоя собственная нить уже давно привязана к чьему-то запястью. И ты просто боишься на неё взглянуть.

Глава 9

Известие о новом деле пришло не через белую орхидею, а самым обычным, деловым образом — по официальному каналу связи между мирами, на бланке с гербами двух, как ни странно, соседствующих друг с другом печатей. Саруг, проверив почтовый ящик у портала, принёс конверт Эмме с многозначительным хмыканьем.

— Гляди-ка, сваха, тебя уже в миротворцы записали, — пробурчал он, протягивая толстый пергамент.

Эмма, всё ещё пребывавшая в глубокой задумчивости после визита Ториана, с трудом переключилась. Она развернула письмо. Суть была изложена сухо и безэмоционально, что лишь подчёркивало накал страстей:

Два клана гномов-металлургов, Дернстоки и Громовеи, много поколений враждовавшие из-за месторождения редкой руды «звёздной стали» в недрах мира Каменного Сердца, два года назад заключили хрупкий мир. Залогом мира стал древний семейный артефакт Дернстоков — «Сердецвяз». Это не просто украшение: это сложное механико-магическое устройство в виде двойного кольца, которое, будучи надето на пару, резонирует с истинными чувствами, усиливая взаимопонимание и доверие. По условиям договора, артефакт хранился в нейтральном святилище, а ключи от хранилища были у глав обоих кланов. Неделю назад «Сердецвяз» бесследно исчез. Каждый клан обвиняет в краже другой. Мир висит на волоске. Взаимные обвинения могут в любой момент перерасти в открытый конфликт. Обращаемся к вам, мисс Броудс, и к господину Франсту (чьи услуги были оплачены заранее кланами) с просьбой расследовать исчезновение и вернуть артефакт до истечения срока перемирия (осталось 10 дней).