- -
- 100%
- +
— Кто я? — спросила я у снега.
Снег не ответил.
Я легла на койку, свернулась калачиком, чувствуя, как больничная простыня холодит щеки. Глаза закрылись сами собой.
В темноте под веками кто-то ждал.
Высокий. Светлый. С глазами, которые горели алым — как угли, как кровь, как обещание боли.
— Киану, — прошептала я, сама не зная, откуда взялось это имя.
Тьма сжалась — и я провалилась в сон без снов.
Тени прошлого
---
Лаборатория утонула в полумраке.
Только экраны мониторов мерцали голубоватым светом, отражаясь от стеклянных колб и хромированных поверхностей. Воздух пах озоном, стерильностью и чем-то сладковатым — кровью. Его кровью.Моей кровью.
Кевин стоял у криокамеры, в которой два года покоилось мое тело.
Белое. Неподвижное. Мертвое.
Он проводил пальцами по холодному стеклу — медленно, почти нежно, будто гладил мое лицо через прозрачную преграду. Его пальцы были длинными, холеными — руки аристократа, который никогда не знал тяжелого труда. Но сейчас они дрожали.
— Она ушла, — голос Аманды Стоун прозвучал из угла лаборатории.
Ученая стояла у стойки с пробирками, в белом халате, накинутом поверх темного платья. Ее светлые волосы были стянуты в тугой пучок, ни единой выбившейся пряди — как и ее жизнь, всё по полочкам, всё под контролем. Только глаза — слишком яркие, слишком живые для человека, который провел последние два года, воскрешая мертвых.
— Я знаю, — Кевин не обернулся.
— Вампиры прочесали лес. Они вышли на трассу. Следы ведут к фургону.
— Чей фургон?
— Пока не установили. Но запахи зафиксировали. Четверо. Двое мужчин, две женщины. Один из них — целитель. Пахнет антисептиками и кровью. Хирург.
Кевин наконец повернулся.
Он изменился за эти два года.
Раньше его светлые волосы падали почти на плечи — длинные, почти женственные, он носил их с вызывающей небрежностью, перетягивая кожаным шнурком. Теперь — короткая стрижка. Волосы чуть длиннее, чем у солдата, но уже не спадают на лоб, открывая высокий чистый лоб и острые скулы. Это делало его моложе. И опаснее.
На нем любимый костюм-тройка — темно-синий, почти черный, с тонкой белой полоской, которую видно только под определенным светом. Пиджак сидит идеально — ни складки, ни лишнего миллиметра ткани. Жилет обтягивает широкую грудь, под ним — белоснежная рубашка с запонками из черного оникса. В нагрудном кармане — алая роза.
Живая.
Ее лепестки еще блестели от капель воды, которые осел на них в холодильнике. Кевин менял розу каждое утро — свежую, только что срезанную в своей оранжерее. Он прикалывал ее к лацкану пиджака с той же тщательностью, с какой древние цари надевали короны.
Брюки отглажены до остроты — линия как лезвие. Туфли ручной работы из черной кожи начищены до зеркального блеска — в них можно смотреться, как в воду.
Серые глаза, глубокие, как омуты — смотрели на Аманду без выражения. Но внутри них — там, где человеческий глаз не видит — тлел огонь.
— Она жива? — спросил Кевин.
— Да. Полностью. Физически здорова. Памяти нет.
— Память вернется, — он сказал это так, будто речь шла о погоде. — Кровь Киану в ней. Рано или поздно она вспомнит.
Аманда сделала шаг вперед, и свет упал на ее лицо — бледное, с резкими чертами, с тонкими губами, которые редко улыбались. Она была красива той холодной красотой, которая отпугивает, а не привлекает.
— Вы хотите, чтобы я продолжила исследования?
— Да. — Кевин подошел к другой криокамере.
Внутри — он.
Киану.
Белые волосы разметались по подушке — такие же пепельные, как у меня сейчас. Лицо спокойное, почти счастливое — будто он не умер, а уснул, увидев хороший сон. На правой руке — те самые татуировки. Переплетенные руны. Теперь такие же — на моей руке.
Кевин смотрел на брата долго. Молча.
— Он отдал часть себя, — сказал он тихо. — Эти татуировки... они были его меткой. Его сущностью. Он вплел их в нее, когда... когда она воскресала. Неосознанно. Или осознанно — кто знает.
— Без его крови воскрешение было бы невозможно, — кивнула Аманда. — Элайджа гений. Я гений. Но даже мы не смогли бы сделать это без того, что он вложил в нее.
Кевин улыбнулся — впервые за два года.
Улыбка у него была странная — не теплая, не холодная, а какая-то... потерянная. Будто он забыл, как это делается, и теперь учился заново.
— Аманда Стоун, — произнес он, растягивая слоги. — Элайджа Кроу. Вы — гении в сфере... как это называется?
— Нанки, — подсказала она. — Нанотехнологии. Регенеративная медицина. Но ваша кровь... ваша биология... это не наука, Кевин. Это магия. Чистая, древняя магия.
— Не важно, — он отмахнулся. — Главное — результат.Он повернулся к криокамере с Киану — последний раз перед уходом.
— Теперь нужна ее кровь, — сказал он. — Чтобы воскресить его. Кровь Миранды. Та, что течет в ней сейчас — с его меткой, с его сущностью. Она — ключ.
— Если она не вспомнит...
— Вспомнит, — перебил Кевин. — Я заставлю.
Он вышел из лаборатории, и его шаги затихли в коридоре.
Аманда осталась одна. Посмотрела на Киану — на его лицо, на белые волосы, на татуировки.
— Ты бы улыбнулся сейчас, — сказала она ему. — Сказал бы что-нибудь дурацкое. Разрядил обстановку. Ты всегда умел это делать.
Киану молчал.
— Светловолосый болван, — добавила она тихо. — С серыми глазами, в которых эти дурацкие золотые искорки. Гибрид. Полуоборотень, полувампир. И самый живой из всех мертвецов, которых я видела.
Она положила руку на стекло.
— Просыпайся, Киану. Твоя девочка вернулась.
---
Лес стонал.
Ветки трещали под ногами вампиров — десятки теней скользили между соснами, обнюхивая снег, землю, воздух. Их глаза горели в темноте красным, как угли в костре.
— След ведет на трассу, — доложил один из них — высокий, с длинными черными волосами, стянутыми в хвост. — Запах бензина, кожи, табака. Четверо — двое мужчин, две женщина.
— Кто-то из них знакомый? — спросил Кевин, не глядя на докладчика.
— Нет, господин. Целитель. Пахнет больницей.
— Хирург? — Кевин усмехнулся. — Интересно.
— Прикажете выследить?— Нет. — Кевин поднял руку — и все вампиры замерли, как по команде. — Пока не нужно. Пусть она думает, что сбежала. Пусть поживет... эту жизнь. Которую мы у нее отобрали.
— Но господин...
— Я сказал — нет.
Ищейки исчезли в темноте — бесшумно, как призраки.
Кевин остался один.
Он смотрел на трассу — туда, где снег уже почти замел следы фургона. Поднял воротник пальто — черного, длинного, почти до пят. Роза на лацкане алела, как капля крови.
— Миранда, — произнес он ее имя так тихо, что даже ветер не услышал.И исчез.
---
Маркус не спал уже третьи сутки.Он сидел на корточках у костра — в лесу, в глуши, где никто не найдет. Волосы спутались, отросли и теперь падали на лицо темными, жесткими прядями. Борода — седая, хотя ему было чуть больше тысячи лет — покрывала нижнюю половину лица.
Он выглядел как дикарь. Как зверь, который потерял стаю.
Рубашка — грязная, в пятнах крови. Не его. Тех, кто попадался на пути — оборотней, ведьм, вампиров из вражеских кланов. Он бросался в драку без разбора, без плана, без желания победить.
Он хотел проиграть.
Он хотел, чтобы кто-то сильный нашел его — охотники, совет старейшин, кто угодно — и вырвал его сердце.
Как он вырвал мое.
Маркус смотрел на огонь, и в отблесках пламени его лицо казалось маской — застывшей, пустой. Но внутри — там, где когда-то билась любовь, теперь зияла дыра.
— Мария, — прошептал он, и имя обожгло губы, как кислота.
Он все понял.
Понял, когда увидел ее улыбку — ту, которую она не смогла скрыть в момент, когда его рука вошла в мою грудь. Ту, которая растянула ее губы, когда я падала, истекая кровью, с его именем на губах.
Не его. Киану.
Я звала Киану.
Мария улыбалась. Потому что ее мать — Моргана — наконец отомстила. Отомстила за мужа, за отца, за ту жизнь, которую у нее отнял Александр Донариус — их отец. Отец Кевина, Маркуса и Киану.
А я была лишь орудием. Ножом в руках Морганы. Кровью на ее клинке.
Маркус закрыл глаза.
— Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости меня, Миранда.
Он не знал, что я жива.
Никто не сказал ему, что мое тело лаборатории.И когда я воскресла, Кевин боялся — боялся, что Маркус, узнав, что я воскресла, придет и... что? Закончит начатое? Или бросится к моим ногам, умоляя о прощении?
Кевин не знал. И потому молчал.
А Маркус страдал. Два года. Днем и ночью.
Он ходил по лесам, как призрак. Нападал на врагов, но никогда не убивал до конца — оставлял их в полуживом состоянии, чтобы они привели подкрепление, чтобы кто-то наконец прикончил его.
Никто не приходил.
Он был слишком силен для них. Слишком страшен. Легенда, о которой рассказывали шепотом — тысячелетний вампир, который сошел с ума и ищет смерти.
Но смерть не приходила.
Смерть боялась его.
---
— Вы не можете здесь спать, мисс.
Лидия открыла глаза.Она сидела на пластиковом стуле в коридоре госпиталя, поджав под себя ноги. Шапка с помпоном съехала набок, очки сползли почти до кончика носа. Во рту пересохло, шея затекла.
— Я... — она моргнула, пытаясь понять, где находится.
— Лидия, — голос Демиана прозвучал откуда-то сверху. — Я говорил тебе идти в комнату ожидания. Там диван.
— Я не хотела оставлять ее одну, — Лидия потерла глаза. — Как она?
— Спит. Медсестра сказала, что температура пришла в норму. Завтра утром невролог ее посмотрит.
— Анализы?— Капельницу поставили с физраствором и витаминами. Обморожения нет — чудо, учитывая, что она босиком по снегу шла. Признаков травмы головы тоже нет.
— И что это значит?
Демиан сел рядом. Стул жалобно скрипнул под его весом.
— Это значит, что амнезия — психогенная. Органических повреждений нет. Ее мозг... просто заблокировал воспоминания. Как защитный механизм.
— То есть она сама не хочет помнить?
— Или не готова.
Лидия замолчала. В коридоре было тихо — только где-то далеко, за несколькими дверями, пикал монитор, и слышались приглушенные голоса ночной смены.
— Томас звонил, — сказала она. — Они в отеле. Спросил, как у нас дела.
— И что ты сказала?
— Правду. Что она спит, что ты договорился с неврологом, что мы остаемся до утра.
— Он волнуется?
— Очень, — Лидия посмотрела на Демиана. — Он рассказал мне кое-что. Пока ты разговаривал с доктором.
— Что именно?
— Прошлое. Общее. С ней.
Демиан не спросил — что именно. Не его история, не его тайна.— Он любит ее до сих пор? — спросил он только.
Лидия долго молчала.
— Не знаю, — ответила наконец. — Может быть. Но не так, как она думает. Не романтически. А... как вину. Многолетнюю, тяжелую вину, которую он носит в себе и не может сбросить.
— Ты не боишься?
— Чего?
— Что он выберет ее. Если она вспомнит.
Лидия улыбнулась — той самой улыбкой с ямочками на щеках, но в глазах была грусть.
— Нельзя выбрать то, что никогда не было твоим, — сказала она. — Я люблю Томаса. Но я знаю — часть его сердца всегда принадлежала ей. И не потому, что он хочет быть с ней. А потому, что он не может простить себе то, что сделал.
— И что же он сделал?
Лидия покачала головой.
— Это не мне рассказывать.
Они замолчали. Свет в коридоре мигнул — дежурная лампа перешла в эконом-режим. Где-то за окном все еще падал снег.
Никто не заметил тени.
Она скользнула по коридору бесшумно, быстрее, чем глаз мог уловить. Мимо поста медсестер — та как раз отвернулась, чтобы налить себе кофе. Мимо палаты с пожилым мужчиной, который спал с открытым ртом. Мимо двери, за которой кто-то тихо стонал во сне.
Остановилась у палаты номер двенадцать.
Кевин возник из темноты, как призрак — бесшумный, плавный, опасный. Его костюм не помялся, туфли не скрипнули. Роза на лацкане алела, как маяк в полумраке больничного коридора.
Он не вошел — просочился.
Дверь открылась и закрылась без звука — будто и не открывалась вовсе.
Палата.
Белые стены. Белый потолок. Окно, за которым снег. И койка, на которой свернулась она.
Миранда.
Кевин замер у двери.
Он видел ее мертвой два года. Видел белое лицо, закрытые глаза, неподвижную грудь. Видел, как Аманда вживляет в ее тело нанороботов, как Элайджа капает в вену кровь Киану, как запускается сердце — сначала слабо, с перебоями, потом ровно, сильно, как у живого человека.
Он присутствовал при воскрешении,точнее при попытках воскресить.
Но сейчас — сейчас она была живой.
Ее грудь поднималась и опускалась — медленно, глубоко. Ресницы дрожали — ей снилось что-то. Губы шевелились — она произносила слова, которые он не мог разобрать.
На ее правой руке — татуировки. Те самые. Его брата.
Кевин подошел к койке.
В руке он держал розы — три алых бутона, перевязанных черной лентой. Он взял их из своей оранжереи за час до этого — свежие, пахнущие утром и землей. Амандa сказала — роза символизирует тайну. И молчание.
Он положил цветы на тумбочку.
— Миранда, — прошептал он.
Она не проснулась.
Кевин сел на край койки — осторожно, чтобы не разбудить. Кровать скрипнула под его весом, но она спала — слишком глубоко, слишком беззащитно.
Наклонился.
Почувствовал ее запах — тот самый, который сводил его с ума в первые дни. Кровь охотника. Кровь, которая позволяла вампирам не гореть на солнце. Кровь, которая притягивала его как наркотик.
Ее губы были приоткрыты — розовые, чуть потрескавшиеся от холода и обезвоживания.
Кевин закрыл глаза.
И поцеловал ее.
Легко. Почти невесомо. Губы коснулись губ — на секунду, на миг, на выдох.
Она не проснулась.
Он отстранился — ме-едленно, будто отрывал себя от нее силой. Его карие глаза были закрыты — из-под ресниц выкатилась слеза. Одна. Прозрачная, соленая, человеческая.
— Отдыхай, Миранда, — сказал он шепотом. — Поживи пока этой жизнью. Которую мы у тебя отобрали.
Он встал. Посмотрел на нее — на белые волосы, разметавшиеся по подушке, на худые плечи, на сжатые в кулак пальцы.
— Когда вспомнишь — приходи, — добавил он. — Киану ждет тебя.
Пауза.
— И я тоже буду ждать.
Он исчез так же бесшумно, как и появился — тень, скользнувшая в ночь.
Розы остались на тумбочке. Алая капля на белом фоне.
Лидия ничего не заметила. Демиан не услышал. Медсестра не увидела.
Только мои ресницы дрогнули — чуть сильнее, чем от сна.
И на губах остался привкус — крови, роз и тысячелетней тоски.
---
В коридоре пикнул монитор.Снег все падал.А я спала — и не знала, что мир уже нашел меня.
---
Стеклянная комната.
Утро пришло не через окно — оно вползло под дверь вместе с запахом кофе и дезинфекции.
Я открыла глаза и первую секунду не поняла, где нахожусь. Белый потолок. Белые стены. Белый свет, который гудел где-то над головой, как рой насекомых. Больница. Правильно. Госпиталь Святого Креста. Меня привезли вчера. Или сегодня? Время потеряло форму.
Медсестра — та самая, с седыми кудряшками — уже возилась у тумбочки, проверяя какие-то бумаги. Увидела, что я проснулась, и улыбнулась — профессионально, но не холодно.
— Доброе утро, мисс Гриффин. Как спалось?
Я села на койке. Больничная пижама сбилась, халат сполз с плеча. Поправила.
— Не помню.
— Это нормально, — она налила воду в пластиковый стаканчик, протянула мне. — Сны часто не запоминаются после таких состояний. Невролог придет через час. А пока — завтрак.
Она указала на поднос, который я не заметила: овсянка, тост, яблоко и чай в одноразовом стакане. Еда выглядела как картинка из дешевого каталога — слишком идеальная, чтобы быть настоящей.
— Спасибо, — сказала я, хотя желудок сжался при виде еды.
Медсестра ушла. Я осталась одна с завтраком и мыслями, которых не было.
Потому что в голове — пустота. Абсолютная, стерильная, как эта палата.
Я съела овсянку. Она оказалась теплой, сладковатой — мед, наверное. Или сахар. Или просто обман языка, который не помнил, как должна выглядеть настоящая еда.
Тост я не тронула.
---
Невролог пришел ровно через час.
Высокий, худой, с жидкими седыми волосами, зачесанными на лысину. Белый халат сидел на нем как на вешалке — плечи слишком узкие, рукава слишком длинные. Очки в золотой оправе, тяжелые, сползали на кончик носа, и он то и дело подталкивал их указательным пальцем.
— Мисс Гриффин, — он пожал мою руку — сухо, быстро, будто боялся замараться. — Доктор Харрис. Демиан рассказал мне вашу историю. Очень... необычная.
Он усадил меня на край койки, посветил фонариком в глаза — сначала в правый, потом в левый.
— Реакция на свет нормальная. Зрачки сужаются. Хорошо.Потом — попросил коснуться пальцем носа, сначала правой рукой, потом левой. Я сделала.
Потом — провести по пятке левой ноги большим пальцем правой. Я сделала. Потом — улыбнуться, нахмуриться, показать зубы.
— Лицевая мимика сохранена. Мышечный тонус в норме. Рефлексы...
Он ударил меня молоточком под коленку. Нога дернулась.—
...присутствуют.
Он отложил молоточек, снял очки, протер их полой халата. Посмотрел на меня — устало, с той профессиональной жалостью, которую врачи носят как щит.
— Физически вы здоровы, мисс Гриффин. Эмоционально — тоже, насколько я могу судить без полного психологического обследования. Ваша амнезия — диссоциативная. Это значит, что мозг не поврежден. Он просто... заблокировал воспоминания. Как компьютер, который завис и требует перезагрузки.
— Когда они вернутся? — спросила я.
— Не могу сказать. Может быть, через день. Может быть, через год. А может быть, никогда, — он надел очки обратно. — Но я склоняюсь к первому варианту. Вы слишком молоды, чтобы ваша память стерлась навсегда. Слишком... живая.
Живая.
Слово повисло в воздухе. Я посмотрела на свои руки — на татуировки, на белые пальцы. Живая. Да. Я дышу. Сердце бьется. Кровь течет по венам.
Но внутри — пустота.
— Вы можете покинуть больницу, — сказал доктор Харрис. — Демиан возьмет на себя формальности. Если у вас появятся головные боли, тошнота, галлюцинации — немедленно вернитесь. В остальном — вам нужен отдых и покой. И, возможно, психотерапевт.
Он вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Я осталась одна.
---
Демиан пришел через пятнадцать минут. С ним — Лидия.
Она была в том же свитере, что и вчера, но волосы зачесаны в небрежный пучок, и на щеках появился румянец — или от тепла, или от волнения.
— Ну что? — спросила она, не дожидаясь моего ответа. — Доктор сказал, ты здорова!
— Сказал, — я кивнула. — Память может вернуться. А может и нет.
— Вернется, — Демиан подошел к окну, посмотрел на улицу. — Органических повреждений нет — это главное. Память не железная дверь, она просто... заперта. Нужно найти ключ.
— А где ключ? — спросила я.
Он обернулся. В его карих глазах мелькнуло что-то — тень, невысказанное, то, что он не мог сказать вслух.
— Не знаю, — ответил он. — Но мы поможем тебе его найти.
Лидия села на край койки, взяла меня за руку — ее пальцы были теплыми, шершавыми от постоянного мытья посуды и игры на клавишах.
— Демиан вызвал такси, — сказала она. — Поедем в отель. Томас и Кэролайн уже там.
— Я поеду с вами?
— Конечно, — она улыбнулась, и ямки на щеках стали глубже. — Ты поживешь у нас, пока не решишь, что делать дальше. У тебя нет ни документов, ни денег, ни... ничего. Но у нас есть место в номере. И лишняя кровать.
— Но вы парами...
— Девочки отдельно, мальчики отдельно, — Лидия пожала плечами. — Демиан решил. Он сказал, что так будет правильно. Я не спорила.
Я посмотрела на Демиана. Он стоял у окна, засунув руки в карманы брюк — черные, строгие, даже в такой ситуации он выглядел как врач, который собирается на операцию. Сосредоточенный. Спокойный. Надежный.
— Почему вы помогаете мне? — спросила я. — Вы меня не знаете. Я для вас — чужая.
— Ты не чужая, — ответил Демиан. — Ты — человек, который замерзал на дороге. Этого достаточно.
Лидия кивнула. В ее глазах блестели слезы — или показалось.
— Идем, — сказала она, вставая. — Такси ждет.
---
Такси оказалось черным седаном с кожаными сиденьями и водителем, который не произнес ни слова за всю дорогу. Только включил приемник — играла старая песня, которую я не узнала. Гитара, голос, слова о любви и разбитых сердцах.
Я села на заднее сиденье между Лидией и Демианом. Лидия взяла меня за руку — машинально, будто мы знали друг друга годами. Демиан смотрел в окно. Я смотрела в свое отражение в стекле.
Белое лицо. Белые волосы. Белые глаза — нет, не белые. Карие. Мои. Но чужие.
Машина ехала по заснеженным улицам Беннингтона. Город просыпался — люди в пальто и шапках спешили по своим делам, дворники счищали снег с тротуаров, дети в пуховиках лепили снежков и кидались ими в витрины магазинов.
Обычная жизнь.
Которой у меня не было.
Я отвернулась от окна.
— Демиан, — спросила я. — Ты звонил моим родителям?
Он замер. Секунда. Две.
— Звонил, — ответил он тихо.
— И что они сказали?
Пауза стала длиннее. В салоне было слышно только шуршание шин по снегу и голос певца из приемника.
— Это не телефонный разговор, Миранда, — сказал Демиан, не поворачиваясь. — Давай сначала доедем до отеля. Там всё обсудим.
— Что значит — всё обсудим? — я почувствовала, как внутри поднимается что-то тяжелое, вязкое. Не страх. Не злость. Предчувствие.
— Скоро узнаешь, — ответил он.
И замолчал.
Лидия сжала мою руку крепче.
Я не стала спрашивать больше.
---
Отель назывался «Беверли-Уилшир».
Высокое здание из стекла и бетона, с колоннами у входа и золотыми буквами на фасаде. Швейцар в ливрее открыл дверь такси, помог выйти. Лидия заплатила водителю — я видела, как она отсчитала купюры дрожащими пальцами.
— Не переживай, — сказала она, заметив мой взгляд. — Контракт всё покрывает. Даже такси.
Внутри было тепло и пахло дорогим парфюмом — ваниль, сандал, что-то цветочное, слишком сладкое. Люстры свисали с высокого потолка, сверкая хрусталем. Пол был мраморный, черно-белый, в шахматную клетку.
Я шла босиком.
Больничные тапки — на резиновой подошве, синие, с белыми полосками — скользили по мрамору, и я боялась упасть. Демиан взял меня под локоть.
— Держись за меня, — сказал он.
Мы поднялись на лифте на пятый этаж. Коридоры были длинными, с мягкими коврами и бра на стенах. Комнаты — с золотыми табличками, на которых были выгравированы номера.
— 512, — Лидия остановилась у двери. — Номер парней.
Она постучала — три удара, коротких.
Дверь открыл Томас.
Он был в джинсах и серой футболке, волосы влажные — видимо, только что из душа. Увидел меня — и замер. Как вчера. Как тогда, на трассе.
— Миранда, — выдохнул он.
— Здравствуй, Томас, — сказала я.
Он хотел что-то добавить, но в это время из глубины номера выбежала Кэролайн — в том же синем халате с пандами, но с уложенными волосами и легким макияжем. Глаза уже не такие больные — темные круги уменьшились, румянец появился.
— Вы приехали! — она обняла меня — неловко, порывисто, будто мы были старыми подругами. Я не знала, что делать с руками. — Проходите, проходите, я заказала завтрак, хотя уже почти обед, но разницы нет, главное — что вы здесь!
Она тянула меня за руку в номер. Я пошла.
Номер был большим — гостиная с диванами, креслами и журнальным столиком из темного дерева. Две спальни — двери открыты, видны кровати с белыми покрывалами и горы подушек. На стенах — картины в тяжелых рамах: морские пейзажи, лошади, цветы.
Томас закрыл дверь.
— Все здесь, — сказал он. — Можно начинать.
— Что начинать? — спросила я.
Он посмотрел на Демиана. Тот кивнул.
— Садись, Миранда, — Томас указал на диван. — Нам нужно поговорить.
Я села. Кэролайн села рядом — слишком близко, ее колено касалось моего. Лидия села в кресло напротив, сложив руки на коленях. Демиан остался стоять у окна — широкие плечи, скрещенные руки, лицо сосредоточенное.
Томас сел напротив меня — на журнальный столик, так близко, что я чувствовала запах его шампуня. Мята. И что-то горькое. Табак.
— Я должен тебе кое-что рассказать, — начал он. — И это будет трудно. Для нас обоих.
— Рассказывай, — сказала я.
Он глубоко вздохнул.
— Демиан позвонил твоим родителям.
У меня екнуло сердце. Или показалось.
— Твои родители — хирурги, — продолжил Томас. — Они работали в Англии, в клинике Святого Томаса в Лондоне. Отец — торакальный, мать — нейрохирург. Они... — он запнулся. — Они уволились три года назад.