Дуэлянт по найму. Чужая честь

Глава 5. Человек по ту сторону

У калитки учебного двора я уступаю дорогу двум девочкам с длинным свёртком. Передняя пятится, задняя ничего не видит за торчащим краем, и обе уверены, что сейчас всем управляет другая. Из мешковины выглядывает деревянная стопа. Я придерживаю калитку левой рукой, пропускаю свёрток и получаю по голени пяткой учебного манекена. Девочки замирают, потом старшая говорит, что он сам. По её лицу видно: объяснение уже помогало, и не раз.

— Передайте ему, что в следующий раз отвечу, — говорю я. — Где у вас распорядитель?

Младшая кивает за плечо. Девочки уносят манекен, споря, кто должен был предупредить, что здесь человек. Я остаюсь у калитки, растирая голень носком другого сапога. Никакого жара от дерева не было. Получить по ноге всё равно удалось.

Мира подходит от трамвайной остановки с коробкой под мышкой. На мой взгляд отвечает, что это запасная разметка, а не пирог, и сразу спрашивает про локоть. Вчерашний медицинский помощник проверил руку ещё раз, заставил потянуть за ремень и остался доволен больше, чем я: два рубля за то, чтобы снова услышать запрет на сильный удар. Сегодня разрешены движения без нагрузки; завтра, если перестанет отзываться, можно понемногу работать деревом. Перед самым боем — ещё один осмотр. Под рубашкой остаётся жёлтое пятно, но чашку за завтраком я уже поднимал, не думая о нём.

— Отёк меньше, — говорю я. — Всё, что он написал, принёс.

Она читает на ходу. Кроме осмотра, за последние дни ушли деньги на еду и трамвай; утром в кошельке было сто шестнадцать рублей сорок копеек. Я мысленно прибавляю к ним будущие четыреста восемьдесят и останавливаю себя. За этот бой пока даже не знаю, что именно должен выиграть.

Учебный двор занимает бывший сад между двумя длинными домами. Под деревьями стоят скамьи, на открытом месте размечен круг, а к торцу дальнего дома пристроена крытая дорожка. Изнутри слышны шаги и голос женщины, которая требует не выставлять локти за спины соседей. Она говорит спокойно; потом что-то падает, и спокойствие кончается. На стене у входа висят часы занятий. Поверх старых цифр приклеены новые, но нижний угол бумаги отогнулся, и из-под семи часов снова показываются шесть.

Распорядитель находит нас сам. Невысокий, с широким мокрым пятном на спине, он несёт поднос стаканов. Мира отодвигает с дороги пустую коробку. Я подбираю упавшую пробку. Он благодарит, называет себя Матвеем Ивановичем и ведёт нас к кругу.

— Ваш круг послезавтра свободен с полудня, — говорит он. — Сам выход в два. Только возле третьего дерева не ставьте секунданта: там корень, за него постоянно цепляют каблуком.

Мира сразу идёт посмотреть. Я остаюсь с распорядителем у круга, провожу носком по гравию за чертой. Внутри утоптанная мелкая крошка, местами проступает плотная земля. После дождя будет скользко; сегодня сухо, и подошва держит. До деревьев достаточно далеко. Низкое солнце придёт со стороны дома, но в два часа оно ещё над крышей. Я прохожу от отметки к отметке, разворачиваюсь, пробую боковой шаг. Из ближнего дома выходит мужчина в светлой рубашке с двумя масками под мышкой. Кирилла Ардена узнаю сразу, хотя встречались мы давно и тогда он не носил усов. Он замечает меня, сворачивает с дорожки через траву.

— Арсений Ильич? Здравствуйте. Я надеялся увидеть вас до выхода.

Он протягивает руку и успевает посмотреть на мою, прежде чем сжимает пальцы. Хват обычный. Ни проверки, ни попытки показать, что заметил ушиб. Вблизи Кирилл моложе, чем остался в памяти: тогда я смотрел на него из учебного круга, где он всё время сердился на собственные ноги. Сейчас стоит свободно, вес не выдаёт. Маски держит за ремни, не давая им стукаться друг о друга.

Мира возвращается от дерева, знакомится с ним, показывает на корень. Арден предлагает переставить соседнюю скамью. Матвей Иванович зовёт двух учеников, и те смотрят на Кирилла так, как смотрят на человека, чьё замечание потом можно повторить товарищам.

— Преподаёте здесь? — спрашиваю я, когда скамью уносят.

— По средам помогаю. Сегодня попросили заменить заболевшего. Основной преподаватель у них лучше меня: я слишком быстро начинаю требовать то, чему ещё не научил.

— Несколько движений без жара? — предлагает он, поворачивая ко мне маску. — Если рука позволяет. Мне любопытно, осталось ли у вас то неприятное касание снизу.

Я смотрю на стойку с деревянными клинками. Мира разворачивает врачебный лист нужной строкой наружу.

— Ногами, рукой без давления, — говорю я. — Мне сегодня разрешили.

— Тогда на касание, без отбива. Если сблизились, сразу расходимся.

Он сам выбирает короткое учебное дерево, чтобы не искушать меня дальним выпадом. Надеваем защиту. Я поправляю ремень маски у затылка, прохожу пальцами по рукояти. Дерево тёплое от чужой ладони. Мира остаётся сбоку, в трёх шагах; под ногами у неё больше нет корня. Кирилл дожидается моего кивка и начинает двигаться.

Первый вход я пропускаю нарочно, желая посмотреть, куда он уйдёт после него. Арден достаёт до груди, касается мягко и сразу убирает руку. Я отступаю, он ждёт. Никакой формы; только плечо, кисть, передняя стопа. Всё видно. Оттого особенно неприятно, что на следующем движении я успеваю закрыть грудь, а он касается края маски. Я заметил подъём руки, но принял его за начало возвращения.

— Два, — говорит Кирилл, поднимая дерево вертикально. — Или первое было знакомством?

— Первое было дурной привычкой. Считайте.

Я сближаюсь сам, не позволяя ему выбирать удобное расстояние. Он сдвигает носок, ожидая входа по прямой; я захожу левее, едва вынося руку, и достаю до нагрудника под локтем. Лёгкий стук дерева слышен через маску. Арден прекращает движение, смотрит вниз и усмехается.

— Осталось. Помню теперь.

— Я долго на нём зарабатывал. Жалко выбрасывать.

На следующем движении он уже не поднимает локоть, не отступает в прежнюю сторону. Я ставлю ногу глубже, собираясь задержать его на обратном шаге, но Кирилл остаётся рядом. Спокойно касается моего плеча и ждёт, пока я перестану смотреть туда, где только что собирался его поймать.

— Довольно, — говорит Мира.

Рука не болит, но я уже забыл, что договаривались на несколько движений. Кирилл снимает маску, помогает освободить ремень моей из пряжки защиты. Из дома его зовёт пожилая женщина, держа за плечи ученика с перекошенным нагрудником.

— Это мой недосмотр, — говорит Кирилл. — Отпустил, не проверив. До послезавтра. И насчёт гостей — я вас представлю, как обещал, но разговор о рекомендации лучше вести самим. Там люди, которые не любят, когда за них заранее соглашаются.

Он уходит к женщине, приседает перед учеником и перевдевает ремень. Парень оправдывается; Кирилл просит показать, как он собирался поднимать руку. Нагрудник тут же съезжает к подбородку.

— Что скажете? — спрашивает Мира, когда я возвращаю дерево на стойку.

— Хорошо двигается. Не столько быстрее меня, сколько раньше перестаёт делать ненужное.

— А вы сколько раз ждали от него предупреждения?

Я поправляю маску, которую уже незачем поправлять. Без жара ничего слышать нельзя, это я знаю давно. И всё же дважды начал оценивать движение лишь после того, как привычное чувство ничего мне не сказало. У Ардена не было тайного преимущества: он просто шёл вперёд, а я на миг запаздывал с разрешением самому себе защищаться.

— На настоящем выходе он будет с формой, — говорю я.

Мира берёт маску у меня из рук и кладёт рядом со второй.

— Я спросила про вас.

— Дважды. Может быть, трижды. К вечеру разберу.

Она не требует обещания. До встречи с Мартыновым ещё час, и мы идём в здешнюю столовую. За гречкой с мясом я замечаю, как много здесь взрослых: рабочие в блузах, женщина с канцелярскими чернилами на пальцах. Пришли к обеденному перерыву. У окна спорят, можно ли будет успевать, если вечернюю группу опять перенесут.

Мира слышит это тоже. Спрашивает у женщины с чернильными пальцами, давно ли меняют часы. Та сначала отвечает неохотно, потом откладывает ложку.

— Третий раз с осени. Я до шести на службе. Пока доберусь, пока переоденусь — что от занятия? Мне говорят: приходите утром. Хорошо. Казначейство тоже попросить утром подождать?

Сосед напоминает, что зимой в зале было холодно. Женщина подбирает хлебом подливу: теперь тепло в те часы, когда она не может прийти. Я собираюсь спросить, кто предложил расписание, но Мира касается моего сапога под столом. У женщины кончается перерыв, а мы ещё успеем узнать это у Мартынова.

Лев Мартынов встречает нас в соседнем доме. Поднимается из-за стола, придерживаясь за кресло. Левая нога у него в жёстком сапоге с застёжками. Он замечает мой взгляд и объясняет, что лестница дома оказалась крепче его лодыжки.

— Поэтому за меня дерётесь вы, — говорит Мартынов, опускаясь обратно. — Хотя и со здоровой ногой я бы предпочёл то же самое. Чаю?

Мира соглашается на чай. Мартынов просит секретаря оставить нас, передвигает к краю стола печенье и показывает условия. Сразу начинает с предмета поручения, позволяя чаю остыть.

— Мне нужно сохранить нынешний порядок занятий до следующего общего собрания. Конец учебного года, двадцать восьмое августа. В случае победы другая сторона отказывается требовать досрочного изменения расписания и возвращения занятого времени. В случае поражения я освобождаю два вечера и возмещаю из своего кармана возврат платы тем, кому придётся отменить индивидуальные занятия. Это здесь, на второй странице.

Он пишет на полях часы: вторник, четверг, с шести до девяти. Я вспоминаю женщину из столовой, которая к шести только выходит из казначейства.

— Кого передвинули? — спрашивает Мира.

— Две взрослые группы. Одну предложили в семь утра, другую в три пополудни. С преподавателем договорились. Он получает столько же.

— А люди?

Мартынов берёт чашку, морщится от горячего края и ставит обратно, не отпив.

— Часть смогла. Часть — нет. Поэтому мы разговариваем о поединке.

Индивидуальные занятия идут по повышенной цене. Взрослые группы платят меньше. Я представляю, как людям после службы предлагают начинать день ещё раньше, пока удобные часы достаются тем, кто может платить.

— Почему нельзя оставить им эти два вечера? — спрашиваю я.

Мартынов вытягивает из-под папки толстую тетрадь. Возле некоторых цифр старые следы от пальцев. Он открывает закладку и подаёт тетрадь Мире.

— Зимой здесь остановили отопление на одиннадцать дней. Кровля текла ещё дольше. Я оплатил котёл, работы на крыше и жалованье за месяц, когда двор почти не получал взносов. Из других попечителей деньгами тогда помогли двое. Остальные помогали советами. У нас есть договорённость: заём возвращают из дохода платных занятий. Ближайшие восемь недель возвращать нечего, если два вечера уйдут обратно в общую сетку. Жалованье и уголь я второй раз авансировать не намерен.

Мира читает записи. На подоконнике фотография: Мартынов моложе, вокруг дети в тёмных жилетах. Он замечает мой взгляд.

— Мой сын здесь учился. Теперь служит на севере. Двор мне дорог, господин Клинцев. Но содержать его единолично я не подписывался.

— Другая сторона оспаривает долг? — спрашивает Мира.

— Нет. Оспаривают моё право распоряжаться лучшими часами. Госпожа Ланская считает, что я обязан был заранее согласовать каждый перенос с собранием. Я считаю, что утверждённая смета и право обеспечить её исполнение это уже позволяют.

Мира уточняет: Елизавета Григорьевна Ланская возглавляет другую группу попечителей. Её старший секундант будет среди гостей, в состав арбитража не входит. Арден представляет её сторону по отдельному соглашению.

— Почему не разобрать полномочия обычным порядком? — спрашиваю я. — Если там написано достаточно ясно.

— Потому что написано недостаточно ясно. Мы получили два разных толкования. До конца учебного года можно спорить, кто имел право назначить собрание и сколько подписей требовалось для переноса. Обе стороны согласились уступить по исходу поединка. Кровью никто долги не списывает. Если проиграю, заём останется, расписание изменится.

Мира просит согласие Ланской. На отдельном листе оговорён срок до конца августа, после которого собрание вправе вернуться к вопросу. Мартынов не получит двор или учеников. Женщина из столовой всё равно останется без вечерней группы, если я выиграю; зимний котёл от моего сочувствия тоже не появится бесплатно.

— Вы получаете что-нибудь кроме возврата денег? — спрашиваю я.

Мартынов убирает палец с полей тетради. До этого он держал нужную строку открытой.

— За управление платными занятиями — да. Установленную долю дохода. Двенадцать процентов. Я трачу на это время, секретарь ведёт записи, отмены, расчёты с преподавателями.

— Об этом вы не сказали.

— Вы спросили о займе.

Я смотрю на него, он на меня. Мира оставляет перо над листом, позволяя нам самим решить, будет ли сейчас громкий разговор. Мартынов первым отводит глаза к тетради и поворачивает её так, чтобы мы видели следующую страницу.

— Согласен. Следовало сказать сразу. Не только спасаю двор от расходов. Получаю деньги за его работу. Это не тайная доля, в отчёте она есть.

Удобного ответа нет. Мартынов оплатил чужой котёл, берёт за хлопоты двенадцать процентов и защищает хорошие вечерние часы от людей, вынужденных работать днём.

— Возврат денег взрослым за пропущенные занятия? — спрашиваю я.

— Предлагаем с момента переноса. Не все взяли.

— Если они за лето уйдут, осенью группа сама не соберётся.

— Знаю. Госпожа Ланская напоминает мне об этом почти теми же словами. Предлагал субботу, она говорит, что часть людей работает по субботам. Продлить вечер преподаватель не может: после девяти у него свои ученики. Если найдёте свободного квалифицированного человека за наши деньги, спор станет короче.

Я едва не предлагаю Корецкого. Его расписание видел: заставлю только оправдываться, почему не готов работать дешевле. Мира просит десять минут без хозяина. Мартынов с трудом поднимается, берёт трость и выходит.

— Неприятный? — спрашивает Мира.

— Местами. Что у вас?

— Предмет ограничен. Расходы, полномочия, согласие есть. Четыреста восемьдесят за выход, не за победу. Из них шестьдесят шесть обязательных расходов, моя доля шестьдесят два рубля десять копеек. Вам триста пятьдесят один девяносто. Если допуск не дадут по здоровью до выхода, возврат за вычетом фактически оплаченных сборов. После начала медицинская остановка на гонорар не влияет.

Я считаю без бумаги. Мира показывает строку: требования заказчика в ходе боя не меняют полномочия секунданта. Она уже напечатана, за неё не пришлось торговаться.

— За Ардена столько же? — спрашиваю я.

— Мы не знаем. И это не определяет вашу цену.

— Я про другое. Выиграю — люди останутся без двух вечеров. Проиграю — он останется с расходами и будет сокращать что-то ещё. Хорошую сторону мы сегодня не нашли.

— Мы нашли две стороны, которые сами выбрали условия. Вы можете счесть их неприемлемыми. Только назвать одного из них обманщиком я вам не помогу: у меня нет для этого оснований.

За дверью Мартынов диктует секретарю письмо, дважды просит заменить слишком резкое слово. Мне нужны деньги и знакомство с людьми, которые могут поговорить о Кубке. Это очень мешает разглядывать условия без спешки. Я ещё раз перечитываю согласие сторон, затем возвращаю лист Мире.

— Берём, — говорю я. — Копию полного предмета и согласия сторон мне тоже. Не только лист с моими обязанностями.

Вернувшегося Мартынова прошу подтвердить: после результата у проигравших останется право внести новое предложение в августе. Он подтверждает. Мы подписываем бумаги, он передаёт Мире половину гонорара и зовёт секретаря насчёт копий. У двери помогаю отодвинуть кресло, за которое зацепился его больной сапог. Хозяин благодарит кивком, продолжая разговор с секретарём.

У калитки Мира прячет аванс во внутренний карман. Моего гонорара хватило бы нескольким людям на месяцы занятий. И всё-таки это деньги за мою руку, за допуск, за возможность проиграть, не переложив результат на кого-то ещё. Я слишком хорошо помню утренние касания Ардена, чтобы считать их лёгкими.

Наутро Данила приносит в зал свёрток, из которого торчит красная тесёмка. Я сперва думаю, что снова новая защита, но он вытряхивает на скамью бумаги и аккуратно придавливает их сапогом. Сапог теперь разутый: парень пришёл раньше меня, успел поработать и успел понять, что я могу уйти на дорожку, прежде чем он решится заговорить. На нём старая рубашка, возле воротника тёмная полоса пота. Корецкий занят с парой у окна, мне до оплаченного часа ещё двадцать минут.