Дуэлянт по найму. Чужая честь

Арбитр разрешает продолжать. Кирилл стоит чуть боком, клинок низко. Я иду на него, не дожидаясь перемены формы. Он отступает наискось. Я поворачиваюсь следом, сохраняя руку возле тела, чтобы не дать снова увезти её пустым контактом. Форма напрягается. Я не поднимаю защиту заранее. Острие идёт к груди, обычным прямым движением. Приходится встретить.

Наши клинки сходятся близко к гардам. В этом месте я хотел оказаться. Теперь можно уйти мимо его плеча и коснуться коротко, прежде чем он восстановит расстояние. Я начинаю поворот, но Кирилл не держит прежнего давления. Его сталь скользит назад вдоль моей. Рука освобождается слишком рано, а ноги ещё доворачивают корпус. Слышу новое напряжение формы и смотрю вверх, ожидая удара поверх моей гарды.

Он не приходит сверху. Его предплечье остаётся ниже, клинок уже с другой стороны моего. Я могу разойтись, пропустив его мимо правого плеча. Могу убрать руку и принять, что вход не дал касания. Для этого надо отпустить момент, в который только что вложил всё оставшееся желание выиграть. Вместо этого я возвращаю острие поперёк себя, подаю жар в плечо и тяну движение туда, куда корпус больше не поворачивается.

Резко жжёт спереди, под краем нагрудника. Не от чужого клинка. Удар словно пришёл изнутри, короткий, лишивший руку привычной связи с остальным телом. Металл ещё у меня в пальцах, но острие проседает. Я пытаюсь удержать его усилением. Жар отвечает неровно, горячая полоса бежит к локтю, в большом пальце вспыхивает покалывание. Всё ещё можно отойти. Вместо этого я переставляю переднюю ногу, потому что Арден рядом, и мне кажется, что я успею коснуться, прежде чем рука окончательно откажется.

— Арсений, стой!

Белый знак появляется сбоку. Я слышу имя, слышу команду, и клинок на мгновение замирает там, где я его удерживаю. Арден уже убрал своё оружие. Лицо у него изменилось: смотрит не на разметку, а на мою руку. Я хочу сказать, что ещё не закончил, но арбитр повторяет остановку, встаёт между нами и опускает жезл. Жар уходит. Без него плечо сразу тянет сильнее, и я прижимаю локоть к боку, стараясь сделать это незаметно.

— Секундант Клинцева прекратил участие. Победа Ардена остановкой. Последний счёт — два касания каждому.

Слова произнесены негромко, но я слышу их яснее, чем всё, что говорил сегодня до боя. Ещё только что оставалось одно касание. Теперь ничего не осталось делать в круге. Кирилл отступает за черту, а я всё стою, глядя на место, где была его гарда. Мне хочется доказать хотя бы кому-то, что я понял последнее движение. Будто от этого рука снова сможет его закончить.

Мира подходит, протягивает ладонь под мою гарду. Я не отдаю клинок сразу.

— Я мог разойтись, — говорю я. — Ещё движение. Вы видели, у него рука была внизу.

— Видела вашу. Отдайте оружие.

— Нужно было дать мне выйти из контакта. Я бы продолжил.

Она ждёт, не тянет рукоять. Арбитр зовёт секундантов к столу. Я держу Миру здесь с протянутой рукой, будто она должна отнять последний предмет, подтверждающий, кто я. Разжимаю пальцы. Она подхватывает клинок и только после этого смотрит в лицо.

— Вы не расходились. Подали жар ещё раз, когда плечо уже не держало.

— Откуда вам знать, что оно держало?

Фраза выходит громче, чем я хотел. У стола оборачивается женщина-судья. Мира не повышает голоса, и от этого мне хочется сказать ещё что-нибудь, заставить её тоже выглядеть неправой.

— Вы согнулись, рука упала. Потом дёрнулась снова. Этого достаточно. Пройдёмте с круга.

Я иду сам. На третьем шаге хочется поддержать правый локоть левой ладонью, но я не делаю этого, потому что Мира рядом. Она замечает, как я берегу бок, зовёт медицинского помощника и отдаёт клинок проверяющему у стола. Он прикрепляет к ножнам бирку. Пока не осмотрят проводник после боя, забрать нельзя. Всё правильно. Сегодня каждое правильное действие почему-то мешает именно мне.

В комнате нагрудник снимают втроём. Корецкий держит нижний край, помощник освобождает ремни, Мира помогает провести ткань через плечо. Я шиплю и злюсь, когда они останавливаются. Хочу, чтобы закончили скорее, хотя любое торопливое движение отдаётся спереди под ключицей. Ушибленный локоть почти не беспокоит. Это новая боль, выше, и от прежней сейчас никакой пользы: я хотя бы знал, что с ней делать.

Помощник велит оставить руку на сложенной ткани, проверяет пальцы, осторожно касается плеча. Просит не поднимать его ради доказательства, что могу. Я уже собирался. Он прижимает прохладный свёрток через полотенце, говорит Корецкому, куда подъехать с экипажем, и называет врача — Ольгу Ветлину. Сегодня принимает недалеко от Коронного круга. С этим плечом сначала к ней, потом домой; из комнаты он не выпустит меня, пока не перестанет ползти неровное покалывание в кисти.

Мира стоит у двери, держа мои вещи. Я отвожу от неё глаза. Она кладёт сюртук на лавку, оставляет его расстёгнутым и говорит, что должна подписать результат. Спрашивает, есть ли у меня заявление о нарушении со стороны Ардена. Я отвечаю: нет. Она ждёт ещё мгновение. Никакого нарушения действительно не было, даже того, на которое можно сослаться в сердцах.

— Тогда я вернусь с копией, — говорит она.

Когда дверь закрывается, Корецкий подтягивает стул ближе и садится напротив. Не начинает разбор. Я смотрю на него с почти злым ожиданием: кто-то ведь должен сказать, что можно было сделать иначе. Он берёт мой снятый ремень, освобождает застрявший конец из пряжки, складывает вдвое.

— Ну? — не выдерживаю я.

— Что — ну?

— Скажите уже.

— Ты сейчас хочешь разбирать бой или хочешь, чтобы я тоже на Миру рассердился?

Я молчу. Помощник меняет прохладный свёрток, проверяет, чувствую ли ткань большим пальцем. Чувствую. Корецкий не повторяет вопрос, и от этого ответ приходится дать хотя бы себе. Я просил её остановить меня только в тех случаях, когда сам буду согласен. На бумаге подписал другое. В зале вроде бы научился. Сейчас веду себя так, будто наша договорённость действовала до первой неприятной цены.

Стук в дверь спасает от продолжения. Кирилл входит без защиты, с мокрыми волосами у висков. На рубашке тёмный круг под воротом; он тоже устал, и мне становится стыдно от того, какое облегчение это приносит. В руках у него стакан, который он сначала собирается поставить рядом со мной, потом замечает уже стоящий и убирает свой на подоконник.

— Я обещал представить вас, — говорит он. — Сегодня отложим. В таком виде вы начнёте ненавидеть людей, которые захотят пожать руку.

— Уже начал.

Кирилл усмехается, но не подходит ближе. Сообщает, что сказал гостям: плечо травмировано, разговор состоится позднее, если они захотят его продолжить. Старший секундант Ланских оставил карточку. Никакой рекомендации на ней нет, только часы приёма. Кирилл кладёт её возле моего сюртука, не пытаясь придать этому значение утешительного приза.

— На втором касании я вас потерял, — говорит он. — Подумал, что снова пойдёте до конца. Вы остановились раньше. Пришлось убирать удобный выход.

— Зато потом я сам всё вернул.

— Дважды. В третий раз начали лучше. Дальше поторопились.

Он произносит это без жалости, и я могу слушать. Спрашиваю, когда заметил, что я реагирую на начало формы. Кирилл отвечает: вчера в упражнении предположил, сегодня убедился. После моего первого очка попробовал повторить одинаковый переход. Я ещё держался, потом стал уходить до движения руки. Никакой особенной тайны он из этого не делал.

Его зовут. Кирилл желает восстановиться и уходит. Мне нравится человек, который только что лишил меня победы. Лучше бы оказался напыщенным дураком; о таком после поражения нашлось бы что сказать. На Ардена злиться не за что, и я вспоминаю Миру опять.

Мира возвращается с копией результата и уже проверенным клинком. Нарушений в проводниках не нашли. Мой выдержал в пределах заявленной нагрузки; лишний жар я загнал в собственное плечо, металл тут ни при чём. Я пробегаю глазами запись: победа Ардена остановкой секунданта противной стороны, текущий счёт два — два. Не три — два. Кирилл не получил касания за мою травму, но бой выиграл полностью.

— Мартынов сейчас подойдёт, — говорит Мира. — Деньги у его поверенного готовы. После расчёта едем.

Я хочу сказать, что перед остановкой она могла спросить меня. Смотрю на свёрток у плеча и замолкаю. Я бы ответил, что могу продолжать. Она не хуже меня это знает.

Мартынов приходит с поверенным, не садится. Спрашивает помощника, можно ли занять меня на пять минут. Получив согласие, велит передать Мире остаток. Двести сорок рублей. Она пересчитывает у стола, проверяет ведомость расходов. Мартынов смотрит в окно; оттуда слышно, как переставляют стулья, освобождая двор для обычной жизни.

— Жаль, — говорит он наконец. — До двух — ноль я уже начал считать, сколько людей останется в вечерней записи. Зря.

— Я тоже начал считать раньше времени.

Мартынов поворачивается ко мне. Ни утешения, ни желания унизить — раздражение человека, который получил не то, за чем пришёл. Говорит, что завтра сядет с Ланской и преподавателями, попробует перенести платных учеников, готовых согласиться. Это уже его работа.

Мартынов подписывает расписку, предлагает экипаж. Корецкий уже заказал. Хозяин уходит. Ни штрафа за остановку, ни просьбы выйти ещё раз и исправить результат. Я читал договор, знал заранее. Всё равно ждал неприятности и только сейчас замечаю, насколько устал её ждать.

Мира кладёт мою долю в кошелёк — триста пятьдесят один рубль девяносто копеек — и показывает, где он будет лежать во внутреннем кармане сюртука. Я считаю глазами, не прикасаясь. После расходов последних дней, утреннего осмотра и этого расчёта денег стало больше четырёхсот пятидесяти. Почти хороший клинок, если забыть, что впереди врач и какое-то время я вообще не смогу заработать оружием. Мира прячет кошелёк, подаёт мне левый рукав. Правый укладывает свободно поверх повязки, не заставляя просовывать руку.

В экипаже трясёт на каждой выбоине, и я очень быстро перестаю считать его ненужной тратой. Корецкий садится рядом, Мира напротив. Он придерживает мой клинок, чтобы ножны не били по колену, она смотрит на дома, выискивая нужный. По дороге никто не разбирает бой. В повороте меня качает, плечо отзывается, и я наконец подхватываю локоть здоровой ладонью. Мира видит, но не пользуется этим, чтобы снова доказать свою правоту.

У Ветлиной в приёмной пахнет мылом и тёплым полотном. Женщина с перевязанной стопой уступает нам стул у двери, хотя ей самой вставать неудобно. Я благодарю, сажусь боком.

Ольга Ветлина выходит сама. Невысокая, волосы собраны без единой свободной пряди; манжеты закатаны выше запястий. Она берёт записку помощника, быстро читает, спрашивает, продолжается ли покалывание. Отвечаю, что почти прошло. Ольга уточняет: совсем или почти. Показываю большим пальцем, где ещё осталось слабое ощущение. Она сразу ведёт меня в кабинет.

Сюртук снимаем легко, рубашка даётся хуже. Мира придерживает ткань, врач направляет руку. Я прошу не резать: рубашек всего две. Ветлина отвечает, что пока никто не предложил резать, и велит перестать дёргать здоровым плечом, помогая неизвестно чему. После этого осматривает обе стороны, сравнивает положение, осторожно ощупывает место, которое я показал. На одном нажатии я задерживаю дыхание. Она убирает пальцы и больше не давит туда для повторной проверки.

— Расскажите движение. Медленно. Рукой показывать не надо.

Я объясняю, как корпус уже повернулся, клинок освободился раньше ожидаемого, а я стал возвращать его поперёк себя. Про второй импульс хочется сказать вскользь, но Мира здесь, и я сам на нём задерживаюсь. Ветлина просит назвать, что почувствовал раньше: боль в плече или отдачу в кисть. Сначала плечо. Потом попытался удержать жаром, тогда пошло вниз по руке.

Она проверяет чувствительность пальцев, просит совсем немного сжать её ладонь. Следит за лицом, а не только за хватом. Затем ставит возле меня прибор с двумя тонкими контактами, прикладывает один к предплечью, второй выше плеча. Никакого жара подавать не велит. Металлическая стрелка едва движется, но её колебания неравномерны. Я узнаю похожую вещь по армейской лечебнице и отворачиваюсь раньше, чем врач успевает заметить.

— Небольшой надрыв передней части дельтовидной мышцы, по осмотру. Сустав на месте, признаков грубого повреждения сухожилия сейчас не вижу. Окончательно оценим после того, как уляжется реакция. Контур вы перегрузили уже вслед за травмой. Поэтому кисть отозвалась. Сейчас проводимость возвращается, но нагрузку этим проверять не станем.

— Через неделю возможен выход? — спрашиваю я.

Ветлина смотрит на меня, затем берёт чистый лист для назначений.

— До повторного осмотра никаких тренировок оружием и никакого усиления этой руки. Дальше — по состоянию. Первые дни беречь, затем начнём возвращать движение в разрешённых пределах. Полный покой надолго тоже не нужен, но назначать себе упражнения сегодня вы не будете.

— Даже если боль быстро уменьшится, сегодня разрешения на следующий бой вы не получите. Через два дня повторный осмотр. С него и начнём.

Она накладывает поддерживающую повязку, оставляя кисть свободной, объясняет, при каких изменениях нужно вернуться раньше. Я слушаю без попытки перевести всё в дату нового гонорара. На середине всё равно перевожу и перестаю понимать следующую фразу. Ветлина замечает, просит повторить, что я только что услышал. Повторяю плохо. Она садится напротив, говорит ещё раз, а Мира записывает для меня на отдельном листе.

Короткая процедура снимает неприятную отдачу к пальцам, но плечо остаётся болезненным. Никакого ощущения новой силы. Врач ещё раз проверяет кисть, останавливается на этом и объясняет, что сейчас достаточно. За первый приём с повязкой восемь рублей. Последующее лечение зависит от повторного осмотра, дорогую процедуру просто на всякий случай она назначать не станет. Я прошу Миру достать кошелёк и впервые за день не пытаюсь одновременно сделать это сам.

Корецкий ждёт в приёмной. Узнав ограничение, спрашивает у врача, можно ли мне присутствовать на занятиях, не участвуя. Она отвечает, что стоять и смотреть не запрещает, если я не начну помогать людям больной рукой. Ефим Павлович смотрит на меня с таким выражением, будто отдельное письменное запрещение было бы полезно. Я отвечаю, что услышал. В этот раз услышал действительно.

Остаётся забрать назначения. Мира выходит к расчётному окошку, возвращается через минуту с новым листом. Ветлина хмурится, читает и зовёт помощницу. Та приносит толстую книгу оплат, раскрывает на свежей записи. Они переговариваются; я различаю свою фамилию, сумму и «сегодня в четыре десять». Мне становится холодно в спине, хотя в кабинете душно.

— На ваше имя внесено девяносто шесть рублей в оплату дальнейшего курса, — говорит врач. — Плательщик — контора графа Ремезова. Распорядились зарезервировать время в верхнем отделении. Я этого ещё не назначала.

Помощница подаёт конверт, переданный вместе с оплатой. На плотной бумаге знакомая серебряная ладонь. Мира держит его так, чтобы я мог прочитать, не поднимая правой руки. Внутри короткая записка: граф сожалеет о повреждении, предлагает воспользоваться лучшей доступной помощью; о будущей работе поговорят после восстановления. Никакого требования расписаться в долге. Никакого вопроса, хочу ли я, чтобы он оплачивал мой счёт.

— Эти деньги пока не израсходованы, — уточняет Ветлина. — Сегодняшний приём вы оплатили сами. Прежде чем что-либо делать, я должна понимать, кто мой пациент и о чём он согласился. Счёт не является назначением.

Я смотрю на сумму. Восемь рублей сейчас отдал без большой беды, но впереди дни, в которые придётся тратить и ничего не получать за выходы. У графа есть деньги на то, чтобы я перестал об этом думать. Он даже не прислал человека, перед которым пришлось бы держать лицо: просто оплатил помощь и оставил меня с больной рукой, полной стоимостью лечения и возможностью сказать, что ничего ещё ему не обещал. Я прошу Миру перевернуть квитанцию. На обороте пусто. Она держит бумагу, пока я читаю её заново, словно там со второго раза появится условие, от которого будет легче отказаться.