Стирая границы

Тридцать третий этаж офиса «Морозов Консалтинг» остался далеко внизу, вместе с аккуратными рядами светящихся окон, тишиной, нарушаемой лишь шелестом бумаг и стуком клавиатур, и железной дисциплиной, которую Кирилл Андреевич Морозов вдохнул в каждый квадратный метр своего предприятия. А здесь, в клубе «Маска» на бывшей фабричной окраине, царил иной, хаотичный порядок.

Музыка была не просто громкой — она была тиранической. Глубокий бас, выходящий из сабвуферов где-то под полом, не звучал, а вибрировал, заставляя дребезжать стаканы на стойке и передаваясь вверх по позвоночнику, словно низкочастотный ток. Мелодия, нагромождение синтезаторов и сэмплов, била по барабанным перепонкам, настаивая на своем, вытесняя любую мысль, сложнее «двигайся-глотай-чувствуй». Кирилл чувствовал эту вибрацию в коренных зубах и сжимал челюсти, пытаясь создать хоть какой-то внутренний бастион против натиска.

Он стоял, прислонившись к краю массивной барной стойки из черного мрамора, и пальцами, привыкшими сжимать ручку кресла или страницу отчета, обхватывал толстый бокал для виски. «Гленфиддих», восемнадцать лет. Его «старый друг», как он мысленно его называл, единственная уступка слабости, которую он себе позволял и которая здесь, в этом вавилонском столпотворении, казалась жалкой попыткой сохранить опору. Лед уже почти растаял, превратив золотистую жидкость в прохладную, водянистую субстанцию.

Его проклятия, адресованные Олегу Игоревичу Волкову, были тихими, ритуальными и от этого еще более ядовитыми. Они текли ровным фоном в его сознании, под аккомпанемент музыки.

«Расслабься, Кир, ты не на допросе! — орал тот ему в ухо еще в лифте, насильно натягивая на него темно-синий пиджак вместо черного рабочего. — Карнавал! Масок купил, лучшие в городе. Все приличные люди там будут. А ты у меня, я смотрю, в законченного отшельника превращаешься. Компьютер скоро на «ты» начнет с тобой разговаривать».

«У меня завтра…»

«Завтра суббота! Мир подождет. Ты же меня вытащил когда-то из той истории с долгами? Считай, я возвращаю долг. Долг по человечности».

И вот он здесь. Его темный костюм от Brioni, идеально сидящий на широких плечах и подчеркивающий спортивную фигуру, скрытую годами сидения за столом, здесь кричал. Он кричал «контроль», «власть», «расчет». Среди моря нарочитой небрежности — мятых шелковых рубашек нараспашку, кожаных курток, броских платьев, облегающих тела как вторая кожа, — он был белой вороной. Или, скорее, слишком ухоженным, слишком отглаженным хищником, случайно забредшим на шумный птичий базар. Маска, которую Олег сунул ему в руки — черная бархатная полумаска, — валялась у него в кармане, мнусь. Надевать ее он наотрез отказался. Притворство было его рабочим инструментом на переговорах, и он презирал его в чистом, бесцельном виде.

Он отвел взгляд от центрального танцпола, где Олег, в маске венецианского дожа с горбатым носом, уже вовсю вращал в танце какую-то рыжую бестию в костюме лисицы. Его другу было легко. Олег жил в этом ритме, дышал этим воздухом. Кирилл же вдыхал сложную смесь: дорогой табак с сигарной веранды, сладковатую тяжесть духов «Черный Опиум», проступающий сквозь них соленый запах человеческого пота, дым марихуаны, едва уловимый из темных коридоров, и под ним всего — запах денег. Старых, новых, легких, тяжелых. Это место пахло возможностями, но не теми, что решались в свете дня за дубовыми столами.

Он медленно обвел взглядом зал, аналитически, как оценивал потенциального конкурента. Интерьер играл в «богемную роскошь»: бархат цвета спелой сливы на диванах, зеркала в позолоченных, причудливо изогнутых рамах, отражающие и умножающие хаос, приглушенный свет бра в форме комедийных и трагических масок, бросающий неровные пятна на лица и тела. И сами маски — везде. Перья, блестки, бархат, позолота. Лица, спрятанные за улыбками Януса. «Все просто, — думал Кирилл с холодным внутренним скепсисом. — Надел маску — и ты уже не бухгалтер Петров, а таинственный незнакомец. Сбросил ответственность вместе с лицом».

Он сделал последний глоток виски, уже почти безвкусный, и почувствовал, как тепло разливается по желудку, не достигая, однако, скованного льдами сознания. Его взгляд, двигаясь по периметру, выхватывал и анализировал сцены: парочка, слившаяся в поцелуе в тени колонны; группа подвыпивших мажоров, заказывающих у бармена бутыль «Анжелус» с фейерверком; одинокий мужчина в углу, жадно смотрящий в экран телефона, — его маска съехала на лоб. Мир суеты и побега.

И тогда его взгляд, почти уставший от этого калейдоскопа, наткнулся на точку абсолютного спокойствия.

В самом дальнем углу, в нише между тяжелой бархатной портьерой и колонной, обшитой темным деревом, стояла она. Ее силуэт был подобен паузе в громкой симфонии. Платье — декольте «лодочка», длинные рукава, прямой крой до пола — могло бы сойти за аскетичное, если бы не материал. Черный шелк, но такой плотности и глубины, что он не просто поглощал свет, а играл с ним. При каждом едва заметном дыхании, при малейшем смещении тела, по ткани пробегали переливы, словно по поверхности ночного озера, тронутого легчайшим ветерком. Шелк струился, жил своей жизнью, обрисовывая, но не выпячивая линии бедер, изгиб талии.

Волосы, темные как смоль, были убраны с безупречной, почти архитектурной точностью в низкий пучок у затылка. Ни одной выбившейся пряди — только совершенная гладь. И от этого еще более поразительной казалась одна-единственная тонкая нить, выскользнувшая из-под маски и спадавшая по длинной, лебединой шее. Эта шея… Она была не просто красивой. Она была гордой, уязвимой и невероятно выразительной. На ней не было ни единого украшения, будто сама кожа, бледная в призрачном свете, была достаточным декором.

Но венчало этот образ, конечно, маска. Не бутафория, не карнавальная безделушка. Это было ювелирное изделие. Изысканная полумаска из матового серебра, покрытая таким тонким, почти воздушным кружевным узором, что он казался морозным налетом на металле. Она закрывала лоб и верхнюю часть скул, оставляя свободными лишь глаза — их цвет был невозможен разглядеть в полутьме, только два темных, глубоких озера — и нижнюю часть лица. Губы. Ровные, с четким, естественным контуром, без следов помады. Они казались мягкими и в то же время невероятно твердыми, сжатыми в легкой, задумчивой складке. И ямочка на подбородке — маленькая, упрямая точка, добавляющая лицу строптивости.

Она не танцевала. Не кокетничала взглядом с барменом. Не листала телефон. Она просто находилась. Держа в длинных, тонких пальцах узкий бокал для шампанского, она наблюдала. Так же, как и он. Но в ее позе не было его скованности, его внутренней войны с окружающей средой. В ней читалась спокойная, почти царственная отстраненность. Она была не участницей, а зрителем на этом спектакле. Островом безмятежности в самом центре шторма.

Кирилл замер. Аналитический ум, который секунду назад сортировал впечатления по полочкам, дал сбой. Мысли прекратили свой бег. Он просто смотрел. И в этот момент, будто почувствовав тяжесть его взгляда на себе, она медленно, не меняя позы, подняла глаза из-под серебряных ресниц маски.

Их взгляды встретились.

Это не было мимолетным скольжением взора по толпе. Это был луч, пробившийся через весь зал — через мельтешение танцующих тел, сквозь клубы искусственного дыма, мимо ярких вспышек света. Он попал прямо в цель. Ее взгляд был неожиданно прямым, пронзительным, лишенным игривого блеска или намеренного приглашения. В нем была лишь чистая, незамутненная констатация факта: «Я тебя вижу. Я заметила тебя, стоящего там, у бара. И я изучаю тебя».

Кирилл не отвел глаз. Сработал не разум, а что-то более древнее, спящее в нем под грузом обязанностей и цифр. Инстинкт хищника, встретившего равного? Или просто человеческое любопытство, вырвавшееся на свободу? Он позволил своему взгляду ответить ей той же мерой. Не нагло, не как владелец, оценивающий лот, но с немым, жестким вопросом: «И кто ты? Что ты здесь делаешь, если явно принадлежишь другому миру?»

Она не улыбнулась. Только чуть склонила голову набок, словно рассматривая сложную математическую формулу или редкую бабочку под стеклом. Свет от одного из бра, стилизованного под плачущую маску, упал на серебряную плоскость, и кружевной узор вспыхнул на мгновение сеткой холодных искр. Затем ее губы — эти загадочные, ненакрашенные губы — дрогнули. Уголки рта приподнялись на миллиметр. Это не была улыбка. Это было признание. Почти невидимое кивание: «Да, я тоже тебя вижу. И да, ты здесь так же лишний, как и я. Мы оба притворяемся, что нам здесь место, и оба знаем, что это не так».

Она медленно, с невероятной грацией, поднесла бокал к губам. Ее пальцы обхватили ножку изящно, без напряжения. Она сделала маленький, почти церемониальный глоток, и ее горло слегка дрогнуло. Глаза за маской не отпускали его ни на секунду. Время сжалось, превратилось в плотный, тягучий мед. Эти пять, десять, пятнадцать секунд молчаливого диалога перевесили весь предыдущий час тоски и раздражения. Вокруг них продолжал бушевать карнавал: гремела музыка, взрывался смех, кто-то разбил бокал, и девушка визгливо засмеялась. А они стояли на разных полюсах шумной вселенной, соединенные только этим невидимым мостом из взглядов.

Потом, будто закончив тихую беседу, она так же плавно опустила бокал. И, не опуская ресниц, не делая резкого движения, отвела взгляд. Не потому, что испугалась или потеряла интерес. Нет. Она просто закончила фразу. Ее внимание вернулось к пространству перед собой, к стене, к своим мыслям. Она слегка повернулась, представив ему лишь чистый, невозмутимый профиль: прямой нос, упрямый подбородок с ямочкой, линия щеки, скрытая серебром. Она снова стала загадкой, статуей, островом.

И Кирилл вдруг почувствовал, как воздух снова врывается в его легкие. Он замер, не осознавая, что задержал дыхание. В его ушах снова зазвучала музыка, но теперь она была просто шумом, белым шумом на заднем плане. Дискомфорт, гложавший его с самого начала вечера, исчез. Его сменило что-то острое, живое, натянутое как струна. В груди забилось что-то горячее и беспокойное. Пустой бокал в его руке вдруг показался непростительно легким, ненужным.

Он не думал. Разум, который всегда все просчитывал на пять шагов вперед, молчал. Действовало что-то иное. Он поставил бокал на мрамор стойки с глухим, решительным стуком, который никто не услышал в общем гуле. Потом оттолкнулся от барной стойки, выпрямившись во весь свой немалый рост. Его тело, привыкшее к эргономичным офисным креслам, двинулось вперед с новой, незнакомой целеустремленностью.

Он шагнул в гущу танцпола, отсекая взглядом мельтешащие вокруг тела, не обращая внимания на удивленный оклик Олега где-то сбоку. Его мир сузился до тонкого луча внимания, нацеленного на тот дальний угол, на черный шелк и холодное серебро. На призрак, который только что без единого слова, одним лишь взглядом, предъявил ему счет. И Кирилл Морозов, человек, привыкший всегда платить по своим счетам, двинулся вперед, чтобы узнать цену.

Глава 2

Пространство между барной стойкой и темным углом у портьеры оказалось не расстоянием, а испытанием. Каждый шаг Кирилла через гущу танцпола был подобен движению против сильного течения. Тела, раскачивающиеся в такт музыке, смыкались перед ним и расступались за спиной, оставляя в воздухе шлейф из тепла, алкоголя и смешанных ароматов. Его плечо задело чье-то мокрое от пота плечо, локтем он отстранил пьяного юношу в маске попугая, который пытался его обнять. Внутренний голос, только что оглохший, теперь прорезался сквозь гул, резкий и саркастический: «Что ты делаешь, Морозов? Одинокая девушка в клубе. Банальнее не придумаешь. Она ждет тебя? Нет. Она посмотрела — и отвернулась. Иди верни бокал, найди Олега и поезжай домой, в тишину».

Но ноги не слушались. Они несли его вперед с упрямой настойчивостью. Его тело, обычно подчиненное железной воле, действовало на автономном режиме, ведомое тем самым прямым, изучающим взглядом, который все еще жгл его кожу, будто оставив невидимый отпечаток.

И вот он оказался перед ней. С близкого расстояния она казалась еще более нереальной. Серебряная маска была безупречно отполирована, и в ее кружевных прорезях он видел не глаза, а глубокую тень, из которой на него смотрели два темных пятна — спокойные и всевидящие. Шелк ее платья при движении дыхания издавал едва уловимый шелест, похожий на шорох крыльев ночной птицы. Он уловил ее аромат — не духи, а что-то легкое, почти неуловимое: холодный цветочный след, смешанный с запахом чистого тела. Что-то вроде пиона и свежего льна.

Они стояли друг перед другом в молчании, которое было громче всего вокруг. Кирилл понял, что не подготовил ни одной фразы. Все его коронные вступительные речи на переговорах — от вежливо-холодных до напористо-агрессивных — здесь рассыпались в прах. Он был просто мужчиной, подошедшим к женщине в клубе. И от этого он чувствовал себя удивительно молодым и неловким.

Она первой нарушила паузу. Не словами. Легким, почти незаметным движением она поставила бокал на маленький столик у колонны. Затем ее взгляд скользнул по его фигуре — от лица (он почувствовал, как под этим взглядом напряглись мышцы челюсти) до темного пиджака, застегнутого на все пуговицы, и обратно. Ее губы снова дрогнули в том же призрачном полунамеке на улыбку.

И она кивнула. Один раз, коротко, в сторону центра зала. Это было не приглашение. Это был вызов. «Справишься?» — словно говорил этот кивок.

Музыка сменилась на другую композицию. Ритм стал чуть медленнее, чувственнее, с протяжным, томным вокалом. Бас по-прежнему бил в пол, но теперь он был похож на сердцебиение огромного, темного существа.

Кирилл, не раздумывая больше, протянул руку. Не раскрытую ладонью вверх, в галантном жесте. Нет. Он протянул руку, согнутую в локте, предлагая не помощь, а союз. Жест был твердым, почти повелительным, каким он отдавал распоряжения. В последний момент он поймал себя и смягчил его, позволив пальцам расслабиться.

Она посмотрела на его руку, затем снова подняла глаза на его лицо. В ее взгляде мелькнуло что-то — оценка, любопытство, тень иронии. Затем она приняла его предложение. Ее пальцы легли на его ладонь и предплечье. Прикосновение было прохладным, легким, но не невесомым. В нем чувствовалась скрытая сила. Электрический разряд, быстрый и жгучий, прошел от точки контакта прямо в грудную клетку. Он сжал ее руку чуть сильнее, чем планировал, и повел ее на танцпол.

Оказаться с ней в гуще толпы было иным опытом. Теперь он не пробивался сквозь нее, а существовал внутри, сформировав вокруг них обоих невидимый кокон. Он поставил одну руку на ее талию, поверх скользкого шелка. Материал был тоньше и нежнее, чем казался издалека. Под ним он ощутил тепло тела и упругость мышц. Она не обняла его за шею, как делали бы другие. Ее свободная рука легла ему на плечо, чуть выше бицепса. Пальцы едва касались ткани его пиджака, но это легчайшее прикосновение было для него ярче любого объятия.

Они начали двигаться. Кирилл не был искусным танцором. Его движения были сдержанны, немного угловаты, подчиненные не столько музыке, сколько внутреннему ритму, который задавало ее близкое присутствие. Она же двигалась с потрясающей, интуитивной грацией. Ее тело отзывалось на каждый полутональный перелив музыки, каждый удар барабанов. Она не танцевала для него, она танцевала рядом с ним, и это было в тысячу раз соблазнительнее.

Расстояние между ними было правильным для публичного места, но каждый микрон этого пространства был насыщен напряжением. Ее дыхание, ровное и спокойное, иногда касалось его шеи, когда она чуть поворачивала голову. Запах пиона и льна смешивался с его собственным, более резким, древесно-пряным ароматом одеколона и волнением.

Он чувствовал каждую точку контакта: ее рука в его руке, его ладонь на ее талии, ее кончики пальцев на его плече. Они были островами стабильности в медленно вращающемся мире. Внезапный толчок со спины заставил его сделать шаг вперед, сократив и без того минимальную дистанцию. Его бедро на миг коснулось ее бедра через слой шелка. Она не отпрянула. Только слегка замерла, и он почувствовал, как под его ладонью напряглись мышцы ее спины. Это было не отторжение. Это была реакция — такая же мгновенная и животная, как и его собственная.

Он наклонил голову, его губы оказались в сантиметре от ее уха, скрытого гладью волос. Он должен был что-то сказать. Любое слово, чтобы разорвать это громовое молчание, которое грозило взорвать его изнутри.

— Вы часто приходите сюда… гулять по краю? — прозвучал его голос. Он был ниже, грубее, чем он ожидал, заглушаемый музыкой, но явно различимый для нее.

Она медленно отклонила голову назад, чтобы встретиться с ним взглядом. В прорезях маски он увидел блеск. Ирония. И что-то еще.

— А вы? — ее голос донесся до него. Он был не таким, каким он его себе представлял. Не высоким и звонким, а низким, немного хрипловатым, как дым после долгого молчания. В нем была та же усталая, насмешливая нотка, что и в ее полуулыбке. — Похоже, вы чувствуете себя здесь, как полярный медведь в джунглях. Потерянным, но… решительно настроенным.

Он не смог сдержать короткого, почти невежливого выдоха — смеси раздражения и признания правды.

— Меня затащил друг. С миссией «очеловечить».

— И как, процесс идет? — спросила она, и ее пальцы на его плече слегка сжали ткань. Мимо них пронеслась пара, и ее плечо снова прижалось к его груди. На этот раз она не отстранилась.

— Неожиданно, — честно признался он, глядя прямо в темные прорези маски. — Вы сбиваете все планы.

Она рассмеялась. Звук был тихим, приглушенным, но он почувствовал его вибрацию всем телом, как будто она смеялась где-то внутри него. Это был сбивающий с толку, волнующий звук.

— О, я мастер по сбою планов. Особенно у тех, кто слишком уверенно себя ими окружает.

— Это диагноз? — парировал он, и его собственная рука на ее талии невольно потянула ее чуть ближе на следующем повороте.

— Наблюдение, — поправила она. Ее голос стал еще тише, она наклонилась так близко, что ее губы почти коснулись его уха. Ее шепот обжег его, как пар. — Вы держитесь за свою неприступность, как за щит. Боитесь, что без него вас раскусят за пять минут и найдут внутри что-то… обыкновенное.

Его задело за живое. Не потому, что это было неправдой, а потому, что было правдой настолько личной, что ее не имел права знать никто, тем более незнакомка из клуба.

— А вы что, специалист по раскушиванию? — спросил он, и в его голосе зазвучала опасная жесткость.

— Смотря что скрывается под оболочкой, — она откинулась назад, чтобы снова взглянуть на него, и ее глаза в тени маски казались бездонными. — Иногда под маской из правил и галстуков прячется не серая масса, а… просто человек. Который забыл, как им быть.

Они кружились в медленном водовороте, и свет стробоскопов выхватывал их из темноты обрывками: его сжатые кулаки на ее спине, ее гордый изгиб шеи, серебряный блеск на ее лице. Каждый случайный толчок, каждое движение в такт теперь были предлогом для прикосновения. Его рука скользнула чуть выше на ее спине, его пальцы коснулись голой кожи там, где начинался вырез платья. Она вздрогнула, но не как от неожиданности, а как от удара током. Ее рука с его плеча переместилась, и ее ладонь легла ему на грудь, поверх сердца, будто проверяя его бешеный ритм.

— А вы не забыли? — выдохнул он, глядя на ее губы, такие близкие.

— Мы все что-то забываем, — прошептала она в ответ. Ее дыхание смешалось с его. — И что-то вспоминаем. Иногда в самые неподходящие моменты.

Она внезапно остановилась, хотя музыка еще играла. Ее рука медленно соскользнула с его груди. Она отступила на полшага, разрывая контакт. Воздух между ними снова стал ледяным и пустым.

— Кажется, я устала от этого танца, — сказала она, и ее голос снова стал отстраненным, тем, каким был в начале. Но в нем слышалось сожаление. Или предостережение.

Кирилл стоял, чувствуя, как ладонь, только что согретая ее телом, немеет от холода. Он хотел удержать ее, сказать что-то, что заставит ее остаться. Но слова застряли в горле. Он лишь кивнул, жестко, потеряв всю свою привычную уверенность.

Она повернулась, чтобы уйти, и в этот момент ее плечо снова, в последний раз, коснулось его руки. Прикосновение было мимолетным, но оно прожигало ткань рукава, как раскаленное железо. Затем она растворилась в толпе, направляясь не к выходу, а вглубь клуба, к лестнице, ведущей на более приватный уровень.

Кирилл остался стоять посреди танцпола, одинокий остров в море движущихся тел. Запах пиона и льна еще витал в воздухе, смешанный теперь с запахом ее волос и его собственного возбуждения. Его тело помнило каждую точку, где она его касалась. Его ухо горело от ее шепота. А в голове, вместо привычного списка дел на завтра, звучал один-единственный вопрос, настойчивый и безумный: «Кто ты?»

Теперь это был уже не просто интерес. Это была охота.

Глава 3

Она не оглянулась, чтобы проверить, идет ли он за ней. В ее движении была уверенность кошки, знающей, что ее рано или поздно последуют. Кирилл, отбросив последние сомнения (рациональный голос в голове теперь просто истошно вопил где-то на заднем плане), пошел следом.

Он видел, как черный шелк ее платья мелькнул у основания лестницы из темного дерева, ведущей на второй ярус. Здесь, у входа, стоял импозантный мужчина в идеальном смокинге и простой черной полумаске — не привратник, а скорее страж. Он оценивающе взглянул на Кирилла, на его деловой костюм, но, заметив, кого тот преследует, молча отступил в сторону, пропуская его. Этот немой жест красноречиво говорил: она здесь своя. Или, по крайней мере, ей здесь рады.

Поднявшись по лестнице, Кирилл попал в иной мир. Грохот танцпола остался внизу, превратившись в приглушенный, ритмичный гул, похожий на отдаленный прибой. Здесь царила полутьма, нарушаемая лишь светом настольных ламп под абажурами из темно-красного стекла, отбрасывавших на стены кроваво-багровые пятна. Воздух был прохладнее, пахло старым деревом, дорогим коньяком и табаком настоящих сигар, а не сигарет. Несколько глубоких диванов и кресел были расставлены так, чтобы создавать приватные уголки. В некоторых уже сидели пары и компании, разговоры велись негромко, почти заговорщически.

Она выбрала самый дальний угол, за тяжелой портьерой, почти полностью скрывавшей небольшой столик и два кресла из темной кожи. Когда Кирилл вошел вслед за ней за занавес, она уже сидела, откинувшись в кресле, ее силуэт растворялся в тенях. На столе перед ней стоял свежий бокал шампанского — видимо, ее заказ уже был известен.

— Присаживайтесь, полярный медведь, — ее голос прозвучал из темноты, все с той же легкой, утомленной иронией. — Вы заслужили передышку от джунглей.

Кирилл опустился в кресло напротив. Кожа прохладно приняла его спину. Он чувствовал себя одновременно на вершине мира и в ловушке. Этот уголок был идеален для откровений, но он ничего о ней не знал. Он снял пиджак, с облегчением почувствовав свободу движений, и бросил его на подлокотник. Под пиджаком оказалась простая серая рубашка, уже немного помятая.

— Вы, кажется, знаете правила этой игры лучше меня, — сказал он, глядя на смутные очертания ее лица в тени.

— Это не игра, — возразила она, и бокал в ее руке замер на пути ко рту. — Это просто… другая реальность. Где можно быть не тем, кем тебя назначили. Хотя бы на несколько часов.

— Вы назначали себя кем-то другим? — спросил он, ловя себя на том, что вглядывается в ее губы, пытаясь угадать выражение.

— Все мы это делаем. Каждый день. Просто здесь это оформлено… материально. — Она сделала глоток. Свет лампы упал на ее руку, на тонкие запястья и длинные пальцы без колец. — А вы? Кто вы здесь, Кирилл Андреевич? Кроме как полярного медведя в неволе.

Он вздрогнул. Он не представлялся.

— Вы знаете мое имя.

— Ваш друг у барной стойки кричал его достаточно громко, пытаясь уговорить вас остаться. Он очень экспрессивен.

Олег. Конечно.

— А ваше? — спросил он прямо.

— В этой реальности? — она парировала вопросом. — Пусть будет… Тенью. Или Серебром. Выбирайте, что вам ближе.

— Вы избегаете вопросов, — констатировал он, но без прежней жесткости. В его голосе прозвучало скорее уважение к мастерству.