Пленница по доброй воле

— Завтра у меня ужин с партнерами, — говорит он. — Вы будете присутствовать.

— Я не умею вести светские беседы.

— Научитесь. — Его голос становится жестче. — Это часть контракта.

Я сжимаю пальцы на книге. Белые костяшки.

— Что мне надеть?

— Зоя Павловна подготовит. В вашем шкафу есть подходящие наряды.

Он поворачивается ко мне. Смотрит на мои руки, сжимающие книгу. Потом — мне в глаза.

— Ася, — говорит он. — Я знаю, что вы меня ненавидите. Это нормально. Но на ужине вы будете улыбаться. Вы будете милой, остроумной, влюбленной женой. Это ваша работа. Справитесь?

Я ненавижу его. Ненавижу за этот тон. За это спокойствие. За то, что он прав — это моя работа. Моя унизительная, мерзкая работа.

— Справлюсь, — говорю я сквозь зубы.

— Хорошо. — Он кивает. — Ужин в восемь. Будьте готовы к семи.

Он уходит. Я остаюсь в библиотеке с Моне в руках, и мне хочется швырнуть тяжелую книгу ему в голову.

Я не швыряю.

Возвращаюсь в свою комнату и иду к шкафу.

***

Зоя Павловна уже подготовила наряд. На вешалке висит платье — темно-синее, шелковое, с открытыми плечами и длинной юбкой. Рядом — туфли на высоком каблуке, клатч, украшения.

Я смотрю на платье и чувствую тошноту. Это не мое. Я ношу джинсы и свитера. Я рисую в старой футболке, испачканной краской. Я не ношу шелк и каблуки.

Но я надеваю.

Платье скользит по телу, как вода. Шелк холодный, гладкий, дорогой. Туфли жмут — я не привыкла к каблукам. В зеркале на меня смотрит чужая женщина. Красивая. Ухоженная. С черным кольцом на пальце.

Жена бандита.

Я спускаюсь в гостиную. Дамир уже там. Он сменил костюм на более темный, почти черный. Галстук завязан идеальным узлом. Волосы уложены. Он смотрит на меня, когда я вхожу, и его взгляд задерживается на секунду дольше, чем нужно.

— Неплохо, — говорит он.

— Спасибо, — отвечаю я сухо.

— Партнеров будет трое. Все — люди серьезные. Вопросы будут задавать. Про наше знакомство, про свадьбу. Легенда у нас есть, Хан ввел вас в курс?

— Да. Мы познакомились на выставке. Вы влюбились в меня с первого взгляда. Свадьба была скромной, только для близких.

— Хорошо. Держитесь естественно. И помните: вы — моя жена. Счастливая жена.

— А если меня спросят, почему нет обручального кольца?

Он смотрит на мой палец. На черный ободок.

— Это и есть обручальное кольцо, — говорит он. — Я не люблю бриллианты.

Ложь. Я чувствую это. Но спорить не буду.

Гости приезжают ровно в восемь. Трое мужчин в дорогих костюмах, с тяжелыми взглядами и накрахмаленными улыбками. Их жены — женщины с идеальным макияжем и пустыми глазами.

Я улыбаюсь. Жму руки. Отвечаю на вопросы.

— Как вы познакомились?

— Дамир пришел на мою выставку. Я выставлялась в маленькой галерее на Невском. Он долго стоял у одной картины... я подошла спросить, понравилось ли ему. А он сказал: «Я хочу купить не картину. Я хочу купить художницу».

Смех. Женщины умиляются. Мужчины одобрительно хлопают Дамира по плечу.

— Сразу видно, наш человек, — говорит один из них, толстый, с перстнем на мизинце. — Знает, что брать.

Дамир улыбается. Холодно. Вежливо. Я вижу, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти.

Ужин длится три часа. Я говорю, улыбаюсь, смеюсь в нужных местах. Я играю роль — счастливую, влюбленную, глуповатую жену богатого человека. Я делаю это хорошо. Лучше, чем ожидала.

Потому что внутри меня — пустота. А пустота умеет быть любой. Она может улыбаться. Может смеяться. Может быть счастливой.

Пустоте все равно.

Когда гости уезжают, я поднимаюсь к себе. Скидываю туфли — ноги горят огнем. Стягиваю платье — шелк противно липнет к коже.

Я смываю макияж. Смываю улыбку. Смываю роль.

В зеркале — мое лицо. Бледное. Уставшее. С глазами, в которых нет света.

Ложусь в кровать. Закрываю глаза.

Но сон не идет.

Я лежу, смотрю в темноту и думаю о нем. О том, как он сидел за ужином — прямой, собранный, идеальный. Как улыбался партнерам, но глаза оставались холодными. Как сжал челюсть, когда толстый сказал про «нашего человека». Как смотрел на меня, когда я рассказывала нашу легенду — пристально, внимательно, и в его взгляде было что-то, чего я не могу понять.

Он умный. Я вижу это. Умный и опасный. Но не той опасностью, которой пахнут его люди. Другой. Более тонкой. Более страшной.

Потому что умного врага труднее ненавидеть. Умный враг заставляет тебя сомневаться. Умный враг не кричит, не угрожает, не бьет. Он ждет. Наблюдает. Изучает.

Как сейчас.

Знаю, что он не спит. Я слышу шаги в коридоре. Он прошел в свой кабинет. Дверь закрылась.

Я встаю. Накидываю халат. Выхожу в коридор.

Не знаю, зачем. Может быть, хочу пить. Может быть, хочу увидеть его. Может быть, хочу доказать себе, что не боюсь.

Я спускаюсь на первый этаж. В коридоре темно, только тусклый свет ночников. Я иду к кухне, но на полпути слышу голоса.

Кабинет.

Дверь приоткрыта. Сквозь щель пробивается свет. Я слышу голос Дамира — низкий, напряженный.

— ...я сказал, нет. Она не игрушка. Не трогай её.

Пауза. Он слушает собеседника.

— Хан, я не буду это обсуждать. Контракт подписан. Она моя жена. И если кто-то посмеет... — Его голос становится тише, но от этого не мягче. Сталь. Чистая сталь. — Я лично убью любого, кто к ней прикоснется. Ты понял?

Еще одна пауза.

— И запомни. Через год она уйдет. Свободной. С деньгами. Без долгов. Это мое слово. И если ты его не уважаешь... ты знаешь, что будет.

Щелчок. Он бросил трубку.

Я стою в коридоре, прижавшись спиной к стене. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно во всем доме.

Он защищает меня. От Хана. От кого-то, кто хотел меня тронуть.

Он сказал: «Она не игрушка».

Он сказал: «Через год она уйдет свободной».

Я слышу шаги. Он идет к выходу из кабинета. Я не успеваю уйти. Дверь открывается, и он выходит прямо на меня.

Мы сталкиваемся.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него. В его глазах — усталость, злость, и что-то еще. Беспокойство? Страх?

— Подслушиваете, Ася? — спрашивает он. Голос спокойный, но я чувствую напряжение.

— Я шла за водой, — говорю я. — Дверь была открыта.

Он смотрит на меня. Долго. Я чувствую, как он решает — верить или нет.

— Воду можно взять на кухне, — говорит он наконец. — Или вызвать прислугу.

— Я не привыкла вызывать прислугу.

Он усмехается. Первый раз я вижу его усмешку — кривую, горькую.

— Привыкнете, — говорит он. — Здесь все иначе.

Он проходит мимо меня, направляясь к лестнице. Я смотрю ему вслед. Спина прямая, плечи развернуты, но я вижу, как он устал. Как тяжело ему дается этот день. Эта жизнь.

— Дамир, — окликаю я.

Он останавливается. Не оборачивается.

— Спасибо, — говорю я. — За то, что... за то, что сказали Хану.

Он молчит. Секунду. Две.

— Не благодарите, — говорит он наконец. — Это не ради вас. Это ради моего слова. Контракт есть контракт.

Он уходит. Я остаюсь в коридоре, смотрю на закрывшуюся дверь его спальни.

Он лжет. Я знаю это. Если бы дело было только в контракте, он не говорил бы таким тоном. Не угрожал бы убить. Не сказал бы «она не игрушка».

Он защищает меня. Не потому, что должен. Потому что хочет.

Но зачем?

Я возвращаюсь в свою комнату. Ложусь в кровать. Смотрю на кольцо на пальце.

Оно больше не кажется таким холодным.

Я думаю о его глазах. Усталых. Цепких. И о том, как он сказал: «Через год она уйдет свободной».

Он дал мне слово.

И почему-то я верю, что он его сдержит.

***

Утро начинается с того, что Зоя Павловна будит меня в восемь.

— Хозяйка, Дамир Михайлович ждет вас на завтрак.

Я спускаюсь в столовую. Он уже там. Сидит во главе стола, пьет кофе, читает что-то в планшете. Увидев меня, откладывает планшет.

— Доброе утро, — говорю я. Сажусь напротив.

— Доброе. — Он кивает Зое Павловне, и та ставит передо мной завтрак. Омлет, тосты, джем, кофе.

Я ем молча. Он тоже молчит. Тишина между нами тяжелая, давящая.

— Сегодня я хочу проверить ваши навыки, — говорит он неожиданно.

Я поднимаю глаза.

— Навыки?

— Хозяйки. Вы будете вести этот дом. Я должен знать, на что вы способны.

В его голосе нет насмешки. Только деловой подход.

— Что именно вы хотите проверить?

— Сегодня — кухня. Вы приготовите обед. Для меня. Я посмотрю, как вы справляетесь.

Я смотрю на него, не веря своим ушам. Он хочет, чтобы я готовила для него? Как проверочная работа?

— Я умею готовить, — говорю я.

— Посмотрим.

Он встает. Поправляет пиджак.

— К обеду я вернусь. У вас три часа.

Он уходит. Я остаюсь в столовой с недопитым кофе и чувством, что меня проверяют на профпригодность.

Как будто я — соискатель на вакансию жены.

Я иду на кухню. Николай смотрит на меня с удивлением.

— Хозяйка? Вам что-то нужно?

— Я буду готовить обед, — говорю я. — Дамир Михайлович хочет проверить мои навыки.

Николай хмыкает. Я вижу, как в его глазах мелькает что-то — одобрение? Ирония?

— Что будете готовить?

Я оглядываю кухню. Огромный холодильник, забитый продуктами. Свежие овощи, мясо, рыба, специи.

— Суп, — говорю я. — Борщ. И что-то на второе. Котлеты. С пюре.

Николай одобрительно кивает.

— Хороший выбор. Просто. По-домашнему. Дамир Михайлович это ценит.

Я принимаюсь за дело. Чищу свеклу, морковь, лук. Режу, тру, обжариваю. Мясо для бульона кладу в кастрюлю, заливаю водой, ставлю на огонь.

Руки помнят. Мама учила меня готовить, когда я была маленькой. После ее смерти папа взял на себя кухню, но его борщ никогда не получался таким, как у нее. А потом я выросла и начала готовить сама. Для себя. Для папы. Для тех редких гостей, которые заходили к нам.

На кухне я чувствую себя дома. Запах жареного лука, кипящего бульона, свежей зелени — все это возвращает меня в ту жизнь, где я была просто Асей. Девушкой, которая рисует и готовит борщ по маминому рецепту.

Николай наблюдает за мной молча. Иногда подает нужную посуду, достает специи. Не мешает. Не советует.

Через два часа все готово. Борщ — наваристый, ярко-красный, с чесноком и зеленью. Котлеты — румяные, сочные. Пюре — воздушное, с маслом и молоком.

Я накрываю стол в столовой. Белая скатерть, фарфор, серебро. Хлеб в плетеной корзине. Масло в масленке.

Вхожу Дамир. Он смотрит на стол, на тарелки, на меня.

— Садитесь, — говорю я. — Обед подан.

Он садится. Я наливаю ему борщ. Он пробует. Молчит.

Я стою рядом, сжимая половник. Жду приговора.

— Садитесь, — говорит он. — Ешьте со мной.

Я сажусь напротив. Наливаю себе борщ. Пробую. Неплохо. Не так, как у мамы, но близко.

— Хорошо, — говорит он. — Очень хорошо.

Поднимаю глаза. Он смотрит на меня, и в его взгляде нет обычной холодности. Что-то другое. Что-то, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Спасибо, — говорю я.

Мы едим молча. Но тишина уже не давит. Она другая — спокойная, почти уютная.

Когда мы заканчиваем, он отодвигает тарелку.

— Завтра — сервировка, — говорит он. — У нас будет обед на шесть персон. Вы составите меню, накроете стол, встретите гостей.

— Я справлюсь, — говорю я.

— Я знаю, — отвечает он.

Он встает. Идет к выходу. У двери останавливается.

— Ася, — говорит он. — Спасибо. Я давно не ел домашней еды.

Он уходит. Я остаюсь в столовой, смотрю на его пустую тарелку, на остатки борща, на скатерть, которую я накрыла своими руками.

И думаю о том, что сказал Николай. «Ни одна женщина не переступала порог этого дома».

Он живет один. В огромном доме. С прислугой. С охраной. С деньгами.

И он голоден. Не только по еде. По дому. По теплу. По чему-то, чего у него никогда не было.

Я смотрю на кольцо на пальце. Оно уже не холодное.

Оно греется.

И мне кажется, что ошейник на моей руке — не только мой.

Может быть, он тоже в клетке.

Только его клетка — это этот дом, его имя, его прошлое, его долг перед кем-то или чем-то.

Я не знаю.

Но мне хочется узнать.

И это желание страшнее любого страха.