- -
- 100%
- +
— Я задаю более интересные. Например, какая книга лежит у вас на прикроватном столике в данный момент?
Вопрос был так неожидан, так далек от всего, что он мог предположить, что он рассмеялся. Коротко, хрипло.
— Вы проверяете, есть ли у медведя кроме щита еще и библиотека?
— Проверяю глубину, — просто сказала она.
И он, к своему удивлению, ответил. Честно.
— «Сто лет одиночества» Маркеса. Перечитываю.
В темноте он уловил едва заметное движение ее головы — кивок одобрения.
— Хороший выбор для одинокого человека в толпе. Магический реализм как лекарство от излишнего рационализма. А вы верите, что Ремедиос Прекрасная могла вознестись на небо прямо во время глажки белья?
— Я верю, что в этом мире есть вещи, которые не поддаются ни логике, ни экономическим моделям, — сказал он, и слова вышли сами, без цензуры. — И что иногда белье, даже идеально выглаженное, не может удержать на земле то, что создано для полета.
Она замерла. Затем тихо рассмеялась, и этот смех был другим — теплым, без иронии.
— Отлично сказано. Почти поэтично. Вы меня удивляете.
— Взаимно, — пробормотал он. — Я не ожидал, что разговор в клубе зайдет так далеко от курсов акций и погоды.
— Акции — это скучно. Погода — банально. А вот путешествия? — она перевела разговор, словно перелистывая страницу. — Если бы у вас был неограниченный билет в одну точку мира, прямо сейчас, куда бы вы отправились?
Кирилл задумался. Его последние «путешествия» были деловыми поездками в Лондон и Цюрих, где он видел только аэропорты, отели и конференц-залы.
— Не знаю, — признался он с непривычной прямотой. — Возможно, в какое-нибудь забытое место в Норвегии, где нет сигнала и можно услышать, как тает ледник.
— Одиночество снова, — заметила она, но не осуждающе. — А я бы полетела в Японию. Не в Токио, а куда-нибудь на юг, в Окинаву. Чтобы увидеть океан, который на рассвете кажется сделанным из жидкого хрусталя и розового золота. И чтобы попробовать настоящий удун — лапшу, которую едят там веками, и от которой не толстеют, потому что она пропитана солнцем и солью ветра.
Он слушал, завороженный. Ее слова рисовали картины, яркие и чувственные. Она говорила не как турист, а как человек, чувствующий кожей души места.
— Вы были там?
— Нет, — она покачала головой, и серебряная маска блеснула в красном свете. — Но я прочитала об этом достаточно, чтобы мечтать было почти реально. А вы читали Мураками?
Так начался их разговор. Он длился, казалось, минуты, а пролетел, возможно, час. Они перескакивали с тем на тему, как по горячим камням через ручей. От японской литературы — к классическому джазу (она предпочитала Колтрейна, он — Майлза Дэвиса). От джаза — к абстрактной живописи (она говорила о цветовых полях Ротко с таким знанием, что он заподозрил в ней искусствоведа). Она цитировала на память стихи Цветаевой и Бродского, ее голос становился тише и выразительнее, когда она говорила о строках, которые «цепляли за живое».
Кирилл был поражен. Глубоко. В его мире люди говорили о конкретике. О цифрах, контрактах, стратегиях. Даже Олег, его лучший друг, в разговорах «по душам» редко выходил за рамки воспоминаний о студенчестве и обсуждения женщин. А эта женщина, эта тень в серебряной маске, мысленно парила на таких высотах, о которых он почти забыл. Ее ум был острым, как бритва, но без злобы. Ироничным, но не язвительным. Она не пыталась его переиграть или унизить, как это иногда бывало в интеллектуальных дуэлях. Она… делилась. Приоткрывала дверь в свой внутренний мир, и он был полон света, красок и неожиданных поворотов.
— Вы удивительный человек, — сказал он наконец, откидываясь в кресле. Он заказал себе коньяк, и теперь согревал бокал в ладонях. — Я не могу вас классифицировать.
— И не пытайтесь, — ее ответ был мягким, но твердым. — Я не товар для сортировки. И не проект для анализа.
— Что вы тогда? — спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная, почти мальчишеская жажда узнать.
Она помолчала, глядя куда-то поверх его головы, в темноту за портьерой.
— Я… человек, который очень устал от предсказуемости. Который ищет искру в обыденном. И иногда находит ее в странных местах. Вроде этого клуба. Или в разговоре с незнакомцем, который, кажется, забыл, как говорить не о бизнесе.
— Вы заставляете меня вспоминать, — признался он. Его защита, его «щит», о котором она говорила, теперь лежал где-то у его ног, бесполезный и забытый. Он чувствовал себя обнаженным, но по иронии судьбы, именно она оставалась скрытой. Маска все еще была на месте, загадочная и прекрасная.
— Это хорошо, — она повернула к нему лицо. Свет лампы упал прямо на серебряную плоскость, и он увидел в прорезях свои собственные отражения — два крошечных, искаженных Кирилла, пойманных в ее мире. — Значит, миссия вашего друга отчасти удалась.
— Он не имел в виду ничего подобного, — Кирилл покачал головой. — Он имел в виду… более примитивные формы «очеловечивания».
— А это разве не она? — она спросила просто. — Быть уязвимым. Допускать, чтобы кто-то видел твои интересы, твои сомнения… частичку твоей души, не прикрытую титулами и отчетами?
Он не нашелся, что ответить. Она снова поставила его в тупик. В лучшем смысле этого слова.
Она взглянула на тонкие часы на его запястье, которые он неосознанно выставил на свет, поправляя рукав.
— Уже поздно. А завтра… у всех нас есть свои «завтра», полные обязанностей и масок попроще.
Она поднялась. Ее движение было плавным, но окончательным. Кирилл вскочил, не желая, чтобы это заканчивалось.
— Я могу… мы можем… — он споткнулся о слова. «Я могу тебя проводить? Увидеть твое лицо? Узнать твое настоящее имя?»
— Нет, — она сказала мягко, но так, что не оставалось пространства для спора. — Эта реальность заканчивается здесь, у этой портьеры. За ней — лестница вниз, в общий зал, а потом — выход в обычный мир. Туда, где мы, возможно, даже никогда не встретимся.
— Это жестоко, — вырвалось у него, и он сам удивился этой вспышке эмоций.
— Это необходимо, — поправила она. Она стояла совсем близко, и он снова почувствовал ее запах, смешанный теперь с ароматом коньяка и старой кожи кресел. — Иногда одна совершенная ночь, один идеальный разговор — это все, что нам дано. И попытка протянуть это во времени… может все испортить.
Она протянула руку. Не для рукопожатия. Она легонько коснулась кончиками пальцев его руки, лежавшей на спинке кресла. Прикосновение было прощальным и в то же время запечатывающим что-то навсегда.
— Спасибо, Кирилл Андреевич. За то, что были настоящим. Хотя бы ненадолго.
И затем она повернулась и вышла из-за портьеры, растворившись в полутьме VIP-зоны, не оглянувшись ни разу.
Кирилл остался один. Тишина вокруг была теперь оглушительной. На столе стояли два пустых бокала — от шампанья и коньяка. В воздухе витал ее аромат и призрак ее слов. Он опустился обратно в кресло, чувствуя странную опустошенность и одновременно — невероятную полноту. Он только что пережил один из самых ярких разговоров в своей жизни… с призраком. С женщиной, чьего лица он так и не увидел. Чьего имени не узнал.
Он сжал кулаки, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под грудью профессионального циника и контролера, зародилось что-то новое. Не просто вожделение. Не просто любопытство. Что-то более опасное и неконтролируемое. Что-то вроде тоски. И решимости.
Она думала, что это конец. Идеальная капсула времени. Но для Кирилла Морозова это было только начало. Он не мог позволить этому остаться просто «идеальной ночью». Он должен был найти ее. В реальном мире. Без масок.
Он потянулся к своему пиджаку и достал из внутреннего кармана телефон. Экран осветил его решительное, жесткое лицо. Он набрал номер частного детектива, с которым иногда работал по бизнесу, но положил трубку, не дождавшись гудка. Нет. Сначала Олег. Владелец клуба. Камеры. Есть следы, их нужно идти.
Он встал, надел пиджак, почувствовав его невыносимую тяжесть и тесноту — словно он снова облачился в броню, которую только что сбросил. Но внутри уже горел огонь, для которого не было предусмотрено пожаротушения.
Глава 4
Тишина после ее ухода была не просто отсутствием звука. Это была плотная, вязкая субстанция, заполнившая пространство за портьерой. Она давила на барабанные перепонки, контрастируя с приглушенным гулом зала внизу, который теперь казался отсветом другого, примитивного мира. Кирилл сидел в кресле, пальцы все еще сжимали теплый бокал, но коньяк в нем уже не согревал, а лишь напоминал о неловкости жеста — пить в одиночестве после такого разговора.
Ее слова висели в воздухе: «Иногда одна совершенная ночь... это все, что нам дано». Они звучали как приговор. Красивый, поэтичный, но бескомпромиссный.
«Нет, — прорвалось у него внутри, глухо и яростно. — Не согласен».
Это был не просто протест желания. Это был вызов всей его натуре, всему его существованию, построенному на принципе: если что-то ценно, это нужно взять под контроль, структурировать, присвоить. Ее философия мимолетного совершенства была для него анархией. Прекрасной, завораживающей, но неприемлемой.
Он вскочил, отшвырнув пиджак, который снова пытался надеть. Тяжелая портьера колыхнулась от его резкого движения. Он должен был ее догнать. Сейчас же. Пока ее след не растворился в клубном хаосе, пока она не исчезла в ночи, превратившись в воспоминание.
Выскочив из-за занавеса, он окинул взглядом полутемную VIP-зону. Несколько пар в дальних уголках, смутные силуэты. Ее нигде не было. Адреналин, горький и острый, ударил в кровь. Он почти побежал к лестнице, сбегая вниз, не обращая внимания на удивленный взгляд стража у входа.
Танцпол встретил его новой, еще более агрессивной волной звука и тел. Свет стробоскопов резал глаза после уютного полумрака. Он крутился на месте, отчаянно вглядываясь в мельтешение лиц, закрытых масками. Черные платья, серебряные аксессуары — везде. Она исчезла.
«Выход. Она сказала про выход», — пронеслось в голове.
Он пробивался к главному выходу, грубо расталкивая людей, вызывая возмущенные возгласы. Его сердце колотилось с частотой бас-бочки. Каждый потерянный момент казался катастрофой.
И тогда он увидел ее. Не у выхода, а в узком коридоре, ведущем, судя по всему, в служебные помещения или к запасному выходу. Она стояла, прислонившись к стене, освещенная лишь аварийным зеленоватым светом таблички «EXIT». Ее голова была склонена, одна рука прижимала ко лбу пальцы, как будто она пыталась стереть головную боль или слишком сильную эмоцию. Это была поза усталости, даже слабости — то, чего он не видел в ней за все время.
Он замер в нескольких шагах, вне ее поля зрения, наблюдая. Ее совершенная, отстраненная маска на миг дала трещину, и в этом было что-то невероятно интимное и хрупкое. Затем она выпрямилась, глубоко вздохнула и снова стала той самой «Серебряной Тенью» — прямой, гордой, недосягаемой.
Именно в этот момент он шагнул вперед.
— Подождите.
Она вздрогнула и резко обернулась. В зеленоватом свете ее маска выглядела призрачной, почти зловещей, но глаза в прорезях вспыхнули — не страхом, а ярким, живым удивлением, смешанным с досадой.
— Вы?.. Я думала, все сказано.
— Не все, — его голос прозвучал хрипло от быстрого бега и напряжения. Он приблизился, нарушая дистанцию, и она не отступила, только подняла подбородок в знакомом жесте вызова. — Вы не можете просто... бросить это в воздух, как фейерверк, и ждать, пока оно погаснет.
— Почему нет? — ее ответ был тихим, но твердым. — Так даже красивее. Без послевкусия разочарования.
— А если я не хочу красоты? — Он стоял теперь так близко, что снова чувствовал ее запах — пион, лен, и теперь еще что-то, похожее на ночную прохладу, принесенную с улицы. — А если я хочу послевкусия? Какого угодно. Горького, сладкого, неважно. Но реального.
Она смотрела на него, и в ее взгляде шла борьба. То самое «что-то», что он заметил в коридоре — усталость, сожаление, жажда — боролось с железной волей к контролю.
— Это ошибка, — прошептала она, но в ее голосе не было убежденности.
— Тогда пусть, — выдохнул он, и его руки сами потянулись к ней, не спрашивая разрешения.
Он коснулся ее плеч. Шелк под его пальцами был прохладным и скользким, но тело под ним — горячим, живым, напряженным как струна. Она замерла, не сопротивляясь, но и не откликаясь. Ее взгляд, прикованный к его лицу, был полон внутренней бури.
— Снимите маску, — попросил он, и его голос прозвучал почти как мольба. — Хочу видеть, с кем разговариваю. Кого хочу...
Она медленно покачала головой.
— Нет. Это часть условий. Часть этой... капсулы.
— Тогда я приму условия, — сказал он, и его пальцы скользнули с ее плеч вдоль шеи, к основанию черепа, к небрежному пучку волос. Он чувствовал, как мелкая дрожь пробежала по ее телу под его ладонями.
Мир сузился до этой точки в зеленоватом полумраке грязного коридора. Исчез гул музыки, запах дыма и пота, само пространство клуба. Остались только ощущения, нахлынувшие с такой силой, что перехватило дыхание.
1. Вкус. Когда его губы нашли ее, он ожидал горечи, протеста. Но ее губы были мягкими, податливыми, и на них был едва уловимый, тонкий вкус. Не помады — она не пользовалась ею. Скорее, вкус дорогого бальзама для губ с оттенком ванили и чего-то терпкого, вроде черной смородины. Сладковатый, холодящий, уникальный. Этот вкус мгновенно врезался в память, став меткой, химической подписью.
2. Запах. Вблизи ее аромат раскрылся новыми нотами. Тот же пион и лен, но теперь, когда его лицо было погружено в пространство у ее шеи и щеки, он уловил теплые, глубокие оттенки кожи — чистую, почти молочную ноту, смешанную с легкой солоноватостью волнения. И шелк. Запах дорогого, нового шелка, который пахнет не магазином, а чем-то древним и роскошным, вроде сандалового дерева.
3. Звук. Ее тихий, прерывивый вздох, когда он углубил поцелуй. Не стон, а скорее звук капитуляции, обрыва внутренних запретов. И его собственное сердцебиение, громкое, как барабаны в ушах.
4. Осязание. Шелк ее платья под его пальцами, скользящий и сопротивляющийся одновременно. Тепло ее тела сквозь него. Ее волосы, шелковистые и плотные, когда его пальцы впились в пучок, пытаясь притянуть ее еще ближе. Ее спина под его ладонью, гибкая и сильная, мелкие позвонки, которые он чувствовал через ткань. И ее руки — они сначала повисли в воздухе, а затем поднялись и впились пальцами в ткань его рубашки на груди, цепко, будто она тонула, а он был единственной опорой.
Поцелуй не был нежным. Он был голодным, требовательным, полным того самого «желания послевкусия», о котором он говорил. Это была попытка вобрать в себя всю ее загадку, всю ту интеллектуальную и эмоциональную бурю, что она в нем вызвала, перевести ее на язык плоти. Это была битва и слияние одновременно.
Она ответила ему. Сначала осторожно, почти испытующе. Затем с той же яростью, которая сквозила в ее ироничных репликах. Ее зубы слегка прикусили его нижнюю губу, вызывая короткую, острую боль, смешанную с наслаждением. Ее язык встретился с его, и это было как продолжение их диалога — теперь на примитивном, древнем наречии.
Время потеряло смысл. Они могли простоять так минуту или десять. Зеленоватый свет аварийной лампы мерцал, отбрасывая их сцепленные тени на бетонную стену.
Именно она прервала это. Не резко, а медленно, отрываясь от его губ миллиметр за миллиметром, как будто преодолевая силу гравитации. Ее дыхание было сбившимся, горячим на его коже. Его руки не хотели отпускать, но она положила свои ладони ему на грудь, создавая барьер.
— Довольно, — прошептала она, и ее голос дрожал. — Этого... уже слишком много для одной ночи.
— Не бывает «слишком», — возразил он, его лоб прикоснулся к ее лбу поверх холодного металла маски. Он чувствовал исходящее от нее тепло. — Только «мало».
— Для вас, может быть, — она покачала головой и отстранилась окончательно, выскользнув из его объятий с той же грацией, что и на танцполе. Ее пальцы нервно поправили сбившийся пучок волос. Шелк платья шелестел, как вздох. — Мне нужно идти.
— Имя, — потребовал он, шагнув вперед, но она подняла руку, останавливая его. В этом жесте была непререкаемая властность.
— Нет. Только это. Только поцелуй. Как последняя глава нашей книги. Закройте ее и поставьте на полку. Пусть будет прекрасной.
— Я не умею закрывать книги, — сказал он с горькой прямотой. — Я их анализирую, перечитываю, ищу скрытые смыслы.
— Тогда ищите, — бросила она через плечо, уже поворачиваясь к запасному выходу. Ее силуэт в свете «EXIT» казался ирреальным. — Но не во мне.
И она нажала на металлическую ручку двери. Холодный ночной воздух ворвался в коридор, закрутил подол ее платья. Она шагнула в темноту, не оглядываясь. Дверь с мягким шипением гидравлики захлопнулась за ней.
Кирилл остался один в зеленоватом полумраке. На его губах горел отпечаток ее вкуса — ваниль, черная смородина, что-то невыразимо ее. Его пальцы помнили текстуру шелка и теплоту ее тела. В ушах стоял звон от внезапной тишины, нарушаемый лишь далеким битом.
Он поднес пальцы к собственным губам, как бы проверяя реальность случившегося. Да, это было. Это было настолько интенсивно, что стерло все предыдущие впечатления вечера. Танец, разговор — все стало прелюдией к этим нескольким минутам в грязном коридоре у запасного выхода.
Она ушла. Не оставив имени, не показав лица. Но оставив на нем клеймо. Невидимое, но жгучее.
Он медленно разжал кулак, который неосознанно сжал. И понял, что отныне у него есть новая, самая важная и самая безумная цель в жизни. Он найдет эту женщину. Он узнает ее имя. Он увидит ее лицо.
И тогда он закроет эту книгу. Или откроет новую. Но это будет решать уже он.
С этими мыслями, с вкусом ее на губах и огнем одержимости в крови, Кирилл Морозов повернулся и пошел обратно в грохочущее сердце клуба, чтобы найти Олега и начать охоту. Первый этап ночи, полный неожиданностей и откровений, закончился. Начинался второй — упорный, рациональный и безжалостный поиск призрака, который только что обжег его душу.
Глава 5
Солнце, пробивавшееся сквозь панорамное окно пентхауса, было безжалостным хирургом. Оно резало длинными, пыльными лучами, выхватывая из полумрака комнаты детали: строгие линии современной мебели, идеальную поверхность полированного паркета, бар с коллекционным виски, похожий на музейную витрину. Обычно Кирилл любил это утро — время тишины, планов, ощущения контроля над начинающимся днем.
Сегодня утро было пыткой.
Он лежал на широкой кровати, не раздеваясь, поверх шелкового покрывала. Все еще в той же серой рубашке, помятой и пропахшей теперь смесью клубного дыма, его одеколона и… ее. Того едва уловимого шлейфа пиона и льна, что застрял в волокнах ткани где-то у ворота, где ее пальцы впивались в него. Рукава были закатаны до локтей, галстук валялся где-то на полу вместе с пиджаком.
Он не спал. Не мог. Его сознание, обычно кристально ясное по утрам, было похоже на разбитый калейдоскоп. Осколки вчерашнего вечера врезались в мозг снова и снова, не складываясь в картину, а лишь раня:
Темные озера глаз за серебряной решеткой.
Шелест шелка при повороте.
«Вы держитесь за свою неприятность, как за щит…»
Зеленоватый свет на бетонной стене.
Вкус. Ваниль. Смородина. Жизнь.
И поцелуй. Не как целостное воспоминание, а как серия шокирующих физиологических ударов, которые он чувствовал до сих пор. Его губы горели — не воспалением, а памятью о давлении, о текстуре ее губ. Кончик языка искал на небе тот самый терпковатый оттенок, который она оставила. Ладони, лежащие на одеяле, помнили точный изгиб ее талии, тепло кожи у основания шеи. В груди была странная, ноющая пустота, как будто кто-то вынул оттуда привычный, холодный камень самоконтроля, и теперь там гулял ветер.
Это было хуже похмелья. Это был абстинентный синдром от реальности, от той дозы чистой, неразбавленной жизни, которую он получил вчера. И его организм, отравленный годами рутины, теперь требовал новую дозу. Требовал ее.
Он сел на кровати, провел руками по лицу, ощущая щетину. В зеркале напротив отразился мужчина с запавшими, горящими глазами и жестко сжатым ртом. Не успешный сорокалетний бизнесмен. А кто-то другой. Охотник. Или раненый зверь.
Звонок телефона разрезал тишину, заставив его вздрогнуть. На экране — «Олег». Кирилл схватил трубку, его пальцы сжали пластик так, что хрустнуло.
— Ну что, начальник, как пережил возвращение в мир смертных? — раздался жизнерадостный, слегка хриплый от недосыпа голос. — Я тебя вчера потом искал, смылся куда-то! Нашел, значит, приключений?
Голос Олега был как наждак по нервам. Кирилл закрыл глаза, пытаясь собраться.
— Олег. Ты знаешь владельца «Маски».
На другом конце провода повисла короткая пауза.
— Приветствия пропустим, ясно. Да, знаю. Артем. Старый знакомый. А что?
— Мне нужна встреча с ним. Сегодня. Сейчас.
— Стой, стой. С какой радости? Тебе клуб не понравился? Хочешь жаловаться на музыку? — в голосе Олега зазвучала настороженность.
— Не клуб, — Кирилл говорил сквозь зубы, контролируя каждый слог, чтобы не сорваться на крик. — Вчера. Там была женщина. В серебряной маске, черное шелковое платье. Я должен ее найти.
Пауза на этот раз была длиннее и красноречивее.
— Охренеть, — тихо, почти с уважением произнес Олег. — Так вот куда ты смылся. Ну, брат, поздравляю, приобщился. Но, Кир, это же карнавал. Там все в масках. Это, понимаешь, такой концепт. Утром ты просыпаешься, и это как сон...
— Это не сон, — перебил его Кирилл, и в его голосе прозвучала такая сталь, что Олег замолчал. — И это не «просто женщина». Я должен ее найти. Мне нужны камеры. Списки гостей. Все, что есть.
— Ты слышишь себя? — голос Олега стал серьезным, без тени шутки. — Ты требуешь нарушить приватность заведения высшего уровня. Ты хочешь, чтобы Артем, который, между прочим, серьезный человек, выложил тебе данные гостя? Ты в своем уме? Что она там, кошелек с твоими черновиками контрактов стащила?
Кирилл встал и начал метаться по комнате. Его тень, длинная и угловатая, мелькала на стенах.
— Это важнее любого контракта.
— Важнее? — Олег засмеялся, но смех был нервным. — Кир, ты не спал? Ты вчера что, кроме виски, еще чего употребил? Очнись! Ты Кирилл Морозов. У тебя компания, сделка с Алферовым через неделю, двадцать проектов на столе! А ты мне тут про какую-то девку из клуба, которую увидел один раз!
Слово «девка» вонзилось в Кирилл, как нож. Оно оскорбляло, унижало ее, сводило всю сложность, весь блеск, всю боль вчерашнего к пошлой интрижке.
— Не смей так ее называть, — прорычал он в трубку так тихо и опасно, что Олег снова замолчал. — Ты ее не видел. Ты с ней не говорил. Ты... ничего не понимаешь. Это не «девка». Это...
Он запнулся, пытаясь найти слова, способные передать Олегу, что произошло. Но как передать откровение? Как объяснить слепому, что такое цвет?
— Это то, чего не было. Никогда. И теперь это есть. И я не могу просто сделать вид, что этого нет. Я не могу.
В его голосе, всегда таком уверенном, прозвучала хриплая, незнакомая нота. Почти отчаяние. Олег услышал ее. И его тон сменился.
— Слушай, дружище... — он заговорил мягче, как говорят с ребенком или с сумасшедшим. — Я тебя понимаю. Ну, в общих чертах. Баба обалденная, химия, все дела. Но это было вчера. Ночь. Маски. Это как красивая сказка. Не тащи ее в дневной свет, она рассыплется. Займись лучше делом, отвлекись. К вечеру забудешь.
«Забудешь». Это слово было самым страшным. Кирилл с ужасом осознал, что боится именно этого. Что яркость ощущений потускнеет. Что вкус на губах выветрится. Что она превратится в красивый, но размытый эпизод. И это было невыносимо. Это было хуже, чем никогда ее не найти.
— Я не забуду, — сказал он с ледяной, неопровержимой уверенностью. — И я не прошу тебя понять. Я прошу помочь. Как друг. Не как бизнес-партнер. Позвони Артему. Договорись о встрече. Любой ценой.