- -
- 100%
- +
— Ты рано, — зевнула она.
— Не спалось, — я села за стол. — Кэролайн, можно спросить?
— Конечно.
— Ты веришь в... в нечто? Ну, в ангелов? Или в демонов? Или в... вампиров?
Она замерла. Вода в чайнике закипела и выключилась — щелчок.
— С чего такой вопрос? — спросила она, не оборачиваясь.
— Сон приснился. Странный.
— Расскажешь?
— Не сейчас. Может, позже.
Кэролайн налила кипяток в кружку, бросила пакетик мятного чая. Села напротив.
— Я верю, — сказала она тихо. — Что во вселенной есть вещи, которые мы не можем объяснить. И лучше не пытаться. Потому что некоторые ответы... они могут разрушить тебя.
Она смотрела на меня серьезно — впервые за все дни. В ее голубых глазах не было улыбки.
— Ты что-то знаешь, — сказала я. — Что-то, о чем молчишь.
— Может быть, — она отвела взгляд. — А может быть, я просто устала и говорю глупости. Не обращай внимания.
Она поднялась с чашкой и ушла в спальню.
Я осталась одна за столом.
Передо мной стоял ее недопитый чай. Пакетик плавал в воде, распуская коричневые нити.
— Вампиры, — прошептала я.
Слово повисло в воздухе.
И в этот момент у меня на запястье — там, где татуировка — что-то кольнуло. Остро, как укол иглой.
Я посмотрела на руку.
Черные линии на белой коже — переплетенные, острые — казалось, они пульсируют. Слегка. Едва заметно.
Я провела по ним пальцем — кожа была горячей.
— Что ты такое? — спросила я у татуировки.
Она не ответила.
Но где-то в глубине сознания — там, где пустота — что-то шевельнулось. Тень. Светлый силуэт. Человек с серыми глазами, в которых горят золотые искорки.
— Киану, — выдохнула я.
Имя упало в тишину.
И пустота внутри меня — на секунду, на миг — перестала быть пустой.
—--
Свет софитов.
День выступления наступил внезапно — как удар сердца, который ты не ждал, но который напоминает, что ты жив.
Я проснулась от того, что Кэролайн пела в душе.
Её голос пробивался сквозь шум воды и закрытую дверь — высокий, чистый, он вибрировал в воздухе, заставляя стекла в окнах мелко дрожать. Я лежала на диване, слушала и не могла пошевелиться — будто кто-то держал меня за горло невидимой рукой. Не больно. Вкусно. Так, наверное, чувствует себя человек, который впервые слышит музыку.
Она пела что-то грустное. О любви, которая не вернётся. О дороге, которая ведёт в никуда. О свете, который гаснет на рассвете.
— Миранда, ты встала? — голос Лидии вырвал меня из транса.
Она стояла в дверях спальни — в халате, с полотенцем на голове, без очков. Я впервые видела её без них — и чуть не ахнула. У неё были удивительные глаза — большие, миндалевидные, цвета тёмного шоколада. Без стёкол они казались огромными, почти кукольными.
— Ты красивая, — сказала я.
Лидия смутилась — покраснела до корней волос.
— Это линзы, — сказала она быстро. — Я без них не вижу ни черта, но для сцены... Демиан сказал, что очки бликуют. И вообще...
— Нет, — я покачала головой. — Я не про линзы. Я про тебя. Ты красивая. Просто красивая.
Она улыбнулась — и снова эти ямочки на щеках. Но теперь я видела их без помех, без бликов стёкол. Они были глубже, чем я думала.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Пойдём завтракать. Сегодня важный день.
---
Кэролайн вышла из душа через полчаса.
Замотанная в два полотенца — на голове и на теле — она плюхнулась на стул и уставилась в чашку с зелёным чаем так, будто пыталась разглядеть в ней будущее.
— Я боюсь, — сказала она.
— Чего? — я села напротив.
— Голос сорвётся. Забуду слова. Упаду со сцены. Платье порвётся на месте декольте. И все увидят...
— Что? — не поняла я.
Она подняла на меня глаза — голубые, с красными прожилками, но уже не такие больные, как в первый день. В них горел огонь. Страх. И надежда.
— Что я ненастоящая, — выдохнула она. — Что я просто девчонка, которой повезло. Что мой голос — не дар, а случайность. Что в любой момент всё может кончиться.
— Ты поэтому болеешь? — спросила я. — От страха?
— Не только, — она усмехнулась криво. — Организм реально слабый. Но да, когда я волнуюсь, иммунитет падает. Демиан говорит, это психосоматика.
— А что говорит Демиан? — я повернулась к нему.
Он стоял у окна, засунув руки в карманы спортивных штанов, в старой футболке с выцветшим принтом какой-то рок-группы. Волосы ещё влажные после душа, на плече — полотенце. Домашний. Почти обычный.— Я говорю, что её голос — лучший, что я слышал, — ответил он, не оборачиваясь.
— И если она не будет психовать, всё пройдёт идеально.
— А если буду?
Он обернулся. Улыбнулся — редко, но точно. Улыбка у него была сдержанная, но глаза смеялись.
— Если будешь — я выйду на сцену и спою за тебя. Народ удивится, но аплодировать будет.
Кэролайн фыркнула. Швырнула в него полотенцем — он поймал на лету, даже не моргнул.
— Ты не умеешь петь, — сказала она.
— Зато умею делать вид, что умею, — парировал он. — Это мой суперхирургический навык.
Лидия рассмеялась — звонко, по-детски. Я тоже улыбнулась.
Напряжение в комнате чуть спало.
---
Костюмерная Марты встретила нас запахом утюга и лаванды.
Марта уже была на месте — в чёрных джинсах и клетчатой рубашке с закатанными рукавами. На руках — новые наколки, которых я раньше не замечала: вьюнки, обвивающие запястья, и маленький ключ на указательном пальце.
— Ну что, красавицы, — сказала она, потирая руки. — Сегодня вы будете сиять.
Она подвела Кэролайн к стойке, на которой висело платье.
Я ахнула.
Не потому, что была впечатлительной — потому что платье было создано для богини.
Длинное, до пят, из ткани, которая переливалась как радуга— синее, фиолетовое, зелёное, всё одновременно. На груди — вышивка стразами: тысячи крошечных кристаллов, которые горели даже при тусклом свете костюмерной. Рукава — длинные, расклешённые, из прозрачного шифона, с такими же россыпями камней на манжетах. Лиф — облегающий, с глубоким вырезом на спине.
— Это... — Кэролайн коснулась ткани дрожащими пальцами. — Это слишком дорого.
— Это напрокат, — усмехнулась Марта. — Отель платит. Твоя задача — не пролить на него красное вино и не порвать во время танцев.
— Я не пью красное вино, — выдохнула Кэролайн. — Я вообще ничего не пью перед концертом.
— Тогда проблем не будет.
Марта помогла ей надеть платье. Я стояла в стороне, смотрела.
Когда Кэролайн повернулась к зеркалу, у меня перехватило дыхание.
Она была прекрасна.
Белая кожа, светлые волосы, уложенные в сложную причёску с локонами, падающими на плечи. Платье сидело идеально — подчеркивало тонкую талию, скрывало бледность, добавляло цвета её голубым глазам.
— Это я? — спросила она тихо.
— Это ты, — ответила Марта. — Та, которая выйдет на сцену и заставит всех замолчать.
Кэролайн посмотрела на своё отражение — и улыбнулась. Впервые за день — искренне, широко, без страха.
— Теперь ты, — Марта кивнула Лидии.
Платье Лидии было другим — нежным, почти невесомым.
Голубое, как весеннее небо. С открытыми плечами и пышной юбкой до колена. На талии — тонкий серебряный пояс с подвесками, которые звенели при каждом шаге. Ткань струилась в руках, как вода.
— Оно тебе идёт, — сказала я.
Лидия покраснела — снова. Но не отвела взгляд.
— Я никогда не носила ничего подобного, — призналась она. — В школе меня дразнили за очки. За то, что я худая. За то, что я люблю музыку, которую никто не слушает.
— А теперь? — спросила я.
— А теперь я выхожу на сцену, — она посмотрела на себя в зеркало и расправила плечи. — И мне плевать, кто что думает.
Она выглядела как фея. Как мечта, которая стала реальностью.
Томас вошёл в костюмерную, когда Лидия уже кружилась перед зеркалом, проверяя, как летит юбка.
Он замер.
— Ты... — начал он и замолчал.
Смотрел на неё так, будто видел впервые.
— Ты прекрасна, — закончил он.
Лидия улыбнулась — той самой улыбкой с ямочками — и я увидела в её глазах не просто счастье. Облегчение. Девушка, которую дразнили в школе, наконец поняла, что она красива.
— Твой костюм, — сказала я, чтобы сменить тему.
Томас кивнул и снял чехол с вешалки.
Костюм был классическим — чёрный, идеально скроенный, из дорогой ткани, которая не мялась. Пиджак однобортный, с атласными лацканами. Брюки со стрелками. Белая рубашка с запонками — серебряными, с маленькими музыкальными нотами на каждом.
— Отель постарался, — усмехнулся он. — Для такого концерта — только лучшее.
— Ты похож на голливудскую звезду, — сказала Лидия.
— А ты — на принцессу, — ответил он.
Они посмотрели друг на друга — и в этом взгляде было столько тепла, что я отвела глаза. Не от стеснения. От того, что внутри меня что-то кольнуло. Не больно. Но заметно.
«У тебя тоже был кто-то», — прошептал внутренний голос.
Я замерла.
Это было впервые. Голос внутри. Не мой — но и не чужой. Как эхо. Как обрывок песни, которую ты слышал когда-то давно.
«Кто ты?» — мысленно спросила я.
Тишина.
Кольнуло в запястье — там, где татуировки.
Я сжала руки в кулаки.
— Всё в порядке? — спросил Демиан, появившись у меня за спиной.
— Да, — я не обернулась. — Всё хорошо.
Он не поверил. Я это чувствовала — его взгляд на моём затылке. Но не стал спрашивать.
---
За два часа до концерта я впервые увидела зал.
Он был огромным.
Партер — ряды кресел, обитых бархатом, уходящие в полумрак. Балконы — два яруса, с ложами, отделанными золотой лепниной. Люстра — хрустальная, в три яруса, она свисала с потолка как огромный ледяной водопад.
Сцена была скрыта тяжёлым бордовым занавесом.
За ним — тишина. И ожидание.
— Вместимость — тысяча двести человек, — сказал Демиан, встав рядом. — Почти все билеты проданы.
— Тысяча двести? — я сглотнула. — И все будут смотреть на Кэролайн?
— И на Лидию. И на Томаса. Но да, в основном — на Кэролайн. Она звезда.
— А ты не волнуешься?
— Нет, — ответил он спокойно. — Моя работа — оперировать сердца. Здесь, в зале, сердце бьётся у каждого зрителя. И моя задача — чтобы оно билось в такт музыке.
Я посмотрела на него — на его квадратное лицо, на спокойные карие глаза, на мощные плечи, которые, казалось, могли выдержать любой груз.
— Ты необычный хирург, — сказала я.
— Я просто человек, который любит свою работу, — он улыбнулся. — И который любит свою девушку.
— Кэролайн?
— Да. Она — моё сердце. И сегодня оно выйдет на сцену.
Мы помолчали. Зал наполнился людьми — они заходили, рассаживались, шептались. Запах духов, одеколонов, дорогой кожи и женских улыбок.
— Нам пора в зал, — сказал Демиан. — Занавес поднимается через пятнадцать минут.
---
Мы сели в пятом ряду — достаточно близко, чтобы видеть лица музыкантов, но не настолько, чтобы Кэролайн отвлекалась на нас.
Демиан взял меня за руку — не романтически, а по-отечески, успокаивающе. Я не возражала. Его ладонь была тёплой и сухой.
— Всё будет хорошо, — сказал он. — Смотри.
Свет в зале погас.
Тьма — густая, бархатная, пахнущая электричеством и ожиданием.
Потом — вспышка.
Прожекторы ударили в сцену, и занавес поплыл вверх — медленно, торжественно, как шторы в театре, который помнит Шекспира.
На сцене — они.
Томас за синтезатором — чёрный фрак, белая рубашка, волосы зачесаны назад. Он не смотрел в зал — его глаза были закрыты. Пальцы лежали на клавишах, не двигаясь. Ждал.
Лидия за роялем — но не на стуле, а на высоком табурете, чтобы все видели её голубое платье и серебряный пояс. Волосы распущены, вьются по плечам. Без очков — огромные шоколадные глаза горят в полумраке.
И Кэролайн.
В центре сцены.
Одна.
Свет лился на неё сверху — мягкий, золотистый, он делал её похожей на витражную святую. Платье переливалось — синее, фиолетовое, зелёное — и стразы на груди вспыхивали, как маленькие звёзды.
Она стояла с микрофоном в руке — и молчала.
Секунда. Две. Три.
Толпа затихла.
Потом она открыла рот — и запела.
---
Голос.
Я не знала, что голос может быть таким.
Он лился не из динамиков — он лился из воздуха, из стен, из пола. Он заполнял зал, как вода заполняет пустоту — без тени, без усилия, без границ.
Кэролайн пела о потере.
О том, как ты стоишь на краю обрыва и смотришь вниз, зная, что должен прыгнуть — но не можешь. О том, как время утекает сквозь пальцы, как песок. О том, как любовь уходит, а ты остаёшься — один, в комнате, где пахнет его духами.
Зал замер.
Ни шёпота. Ни кашля. Ни шороха программок.
Тысяча двести человек боялись дышать, чтобы не спугнуть это чудо.
Я смотрела на Кэролайн и видела — она не поёт. Она живёт песней. Каждое слово — её. Каждая нота — её боль, её надежда, её страх.
Когда она взяла высокую ноту — чистую, как горный ручей — у меня по спине побежали мурашки. По рукам, по ногам, по позвоночнику. Я забыла, как дышать.
Рука Демиана сжала мою — больно, но я не отдёрнула.
Он тоже замер.
Глаза прикрыты, губы шевелятся — он повторяет слова песни. Знает её наизусть. Слышал сотни раз. Но сегодня — сегодня по-другому.
Первый куплет закончился.
Пауза.
Тишина в зале была такой плотной, что я слышала, как бьётся моё сердце.
Потом — аплодисменты.
Они взорвались не сразу — сначала один человек, потом другой, потом волна — и вот уже тысяча двести человек хлопают, свистят, кричат «Браво!».
Кэролайн улыбнулась.
Впервые за вечер — по-настоящему.
И запела второй куплет.
---
Концерт длился два часа.
Я потеряла счёт времени.
Были песни быстрые — под них хлопали в такт, пританцовывали в креслах. Были медленные — под них плакали. Я видела женщину в третьем ряду — она вытирала слёзы кружевным платком, и тушь текла по щекам чёрными ручьями.
Была песня, которую Томас написал для Лидии.
Он объявил её с синтезатора:
— Эта песня — для девушки, которая научила меня, что любовь не всегда боль. Иногда она — спасение.
Лидия покраснела — даже под слоем сценического грима было видно. Но не отвела взгляд. Смотрела на него в упор, пока он играл вступление.
Он пел сам — низким, чуть хриплым голосом — о том, как однажды встретил девушку в очках, которая подсела к его клавишам на джем-сейшне. О том, как она украла его партию, но сделала это так красиво, что он не мог злиться. О том, как понял — вот она. Та, ради кого стоит жить.
Зал аплодировал стоя.
Лидия плакала — и не вытирала слёз.
Я смотрела на них и чувствовала — внутри что-то шевелится. Не воспоминание — нет. Ощущение. Что когда-то у меня тоже было такое. Кто-то смотрел на меня так же — как на сокровище, как на чудо, как на единственную.
«Киану», — прошептало сердце.
Имя эхом отозвалось в пустоте.
---
Последняя песня была самой тихой.
Кэролайн попросила выключить прожекторы — только один луч, направленный на неё. В полумраке её платье перестало переливаться, стало обычным — синим, почти чёрным.
— Эта песня, — сказала она в микрофон. — Для тех, кто потерял кого-то. Кто ждёт. Кто надеется. Кто знает, что любовь не умирает.
И запела.
Медленно. Тихо. Как колыбельную.
О голосе, который зовёт из темноты. О руке, которая тянется к тебе сквозь время. О свете, который не гаснет, даже когда кажется, что вокруг одна тьма.
В середине песни она заплакала.
Не сорвалась. Не замолчала. Пела сквозь слёзы — и это было самым прекрасным, что я слышала в своей жизни (в той жизни, которую помнила).
Зал плакал вместе с ней.
Я тоже.
Демиан не вытирал моих слёз — просто держал за руку. Крепко. Так, чтобы я знала — я не одна.
Песня закончилась.
Тишина — долгая, как вечность.
Потом — овация.
Тысяча двести человек встали. Кричали. Хлопали. Свистели. Бросали цветы на сцену — розы, лилии, хризантемы. Букеты падали к ногам Кэролайн, и она улыбалась сквозь слёзы, кланяясь — раз, второй, третий.
Томас и Лидия вышли к ней — взялись за руки, поклонились вместе.
Свет залил сцену белым — ослепительным, радостным.
— Спасибо! — крикнула Кэролайн в микрофон. — Вы — лучшие!
Зал взорвался снова.
---
После концерта был фуршет.
Большой зал с мраморными колоннами, белыми скатертями и шампанским в хрустальных бокалах. Гости в вечерних платьях и смокингах — они подходили к Кэролайн, пожимали руку, говорили комплименты, фотографировались.
Кэролайн сияла.
Не платье — она сама. Её лицо светилось изнутри, как лампа. Глаза блестели, щёки порозовели — живая, настоящая, счастливая.
Лидия стояла рядом — в своём голубом платье, с бокалом сока (она не пила шампанское, боялась, что у неё закружится голова). Очки она так и не надела — и это было правильно. Без них она выглядела моложе, свободнее, счастливее.
Томас держал её за руку. Не напоказ — просто так. Пальцы переплетены, большие пальцы гладят костяшки.
Я стояла в углу с Демианом.
— Устала? — спросил он.
— Нет, — ответила я. — Я... я не знаю, что я чувствую. Как будто смотрела что-то прекрасное и не могу прийти в себя.
— Это нормально. Так бывает после настоящего искусства.
— А это было настоящее?
Он посмотрел на Кэролайн — на ту, что смеялась в кругу поклонников, поправляя выбившуюся прядь.
— Это было лучшее, что она когда-либо пела, — сказал он. — Сегодня она вложила в голос всё. Всё, что у неё есть.
— Почему сегодня?
— Потому что она боялась, что это последний раз. — Он вздохнул. — После простуды голос мог не восстановиться. Она думала, что концерт отменят. Но чудо случилось.
— Чудо?
— Или ты, — он посмотрел на меня. — Ты появилась, и всё стало на свои места.
Я не знала, что ответить. Промолчала.
Демиан тоже замолчал.
Мы стояли рядом, смотрели на танцующих гостей, на звёзды в окнах, на шампанское, которое разливали официанты в белых перчатках.
— Миранда, — сказал он вдруг.
— Да?
— Ты веришь в судьбу?
Я подумала.
— Не знаю, — ответила честно. — Я не знаю, во что я верю.
— А зря, — он улыбнулся. — Потому что сегодня ты видела её. Судьбу. Она пела на сцене в синем платье со стразами.
Я посмотрела на Кэролайн.
Она поймала мой взгляд — и подмигнула.
Я улыбнулась.
---
Вернулись в номер за полночь.
Кэролайн шла, опираясь на Демиана — каблуки натерли ноги, платье тянуло плечи вниз, причёска растрепалась. Но она улыбалась — и не могла остановиться.
— Это был лучший вечер в моей жизни, — сказала она, падая на диван.
— Ты так говоришь после каждого концерта, — усмехнулся Демиан, стягивая с неё туфли.
— Потому что каждый концерт — лучший в моей жизни, — парировала она, не открывая глаз.
Лидия села рядом, осторожно, чтобы не помять платье. Томас принёс воду — всем по стакану. Я взяла свой, выпила залпом.
— Ну что, — сказал он, усаживаясь в кресло. — Завтра уезжаем. Дальше — Лос-Анджелес.
— А Миранда? — Кэролайн приоткрыла один глаз. — Ты едешь с нами?
Все посмотрели на меня.
Я замерла.Куда я поеду? У меня нет дома. Нет документов. Нет денег. Нет памяти.
Но есть они.
— Да, — сказала я. — Я поеду с вами.
— Ура! — Кэролайн подпрыгнула на диване, забыв об усталости. — Мы будем вместе! Дорога, песни, приключения!
— И никаких приключений, — строго сказал Демиан. — Только работа, концерты и отели.
— И немного приключений, — шепнула мне Лидия, подмигнув.
Я улыбнулась.
Лёгкая улыбка. Первая за день, которая родилась сама, без усилий.
— Спасибо вам, — сказала я. — За всё.
— Не за что, — ответил Томас. — Ты бы сделала то же самое для нас.
Я не знала, сделала бы. Но не стала спорить.
Ночью, когда все уснули, я вышла на балкон.
Снег перестал. Небо было чёрным, звёздным — таким ясным, что казалось, до него можно дотянуться рукой.
Я смотрела вверх и думала.
О голосе Кэролайн. О песне Томаса для Лидии. О словах Демиана про судьбу.
О своём сне. Об ангеле, который велел убивать.
— Я не знаю, кто я, — прошептала я в звёздное небо. — Но я хочу узнать.
В ответ — только тишина.
Но в запястьях — там, где татуировки — что-то теплое. Как будто кто-то услышал.
И одобрил.
---
Утром мы упаковали вещи.
Чемоданы, сумки, чехлы с костюмами — всего было так много, что я удивилась, как они всё это впихнули в фургон.
Томас загружал багаж, Демиан проверял документы, Лидия и Кэролайн пили кофе в холле.
Я стояла у выхода, смотрела на улицу.
Снег почти растаял. По тротуару бежали ручьи. Небо было серым, но на западе — там, где Лос-Анджелес — виднелась полоска синевы.
— Миранда, — голос Томаса за спиной. — Можно тебя на минуту?
Я обернулась.
Он стоял в дверях — в джинсах и свитере, волосы влажные, нечёсаные. В руках — конверт.
— Что это? — спросила я.
— Твои документы. — Он протянул конверт. — Демиан позвонил знакомому адвокату. Тот восстановил твоё свидетельство о рождении и страховку.
— Как? — я взяла конверт дрожащими руками.
— У тебя есть дальние родственники в Огайо. Троюродная тётя. Она подтвердила личность. Всё законно.
Я открыла конверт.
Свидетельство о рождении. Миранда Элизабет Гриффин. Дата рождения — 7 февраля. 1990 год. А теперь — 2019. Мне двадцать девять.
Страховка. Карточка с фотографией — той, которая висела в больнице. Бледное лицо, белые волосы, глаза — испуганные, чужие.
— Спасибо, — прошептала я.
— Не за что, — Томас улыбнулся. — Ты теперь официально существуешь.
Существую.
Слово упало в пустоту — и не провалилось. Осталось. Заполнило.
— Поехали, — сказал он. — Лос-Анджелес ждёт.
Я сунула документы в рюкзак — тот самый, который мне купил Демиан, чёрный, с кучей карманов — и вышла на улицу.
Фургон стоял у входа, двигатель урчал. Из открытого окна торчала рука Кэролайн — она махала мне, улыбаясь.
Я села на заднее сиденье — между Лидией и Кэролайн. Демиан занял место впереди, рядом с Томасом.
— Все готовы? — спросил Томас.
— Готовы, — ответили хором.
Фургон выехал на трассу.
Снег остался позади.
Впереди была дорога — и новая жизнь.
Я закрыла глаза.
И увидела его.
Того, с серыми глазами и золотыми искорками. Того, чьё имя носила в сердце, даже не помня его лица.
— Киану, — прошептала я.
И пустота внутри — на секунду, на миг — стала теплее.
Фургон ехал на запад.
Запад верил в чудеса.
Я тоже хотела верить.
–----
Поместье.
Солнце било в лобовое стекло, и я щурилась, как кошка, которую вытащили из тёмного подвала на свет.
Мы ехали уже четвёртый час. За окнами фургона мелькали придорожные сосны, сменяясь полями, а поля — холмами с белыми верхушками, будто кто-то рассыпал сахарную пудру над застывшей зелёной глазурью.
— Демиан, — голос Томаса звучал устало, но с той ноткой любопытства, которая не даёт уснуть за рулём. — Твой знакомый... он кто вообще? Местный магнат?
— Что-то вроде того, — Демиан сидел на переднем сиденье, положив руку на подголовник Кэролайн, которая дремала, укрытая пледом. — Я оперировал его... родственника несколько лет назад. С тех пор мы на связи. Он ценит тех, кто спасает жизни.
— И он просто так дал нам виллу? — не унимался Томас. — На две недели? Бесплатно?
— Ничего не бывает бесплатно, — Демиан усмехнулся. — Он попросил, чтобы группа выступила на его частной вечеринке через неделю. Я согласился.
— Частная вечеринка? — Кэролайн приоткрыла один глаз. — Это звучит как что-то очень дорогое и очень скучное.
— Или очень хорошо оплачиваемое, — парировал Демиан. — Деньги пойдут в фонд группы. На следующую запись.
Кэролайн что-то пробурчала и снова закрыла глаза.
Я смотрела в окно.
Дорога сужалась — мы съехали с трассы на второстепенную, потом на просёлочную. Асфальт сменился гравием, гравий — укатанной землёй. Фургон подбрасывало на ухабах, и Лидия то и дело хваталась за поручень, поправляя очки, которые норовили слететь с носа.
— Скоро, — сказал Демиан.
— Ты это уже третий раз говоришь, — вздохнула Лидия.
— Потому что мы действительно скоро.
За поворотом показались ворота.
Кованые, чёрные, с острыми пиками наверху — они напоминали мне что-то. Не воспоминание — скорее, эхо воспоминания. Как будто я видела такие в кино. Или во сне. Или в другой жизни.
Охрана — двое мужчин в чёрных костюмах, с бейджиками на груди и наушниками в ушах — вышла навстречу. Один из них наклонился к окну Томаса.
— Демиан Вэнс?
— Да.
— Вас ждут. Проезжайте прямо. Главный дом — в конце аллеи.