Дуэлянт по найму. Чужая честь
- -
- 100%
- +
— Ты же сам говорил получить цену, — начинает Данила, вынимая из-под подошвы небольшой лист. — Вот. Восемнадцать рублей. Не полсотни, не сто. Обычные хорошие сапоги.
Я отвечаю, что хорошо, раз теперь знает цену. Парень ждал возражения; без него становится неловко. Он поворачивает ко мне остальную пачку.
— Просмотр прошёл. Предлагают двести сорок сразу. Не на сапоги. Деньгами. И занятия у их преподавателя три раза в неделю. Новый проводник, защита, все допуски через них.
Я сажусь рядом. Данила немного отодвигается, освобождая место, хотя его и так достаточно. На верхнем листе условия аванса. Под ним договор исключительного представительства на год. Выходов заранее не обещают, но первые назначения оплачивают по установленной сетке; покупные вещи и часть подготовки оплачиваются отдельно. Тот же механизм, который мне объяснял граф, только суммы меньше и ученик уверен, что всё быстро вернёт.
— Куда двести сорок? — спрашиваю я.
— Матери шестьдесят отдам. За комнату заплачу вперёд. Долг верну. Остальное оставлю, чтобы не бегать между работой и залом. Я в прошлый раз после разгрузки пришёл, пальцы разжать не мог. Ты мне говорил держать рукоять свободнее. Чем свободнее, если её вообще не чувствуешь?
Я помню, как легко далась мне та реплика. Данила показывает натёртые ладони. Хочу спросить, почему не сказал, и понимаю, что он не обязан рассказывать мне про каждый ящик.
— Когда возвращать аванс? — спрашиваю вместо этого.
— По выходам. Часть от каждого. Если уйду раньше, остаток деньгами. Я не собираюсь уходить раньше.
— Ты ещё не пришёл туда.
— Ну вот. Я знал, что начнётся.
Он тянется за пачкой. Я убираю руку, позволяю взять. Данила поднимает документы и снова опускает на колени: без моего сопротивления спор совсем не так удобен.
— Там написано, сколько стоит проводник? — спрашиваю я.
Он перелистывает до приложения. Двести восемьдесят рублей, в пользование, обычный износ покрывает контора. При прекращении договора исправный предмет возвращается, остаток цены не становится долгом автоматически. Я читаю дважды. Хорошо составлено. Предполагать, что обязательно обманут, легко; показать здесь обман не получается.
— А это? — Я указываю на оплаченные конторой дополнительные часы.
— Подготовка. Если раньше уйду, тоже часть верну. По месяцам меньше становится.
— Значит, долг на начало не двести сорок. Ещё подготовка. Сапоги, если оставишь. Возможно, другие вещи, которые возьмёшь потом. Ты это посчитал?
Данила мнёт угол листа, глядит на дорожку. Говорит сумму. Сбивается на цене защиты, начинает заново и раздражённо выдыхает. Я не поправляю. Жду, пока он сам отделит предмет, который должен вернуть, от денег, которые потратит и будет должен. На третий раз получается. Лицо становится серьёзнее, но решение не меняется.
— Посчитал теперь. За год отобью.
— Если будут выходы. Если сможешь их брать. Если первые деньги не уйдут на то, чего здесь ещё нет.
— А если я здесь останусь, что будет? — Он смотрит мне прямо в лицо. — Корецкий час подарит? Ты мне договор найдёшь? Я не клянчу. Просто скажи, где лучше. У тебя два боя, про тебя газета пишет. Ко мне пришли первый раз, и ты сразу объясняешь, что я не понимаю.
Я отвожу взгляд на его сапоги. Подошвы чистые даже там, где остаётся грязь после первого дня: он тщательно вымыл их перед залом. Очень хочется ответить резко, что два боя не делают жизнь устроенной. Это правда, и она ничего ему не даст. Он видел, как я держал руку после Гранова; ему не нужно ещё раз доказывать, что мне тоже трудно.
— Другого заказчика сейчас не предложу, — говорю я. — И двести сорок у меня для тебя нет. От этого этот договор не становится безопаснее. Но я понимаю, зачем ты за него держишься.
Данила опускает глаза. Несколько мгновений молчит, потом тихо говорит, что мать больше не верит в его занятия. Не ругает, не запрещает — просто перестала спрашивать, когда у него следующий выход. Сначала это казалось удобным. Теперь он замечает, как она не поднимает головы, когда он приходит с клинком. С деньгами будет иначе. Он сам слышит, как это прозвучало, и торопливо добавляет, что не ради одного этого подписывает.
Я прошу показать пункт про медицинский запрет. Он находит быстро: решение врача освобождает от назначений до повторного допуска. Деньги за неслучившийся выход не начисляются. У конторы свой врач, но право на независимый осмотр сохранено за счёт бойца.
— Оставь на отдельный осмотр, — говорю я. — Не все деньги матери, за комнату и долги. Чтобы мог пойти к человеку, которому не платят за то, чтобы ты вышел.
— Их врач обязан врать, потому что он их?
— Нет. И тебя я не прошу заранее считать его лжецом. Прошу иметь выбор, если не согласишься.
Данила проводит ногтем под строкой и спрашивает, сколько отложить. Последний осмотр стоил два рубля, но серьёзное повреждение так не оценишь. Предлагаю дождаться Миры: она подойдёт после моего занятия. Парень качает головой.
— Мне к двенадцати надо. Я уже обещал.
— Подпись или встреча?
Он смотрит на меня сердито, но отвечает: встреча. Я протягиваю ему документы. Предлагаю попросить копию на день, а не доказывать свой характер скоростью подписи. Данила собирает листы, обвязывает красной тесёмкой слишком туго; край верхнего начинает рваться. Парень ослабляет узел и долго выводит обе петли одной длины.
— Ты сам богатому человеку послезавтра помогаешь, — говорит он, не глядя. — А мне объясняешь про осторожность.
— Завтра. И именно потому, что завтра, сегодня должен её объяснять хотя бы кому-то.
Он наконец усмехается. Улыбка маленькая, сердитая, но напряжение уходит из плеч. Обещания дождаться Миры я не получаю. Данила уносит свёрток, надев новые сапоги; старые остались в мешке у стойки. Я смотрю ему вслед и слышу, как Корецкий зовёт меня на дорожку. Оплаченный час уже начался. Впервые за утро я не рад возможности взять клинок.
Учитель начинает с локтя. Сгибаю, разгибаю, медленно провожу деревом перед собой. Сильных ударов сегодня ещё не будет. Рассказываю про Ардена: близко не пускать, на первый подъём кисти не бросаться, после касания не задерживаться. Корецкий просит показать ногами, как я собираюсь не пускать.
Он наступает обычным шагом. Я смещаюсь, сохраняя расстояние. Ещё шаг — я снова ухожу. На третьем сзади оказывается стена. Ефим Павлович не касается меня даже ладонью; останавливается и ждёт, пока я сам поверну голову.
— В круге места больше, — говорю я.
— Ходи дольше. Потом что?
Приходится входить навстречу. На второй пробе удаётся пройти мимо его плеча, на следующей он разворачивается вместе со мной, и рука с деревом оказывается прижатой между нами. Мы начинаем снова. Локоть не беспокоит, но я чувствую, как стараюсь двигать правым плечом осторожнее. Учитель замечает и велит опустить оружие. Остаток времени работаем шагом, с пустой рукой: сближение, поворот, выход туда, где не окажется чужая нога. Жара нет ни у него, ни у меня.
Мира приходит, когда я уже снимаю защиту. Рассказывает, что ответ графу вручили: Лёша принёс копию с отметкой. На прямое предложение постоянной службы больше отвечать не надо. Я спрашиваю про Данилу. Она ещё не видела его, а контора по телефону чужие назначения ей не сообщает. Приходится признаться, что парень показывал бумаги мне. Мира слушает, не прерывая, и только после последней фразы спрашивает, предложил ли я ему принести копию после подписи, если не успеет до. Не предложил. Мне казалось, что всё важное надо решить до двенадцати.
— Тогда я сама скажу, когда увижу. Подписанный договор тоже можно читать, — отвечает она, беря со скамьи мою защиту. — Теперь про ваш. Арден будет сегодня в учебном дворе в пять. Разрешил посмотреть окончание занятия. Дальше — домой, ужин и отдых. Утренний осмотр в восемь, чтобы успеть предупредить заказчика, если понадобится.
К вечеру Корецкий едет с нами в учебный двор. По дороге я спрашиваю, как он сам дрался с мастерами ложного ритма. Ефим Павлович велит смотреть под ноги: я едва не вхожу в лужу у остановки. Потом отвечает, что сначала плохо. Когда перестаю ждать продолжения, добавляет:
— Ты думаешь, он должен сначала тебя обмануть. А он сначала увидит, чему ты веришь.
У крытой дорожки Арден занимается со своим секундантом. Мужчину зовут Савва Никитич; фамилию слышу, когда он представляется Мире, — Орлов. Короткая седая борода, широкая переносица, на левой руке не хватает мизинца. Он сам держит учебный клинок, а Кирилл работает сталью с защитным наконечником. Оба в нагрудниках. Они уже устали, это видно по мокрым воротам, но после нашего появления не начинают двигаться красивее.
Кирилл кивает нам и возвращается к упражнению. На первом движении жар собирается у его гарды, коротко напрягается перед переходом. Я чувствую это в зубах — знакомый ясный толчок. Рука Ардена идёт вверх, клинок освобождается из-под дерева секунданта и касается верхней разметки. Савва Никитич произносит замечание про колено; я не слышу точных слов. Они повторяют. Тот же переход, тот же подъём руки. На этот раз секундант успевает закрыть верх.
Я подаюсь вперёд, когда Кирилл снова собирает форму. До него немногим больше трёх метров; слышу отлично. Напряжение повторяется, и я уже смотрю на плечо, ожидая подъёма. Рука идёт вниз. Арден касается нижнего края нагрудника, не ускоряясь после перестройки. Я остаюсь с приоткрытым ртом, а Корецкий негромко спрашивает, куда я посмотрел.
— Видел, — отвечаю я слишком быстро.
— Не это спросил.
Савва Никитич переставляет стопы. Следующий обмен начинается с такого же напряжения возле гарды, но Кирилл вовсе не атакует: сдвигается в сторону, пропуская дерево. Я различаю начало формы, затем её переход в рабочее состояние. Направления в этом нет. Я сам привык добавлять его по руке, плечу, прежним движениям человека. Арден оставляет первую часть привычной и меняет то, что идёт следом. На расстоянии зрителя всё очевидно, только голова дважды успела повернуться не туда.
Он прекращает работу через несколько повторов. Снимает наконечник, протирает сталь, пока секундант складывает защиту. Я спрашиваю, всегда ли у него переход начинается у гарды. Кирилл смотрит на меня внимательнее, чем вчера, затем поворачивает клинок боком.
— Нет. Но так легче оставить руку свободной до последнего. Дальше могу поднять, могу опустить. Вы ведь тоже перед входом показываете больше одного намерения.
— Показываю. Не всегда успеваю отказаться от лишнего.
— Я тоже. Савва Никитич сегодня достал меня четыре раза. Он считает, что пять, но один пришёлся в ремень.
Секундант, не поднимая головы, говорит, что ремень был на нагруднике, а не где-нибудь на стене. Арден улыбается, не спорит. Мне хочется попросить ещё один обмен, самому стать перед ним и проверить, сумею ли смотреть на кисть после знакомого толчка. Я чувствую, как правая ладонь уже ищет привычную рукоять на поясе. Мира стоит рядом, Корецкий смотрит на часы. Я отпускаю ремень ножен.
У калитки учитель требует назвать первый шаг завтрашнего боя. Я отвечаю: не уходить прямо назад, не торопить руку, смотреть на движение после перестройки. Он просит выбрать что-нибудь одно, что действительно успею вспомнить. Мы идём до остановки, обсуждая, в какой момент я могу сблизиться без погони за чужой формой. Несколько раз получается убедительно. Потом Ефим Павлович спрашивает, что я сделаю, если Арден заметит мой выбор и оставит клинок внизу. Убедительность кончается.
В трамвае Мира садится рядом, потому что свободны оба места. Она не спрашивает, уверен ли я. Я сам говорю, что попробую начать обычным движением и вынудить его первым определиться с рукой. Мира смотрит на меня, потом на грязную полосу у края моего сапога: всё-таки задел лужу, хотя меня предупредили. До нашей остановки остаётся немного, и я мысленно повторяю увиденное. Толчок у гарды, подъём. Такой же толчок, клинок внизу. Я каждый раз успеваю объяснить разницу уже после касания; завтра придётся успеть раньше, и готового способа у меня пока нет.
Глава 6. Первое поражение
Варвара Гавриловна ставит передо мной тарелку и отодвигает клинок, который мешает разместить хлеб. Утром я принёс оружие к столу, сам не заметив как; ножны лежат рядом с солонкой, словно в чайной давно полагается проверять проводимость перед завтраком. Хозяйка смотрит на меня поверх очков. Я убираю клинок под лавку, начинаю есть и обнаруживаю, что каша уже почти остыла, хотя до этого мне казалось, будто я сел только что.
— На осмотр опоздаете, — говорит она. — За окном восемь без четверти.
— Вижу.
— Я и говорю, что видите. А ложка стоит.
Она уходит к плите. Я доедаю, расплачиваюсь и обнаруживаю ключ в собственной ладони. Спал плохо: вспоминал движение Ардена, задремал, дёрнул плечом навстречу воображаемому клинку и снова проснулся. Ночью ничего не придумал. Остаётся привычная работа, которую умею делать с дурной головой.
Помощник открывает с куском хлеба, дожёвывает, моет руки. Снимаю рубашку. Прежний отёк почти исчез. Он ощупывает локоть, просит согнуть руку против лёгкого давления. Не больно. Стараюсь сделать сильнее; он велит не помогать ему поставить допуск.
Он проверяет, слушаются ли пальцы, просит поднять руку в сторону, повернуть плечо. Наконец заполняет допуск. Два рубля за осмотр уже на столе; я протягиваю ещё купюру, и он отодвигает её.
— Волнение? — спрашивает помощник.
— Деньги считать разучился.
— Хорошо, что сегодня не за этим наняли. По ушибу препятствий не вижу. Если снова отзовётся, скажете секунданту. Сильными ударами перед боем не проверяйте: лишней прочности это не прибавит.
У Миры я оказываюсь раньше срока. Она ещё пишет письмо, освобождает мне край стола. Я читаю допуск, хотя уже читал на улице. Ограничение длительной нагрузки моего проводника остаётся прежним. Мира заканчивает, даёт мне воды и предлагает часть пути пройти пешком: я уже дважды вставал со стула без дела. Хочу возразить, но замечаю, что опять стою.
Мы выходим около одиннадцати. До боя ещё три часа; Мира должна проверить разметку, подписи, готовность арбитра. Заходим к Тихону, который вчера вечером просил принести клинок на короткую проверку. Мастер ставит оружие на деревянные опоры, пропускает слабый испытательный импульс через свой прибор и смотрит на тонкую стрелку. Она задерживается на прежнем делении. Он возвращает мне рукоять и просит повторить своим жаром.
На рукояти тепло, не жжение. Тихон поправляет шнур и ставит отметку в лист обслуживания. Спрашиваю, есть ли смысл сильнее затянуть прокладку.
— Нет. Он вчера был таким же, — отвечает мастер. — Если хочешь проверить, почему страшно, это не ко мне.
Я уже собираюсь огрызнуться, но он продолжает:
— Больше, чем написано, не выдержит. Попробуешь вытянуть лишнее железом — получишь ещё одну задачу к той, что есть.
Я благодарю за проверку. Она входит в оплаченное обслуживание. Тихон возвращается к другой работе, говорит: после боя приходи, посмотрим. Мне легче от того, что он сказал именно «после боя», без добавления про победу.
В учебном дворе передвинуты скамьи, рабочий натягивает ткань над местом гостей. Иду в отведённую комнату. Пахнет мелом и сухими рубашками. У схемы стойки на стене оторван угол: нарисованному бойцу не хватает пятки. Переодеваюсь, кладу сюртук так, чтобы зашитый рукав не оказался под ремнём.
Корецкий приезжает к часу. Делаем короткую разминку. Плечо свободно, локоть не беспокоит. На третьем повторе учитель отбирает дерево: я уже пытаюсь выиграть тренировку.
— Первый обмен не обязан решить весь день. Посмотри на человека.
Мира проверяет нагрудник. Оставляет два пальца под ремнём, просит вдохнуть глубже и спрашивает, что я помню о её голосе.
— Имя, затем «стой». Отвести оружие. Защищаться можно, отвечать нельзя. Знаю.
— Я тоже знаю, что вы знаете. Посмотрите на меня.
Я поднимаю голову. У неё спокойное лицо, но пальцы неподвижны на краю нагрудника. На мгновение хочется сказать что-нибудь о том, как часто она ждёт от меня неприятностей. Вместо этого киваю. Она заканчивает с ремнями, кладёт знак в открытый футляр у своих вещей и идёт за арбитром.
Круг принимают двое судей. Мира проверяет печать допуска и подписи. Арден напротив, с Саввой Никитичем. Его нагрудник почти такой же, как мой; на клинке тонкая светлая полоса проводника тянется от гарды через рабочую часть. Кирилл поворачивает оружие для проверяющего.
Арбитр читает пределы: три подтверждённых касания, возврат к отметкам после каждого, одновременные не считаются. Удар в запрещённую область разбирается отдельно; намеренный выход после предупреждения отдаёт касание сопернику. Секундант прекращает участие своего бойца голосом и знаком. Это поражение независимо от текущего счёта. Я слушаю всё до конца. Вчера эти слова существовали на бумаге; сейчас Арден стоит в шести шагах и двигает большим пальцем по рукояти, проверяя, удобно ли лёг край перчатки.
Мартынова подводят к навесу. Рядом садится женщина с серебряной брошью, отодвигает стул, чтобы он мог вытянуть больную ногу. Значит, Ланская. Они обмениваются словами, которых я не слышу. За ними двое гостей со знаками комиссии на лацканах. Перестаю рассматривать публику, когда ловлю себя на желании выбрать, к кому после победы удобнее подойти.
Кирилл поднимает клинок для приветствия. Я отвечаю. Мира стоит на твёрдом месте у черты, Корецкий дальше, возле дорожки. Ставлю левую ногу под привычным углом и замечаю, что сжимаю челюсти. Размыкаю зубы, выдыхаю. Арбитр дожидается тишины и разрешает начинать.
Арден идёт навстречу коротким шагом. Жар на его оружии ровный, поднимается от гарды, остаётся на нижней половине клинка. До меня пока не достаёт. Я отвечаю небольшим смещением влево, не отдавая ему середину. Он поворачивается вместе со мной. Ещё шаг, металл касается металла, и я наконец начинаю видеть вещи по отдельности: рукоять, линия его предплечья, след переднего сапога. Двор с гостями уходит из внимания. Ночью было хуже.
Я отвожу сталь, давая дорогу к груди. Арден переносит вес, проверяет, не собираюсь ли уйти под руку, затем коротко подаёт острие вперёд. Встречаю возле гарды. Чужой жар напрягается, и я едва не поднимаю защиту заранее. Вместо этого отвожу стопу. Арден делает обычный выпад, клинок проходит в ладони от груди. Он возвращается раньше, чем я мог бы достать. Я не прыгаю следом, касаюсь его стали и делаю полшага в сторону.
Его форма меняется с узкого усиления клинка на короткую защиту у кисти. Не одновременно: сначала исчезает давление на моей стали, затем жар уплотняется ближе к руке. В этот промежуток я мог бы ударить. Не успеваю, потому что сам выбрал уход. Знание не пропадает, но сейчас оно мне ни к чему. Кирилл снова поворачивается лицом, я начинаю сближение заново.
На третий раз он увереннее тянется к моему плечу. Я допускаю контакт клинков, укрепляю рабочую кромку только на удар сердца и отвожу его острие наружу. Не давлю дальше, не пытаюсь победить всей рукой. Левая нога уже идёт в сторону; я доворачиваю корпус, и его клинок оказывается возле моей правой стороны, не успев вернуться к груди. Моя сталь касается верхнего края нагрудника.
— Стой. Клинцеву, первое.
Отвожу оружие. Арден смотрит на узкую метку у ключицы, спрашивает арбитра, ясно ли видел. Вопрос не был возражением, но я всё равно напрягаюсь. Кирилл замечает, говорит, что сам почувствовал касание, просто не видел края разметки.
Всё получается. От одного касания слишком легко в это поверить. Смотрю на Миру. Она показывает ладонью вниз: не поднимать плечо на вдохе. Выдыхаю, разжимаю пальцы. Локоть молчит. На другой стороне Кирилл слушает секунданта, поворачивает стопу чуть иначе.
Во втором обмене Арден больше не отдаёт мне контакт у своей гарды. Держит расстояние, бьёт в металл ближе к острию, заставляя кисть работать дальше от тела. Я отхожу наискось. Он делает ещё один шаг, и у меня появляется знакомое ощущение длинного клинка, хотя оружие у него обычной длины. Просто Кирилл прибавляет ногами ровно столько, сколько я убираю.
Я перестаю пятиться. Когда он в следующий раз касается стали, шагаю навстречу, собираясь вынудить его согнуть руку. Арден уходит в сторону, не сталкивается со мной, и острие оказывается возле моей щеки. Я отвожу голову вместе с плечом. Оно проходит мимо разметки на вороте; судьи молчат. Мы расходимся без очка, но теперь я вижу, куда именно он выбирает выход, когда ему становится тесно.
Следующее сближение начинаю так же. Жар в моей руке есть, Арден чувствует его по контакту, видит движение. Я убираю усиление на первом шаге. Его передняя стопа тормозит: кажется, он учёл ошибку Гранова и не собирается помогать моему обычному шагу своей перестановкой. Я тоже не продолжаю прежнее движение. Останавливаюсь раньше, чем он ожидает, касаюсь его клинка поперёк и заставляю обойти меня с другой стороны.
Я ещё не достал, но его выход стал теснее: справа я, сзади край круга. Кирилл остаётся внутри, разворачивает кисть для короткого ответа. Вижу движение большого пальца. Поднимаю клинок так, чтобы его ответ прошёл под рукой, и достаю до боковой разметки.
— Стой!
Мы замираем слишком близко. Арден держит оружие поперёк, его предплечье почти касается моего. Я отхожу первым, показываю свободной ладонью, что отпускаю контакт. Вторая судья подходит к Кириллу, смотрит на метку, сверяет с арбитром. Пятно на границе, но внутри. Она проводит ногтем вдоль линии, затем убирает руку.
— Второе Клинцеву. Два — ноль.
Кто-то под навесом хлопает. Я уже думаю, как выгляжу со стороны: вторую ступень поставили против третьей, а дорогой клинок дважды не защитил владельца. Отгоняю мысль, и она возвращается иначе: нужно всего одно касание. Можно позволить себе риск, который при равном счёте был бы неуместен.
Кирилл возвращается без спешки, просит Савву Никитича ослабить ремень у запястья на одну дырку. Не злится на публику, занимается тем, что мешает драться.
— Не добавляйте скорость ради третьего, — говорит Мира, подходя на разрешённые два шага. — Он перестал отдавать вам выход направо.
— Видел.
— Вы уже дважды туда посмотрели.
Арбитр зовёт к отметкам, и ей приходится отойти. Становлюсь на отметку. Кирилл опускает клинок ниже прежнего: между его остриём и моей грудью почти нет стали. Я не беру приглашение. Он делает маленький шаг и ждёт.
У гарды знакомый толчок. Я вижу, как его плечо остаётся на месте, и успеваю не поддаться. Кирилл переводит жар в короткую защиту у кисти, словно готовится встретить мой удар. Я всё ещё жду. Он движется обычным телом, без нового предупреждения, и касается моего клинка снизу. Металл приподнимается, я поправляю защиту, в этот миг его форма снова напрягается.
Первый раз я удержался. Теперь мне кажется, что понимаю порядок: ложная подготовка, обычное движение, настоящее продолжение. Отвожу оружие вверх, собираясь встретить его клинок у плеча. Кирилл остаётся внизу. Скользит вдоль моей стали, едва меняя угол, и ставит метку над поясом. Всё происходит так близко, что я вижу шов на его перчатке и не могу понять, почему рука оказалась совершенно не там, где я уже приготовился её поймать.
— Ардену. Один — два.
На отметке разминаю пальцы. Преимущество остаётся, нужно ещё одно касание. Смотрю на Миру и киваю, словно мы о чём-то договорились, хотя никаких новых слов между нами не было.
Арден теперь не преследует. Отдаёт мне движение вперёд, отвечает ровно настолько, чтобы нельзя было безнаказанно подойти. Форма начинается одинаково. Верх, низ, задержка. Он не скрывает, что делает; напротив, позволяет почувствовать каждое начало. Дважды я не поддаюсь, третий раз чуть дёргаю кисть. Кирилл сразу меняет положение ног. Он увидел то, чему я верю, ещё до того, как я сам решил поверить.
Я пытаюсь вернуться к первому удачному обмену. Сам даю контакт, укрепляю кромку, ухожу плечом в сторону. Его сталь податливо сдвигается. Слишком податливо: Кирилл не возвращает её, а убирает совсем, открывая мне пространство, в которое я уже вложил движение. Моя рука уходит дальше нужного. Чтобы не оставить бок, я разворачиваюсь, но он не бьёт туда. Приходит спереди, к свободной верхней разметке. Острие касается ткани возле груди и сразу отходит.
— Два — два. К отметкам.
Рука тяжёлая, хочется опустить. Опускаю, пока иду к отметке. Беру воду у Миры, глотаю слишком много, кашляю. Она придерживает стакан, не давая мне разлить остаток на защиту.
— Вы возвращаете ему старые ответы, — говорит она. — Он их уже получил.
— Понимаю.
— Тогда перестаньте добавлять силу в то же движение.
После пропущенного уже собирался добавить. Разорвать ему удобное расстояние, не дать времени на одинаковые начала. Всё это обдумываю, пока киваю Мире. Она ждёт ответа словами.
— Попробую сблизиться без погони за его рукой. Если не получится, отойду.
Мира забирает стакан, просит показать локоть. Сгибаю, разгибаю. Старый ушиб действительно не мешает, и я на мгновение принимаю её спокойствие за согласие со всем остальным.