Раллист из будущего. «Москвич» против мира
- -
- 100%
- +
— Героя привели.
— Смотреть, — уточнил Пётр Михайлович. — Руками ничего не трогает.
— Правильное решение. В прошлый раз он руками машину в сугроб положил.
Барсуков говорил без злобы. Для него разбитый автомобиль был прежде всего испорченной работой, и сочувствовать водителю он собирался после того, как разберётся с железом.
Измерительную аппаратуру уже сняли. Один приборный ящик смяло, второй лежал на столе с оборванными проводами. Возле него стояла катушка бумажной ленты. Край помялся и был испачкан маслом, но последние метры записи сохранились.
— Это с нашего заезда? — спросил я.
Нина не ответила сразу. Взяла ленту двумя пальцами, нашла карандашную отметку и развернула чистой стороной ко мне.
— Последние семь минут. Остальное порвалось при перевороте. Здесь обороты, давление масла, температура, скорость и положение руля. Подписи Виктора. То есть твои.
Почерк на полях совпадал с пометками в журнале дома. Я наклонился ближе. Линии шли неровно: перья дрожали вместе с кузовом, на разгоне обороты поднимались ступенями, скорость отставала. Перед аварией руль ушёл вправо, затем резко влево — попытка поймать занос. Следом все каналы сорвались в пляску, когда машина покинула дорогу.
— Вот удар, — сказала Нина, коснувшись красным карандашом жирного излома. — Дальше запись мусорная.
— А это?
Я показал на тонкую линию давления. За несколько сантиметров до излома она просела почти к нижней трети шкалы, продержалась недолго и вернулась. Водитель мог не увидеть: лампа не загорелась, стрелка обычного указателя отреагировала бы с опозданием.
— Датчик тряхнуло, — сказал Туманов из-за плеча. — Или контакт отошёл.
— До удара.
— Перед ударом машина уже скользила.
— Сколько здесь скорость протяжки? — спросил я у Нины.
Она назвала величину. Я отмерил расстояние ногтем, пересчитал в уме. Получалось около трёх секунд.
— Давление начало падать до резкого движения рулём. Машина ещё держала дугу.
Барсуков выбросил измятую газету и взял ленту. Глаза у него оказались лучше моих: очки не понадобились.
— На трёх секундах мотор не умрёт.
— Не умрёт. И переворот не из-за этого. Но если провал повторяется, в Лондон такой мотор отправлять нельзя.
Сазонов стоял у открытой двери бокса и уже жалел, что дал десять минут.
— На основании одной дрогнувшей линии ты поставил диагноз?
— Я ничего не поставил. Хочу посмотреть остальную запись и поддон.
— Поддон опечатан до комиссии, — сказал Барсуков. — Масло слили, мотор сняли. Внутрь никто не лазил.
— На какой дуге это произошло? — спросил я.
— Пятая, длинная правая, — ответил Туманов. — Потом лёд на входе в короткую левую.
Я закрыл глаза, пытаясь вернуть не сам переворот, а несколько секунд до него. Память Виктора не дала картинки. Тело вспомнило тяжесть справа, рёв мотора, раздражение от крика Чернова. Длинная правая дуга означала устойчивый отлив масла в одну сторону. Если маслоприёмник стоял неудачно, крепление ослабло или в поддоне не хватало перегородки, насос мог хватнуть воздух. На коротком тесте мотор простит. На перевале или долгом скоростном повороте — как повезёт.
— Нужна лента с других правых дуг, — сказал я.
Нина убрала карандаш в карман.
— И с левых. И с прямой. Иначе ты просто выбираешь то, что подтверждает догадку.
— Хорошо. Со всех режимов.
— Не «хорошо», Серов. Ты минуту назад уже решил, что виноват маслоприёмник.
— Я знаю, как выглядит отлив масла.
— Ты знаешь, как он может выглядеть. Здесь ещё может быть провод, датчик, перо или питание прибора. После удара — всё что угодно.
Я хотел сказать, что видел подобное десятки раз. В современных командах мы ставили дополнительные датчики, сверяли давление с продольным и боковым ускорением, разбирали провалы по тысячным долям секунды. Здесь перед нами лежала бумажная лента, а доказательство предстояло собрать руками и секундомером. Моё будущее не превращало догадку в факт.
— Согласен, — сказал я. — Пока это версия.
Нина посмотрела недоверчиво. Видимо, прежний Виктор соглашался так редко, что сам факт требовал проверки у невролога.
Туманов взял свободный конец ленты и развернул ещё полметра.
— Тут что?
Ещё один короткий провал был меньше первого и прятался между переключениями. Руль в это время тоже держали вправо. Я не успел ничего сказать. Нина выдернула из ящика линейку, измерила расстояние между каналами, сделала пометку красным.
— Это первый круг, — произнесла она. — Температура масла ниже.
— Контакт, — повторил Барсуков, но уже без уверенности.
— Возможно. — Нина свернула ленту. — У меня в архиве есть записи с этой машины за ноябрь.
Сазонов посмотрел на часы.
— Время вышло. Серов идёт к врачу. Вы все возвращаетесь к работе.
— Пять минут на архив, — попросила Нина.
— Вы-то куда?
— Проверить, не пытается ли он случайно оказаться прав. Мне потом на этих данных ставить подпись.
Она ушла, не дожидаясь разрешения. Сазонов проводил её взглядом и ничего не сказал. Я присел на край табурета: рёбра начали напоминать, что больничная справка выдана не для красоты. Туманов остался возле ленты.
— Допустим, давление падало, — сказал он. — Тебе это зачем? Машину ты всё равно не получишь.
— А тебе неинтересно, что будет с твоим мотором на длинной дуге?
— Интересно. Поэтому я здесь. Но ты торгуешься не за мотор.
— Конечно, не за мотор.
— Хоть честно.
Он отошёл к разбитому кузову, осмотрел вдавленную стойку и провёл пальцем по краю сварного шва. Туманову было тридцать четыре, он считался первым номером, и у него имелись все причины желать, чтобы Серов исчез из списка. Однако разбитая машина нравилась ему не больше моего. Соперник, который хочет выиграть место на исправной технике, удобнее врага, мечтающего подпилить тебе ступицу.
Нина вернулась с двумя рулонами, перевязанными бечёвкой. Пыль на них лежала толстая; архивом, судя по всему, пользовались только перед проверками и после аварий.
— Машина другая, двигатель этой же сборочной партии, — сказала она, раскладывая первую ленту. — Ноябрь, ресурсный заезд Туманова. Вот длинная правая на третьем кольце.
Линия давления опустилась совсем немного, затем вернулась. На второй записи провал был глубже. Рядом чужой рукой стояла пометка: «колебание датчика, проверить контакт». Контакт проверили — на полях имелась подпись электрика. Повторный заезд не проводили.
Барсуков перестал вытирать руки и придвинулся к столу.
— Этот мотор потом вскрывали. Вкладыши чистые.
— После скольких кругов? — спросил я.
— После восьми.
— А нам ехать двадцать пять тысяч километров.
— Не на одной правой дуге.
— Иногда одной хватает.
Пётр Михайлович взял обе ленты. Несколько секунд в боксе было слышно только, как снаружи сдаёт грузовик и кто-то стучит молотком по листу металла. Сазонов не любил авантюры, зато прекрасно понимал цену схода. Пять заводских машин на другом континенте — плохое место для проверки старой пометки электрика.
— Что ты предлагаешь? — спросил он наконец.
— Поставить снятый мотор на стенд и воспроизвести режим. Горячее масло, рабочие обороты, длительная боковая нагрузка вправо.
Барсуков фыркнул.
— На стенде ты боковую нагрузку откуда возьмёшь? Цех наклонишь?
— Для начала наклоним двигатель.
— Вместе со стендом, трубами и вытяжкой?
— Сделаем оснастку.
— За четыре месяца?
— За три часа.
Семён Ильич посмотрел на меня с интересом, которое обещало неприятности. Нина, наоборот, нахмурилась.
— Статический наклон может ничего не показать, — сказала она. — На машине масло движется, его отбрасывает, кузов вибрирует. Ты опять выдаёшь первый вариант за ответ.
— Первый вариант нужен, чтобы увидеть, чего не хватает для второго.
— Очень удобное объяснение, если результат будет нулевой.
Она была права и раздражала именно поэтому. Я ещё не знал, как заставить масло в неподвижном поддоне вести себя как на дуге. Можно наклонить мотор, изменить уровень, дать вибрацию через опоры, но каждое действие добавляло новую переменную. В 2026-м я поручил бы инженерам составить стендовую программу и получил к вечеру три варианта. Здесь единственным моим преимуществом оставалось понимание, какие вопросы задавать. Ответы принадлежали людям вокруг.
— Тогда составим программу вместе, — сказал я.
— Я не соглашалась тебе помогать.
— Помоги Туманову. Ему на таком моторе ехать.
Олег Борисович усмехнулся одним углом рта.
— Удобно устроился. Моим мотором торгуешься, моей фамилией прикрываешься.
— Зато если ошибусь, смотреть будешь из первого ряда.
Сазонов положил ленты на верстак.
— Никто ни с кем не торгуется. Серов снят из резерва. Проверка двигателя этого решения не меняет.
— Если давление не провалится, я подпишу отказ от любых претензий на международную команду и вернусь на стенд. Без разговоров, писем и стульев.
— Ты уже вне команды. Ставишь на кон то, чего у тебя нет.
— Тогда если провалится, дайте мне доступ к подготовке и право пройти контрольный отбор. Не место. Отбор.
— Нет.
Ответ прозвучал сразу. Сазонов даже не задумался.
— Почему?
— Потому что международную команду собирают не в карточной игре. Найденный дефект не делает тебя дисциплинированнее, не возвращает доверие Чернова и не лечит голову. Я могу поручить проверку Барсукову и Елагиной. Твоё присутствие для мотора не обязательно.
— Для мотора — нет. Для режима обязательно. На обычном стенде провала может не быть. Тогда все решат, что контакт, и успокоятся.
— Ты заранее придумал объяснение на случай неудачи.
— Я заранее видел, как такие проверки проводят для отчёта. Поставят горячий мотор ровно, подержат обороты, увидят четыре килограмма и подпишут «исправно». А потом тот же поддон окажется на правом уклоне в Андах.
Про Анды я ляпнул лишнее. Барсуков перестал улыбаться, а Сазонов задержал на мне взгляд.
— В каких ещё Андах? — спросил Барсуков.
На карте в комнате Сазонова Южная Америка была показана крупно; на плакате в медпункте маршрут шёл через весь континент. Знать о горах мог любой, кто прочитал материалы марафона. Я пожал плечами, и рёбра тут же наказали за неосторожность.
— Маршрут после Рио идёт на запад и потом к северу. Там не всё будет ровным шоссе.
— Не всё, — подтвердил Туманов. — Пётр Михайлович, мотор всё равно надо проверять. Если Серов несёт чушь, три часа это покажут. Если нет — лучше узнать здесь.
Сазонов повернулся к нему.
— А отбор?
— Отбор можно обещать после врачей и отдельно. Он просит право попытаться, не моё место. — Туманов посмотрел на меня. — Пока не моё.
Нина провела красным карандашом по двум провалам, совместила ленты на просвет и сказала без всякого желания делать мне подарок:
— Здесь разная скорость протяжки, но начало падения совпадает с устойчивым углом руля. На двух ноябрьских записях и на двух кругах перед аварией. Этого недостаточно для вывода о маслоприёмнике. Достаточно, чтобы версию не закрывать.
Пётр Михайлович снял секундомер с шеи и положил на стол. Жест получился серьёзнее, чем если бы он ударил ладонью.
— Хорошо. Три часа на предварительную проверку. Не на чудо, не на разбор всего мотора и не на выступление перед комиссией. Барсуков руководит стендом. Елагина отвечает за измерения. Туманов проверяет, похож ли режим на то, что было на кольце. Серов пишет программу и работает руками, если врач не запретит. Обнаружите воспроизводимый провал — я рассмотрю допуск к подготовке. Про отбор поговорим потом. Не обнаружите — вопрос закрыт.
— И отказ от претензий? — спросил я.
— Напишешь в любом случае. Для архива. Формулировку выберу сам.
Барсуков поднялся, подошёл к стеллажу и снял с нижней полки чёрный масляный поддон. Через сливную пробку была продета проволока с круглой свинцовой пломбой; на боку висела бирка комиссии. Семён Ильич поставил железо передо мной так, что на стол посыпалась засохшая грязь, и вытер ладони свежим номером газеты.
— Три часа. Не найдёшь — сам понесёшь обратно, герой.
Глава 3. Три часа на пределе
Поддон оставил на верстаке грязный прямоугольник. Барсуков вынул из нагрудного кармана часы, щёлкнул крышкой и сообщил, что от трёх часов у меня уже осталось два пятьдесят восемь. Видимо, время пошло с той секунды, когда железо коснулось стола. Я взялся за край, собираясь хотя бы осмотреть швы снаружи, но Семён Ильич придавил поддон свёрнутой газетой.
— Сначала врач. Пётр Михайлович сказал: руками работать, если разрешат. Без разрешения можешь только думать, а это у тебя и лёжа получается.
— Пока схожу, снимите размеры креплений.
— Пока сходишь, я чай допью. Не командуй в чужом боксе, герой, у нас от этого ключи теряются.
Нина уже держала дверь. Спорить с ней и Барсуковым одновременно было бессмысленно, поэтому я пошёл в медсанчасть, потеряв ещё минуту на попытку надеть пальто одной рукой. В коридоре Нина молчала до лестницы, затем отобрала у меня справку, прочитала знакомые строки и сунула обратно так, будто документ оказался поддельным, но придраться пока было не к чему.
— Что ты собираешься делать с поддоном?
— Поставить на двигатель, залить масло, нагреть и повторить правый крен. Если заборник оголяется, давление просядет.
— На неподвижном масле.
— Для начала.
— Ты второй раз говоришь «для начала», когда не знаешь, что будет потом.
Раньше подобное замечание я счёл бы придиркой. Сейчас оно попало в самое неприятное место: потом я действительно видел смутно. Можно было наклонить двигатель, изменить уровень, дать обороты, но на дороге масло не лежало в поддоне аккуратной лужей. Оно било в стенки при разгоне, уходило вперёд на торможении, вспенивалось от коленвала и возвращалось с головки. В современной лаборатории мне подготовили бы расчёт и стендовую программу. Здесь до окончания пари оставалось меньше трёх часов, а ближайшим вычислительным прибором была Нина с красным карандашом.
— Потом будем решать по результату, — сказал я.
— Вот теперь честно.
В медсанчасти меня приняла не Тамара Григорьевна с полигона, а сухая пожилая врач в белом халате, пахнувшем табаком сильнее, чем лекарствами. Она заставила снять рубашку, ощупала рёбра, послушала лёгкие и дважды переспросила, зачем человеку с сотрясением понадобился моторный стенд. Я ответил, что стенд без меня может сломать двигатель. Врач сказала, что это не медицинский диагноз, велела не поднимать больше пяти килограммов, запретила садиться за руль и написала на обороте справки время повторного осмотра. Нина проследила, чтобы запрет на вождение был сформулирован разборчиво. В боксе мы появились через двадцать три минуты после ухода.
Барсуков действительно пил чай. Рядом с ним стоял крупный коротко стриженный парень в брезентовом фартуке и крутил в левой кисти ключ на семнадцать, будто разминал пальцы. Тело Виктора узнало его без прежней неприязни — скорее с осторожностью человека, который когда-то одолжил инструмент и не вернул вовремя.
— Шустов, — представил Барсуков. — Геннадий Михайлович, когда начальство рядом. Гена, когда надо быстро. Он будет делать оснастку, потому что тебе врач разрешила поднимать только собственную важность.
Гена оглядел повязку на руке, синяк, справку и остановился на моём лице.
— Я слышал, ты машину укоротил.
— Переднюю часть немного.
— В прошлый раз мостовый пролёт проверял на прочность, теперь кузов. Широко работаешь.
Он произнёс это без улыбки. Я не понял, шутит он или заносит в старый счёт, и решил не угадывать.
— Нужна рама, чтобы наклонить двигатель вместе со стендом на двадцать два градуса вправо. С упором, не на домкратах.
— Уже лучше, — сказал Гена. — Прежний Серов попросил бы два домкрата, а про упор вспомнил, когда всё легло на бок. Откуда двадцать два?
— Пока ниоткуда. Нужны радиус пятой дуги и скорость по кругам.
Туманов, всё ещё остававшийся в боксе, снял со стола ведомость и перевернул чистой стороной. Радиус он помнил приблизительно, Нина нашла в лаборатории схему кольца с промерами. Мы считали втроём: скорость на двух кругах, время прохождения, поправка на зимнее покрытие. Я сначала назвал двадцать семь градусов, Нина молча обвела ошибку — я взял не тот радиус. Получилось чуть больше двадцати одного. Гена выслушал спор, приложил ключ к рисунку вместо линейки и ушёл в соседнюю мастерскую, прихватив лист, на котором мы ещё не закончили.
— Бумагу верни! — крикнула ему Нина.
— У меня металл по ней резаться будет. Потом склеишь.
Я составил программу на обороте старого наряда. Масло девяносто пять градусов, четыре режима от трёх до пяти с половиной тысяч, правый крен двадцать два градуса, по двадцать секунд на режиме, затем минута, потом три. Отдельно — уровень по верхней метке, середина щупа и нижняя. Барсуков прочитал, зачеркнул пять с половиной тысяч и написал пять двести.
— Мотор после переворота. На стенде доказываем неисправность, а не устраиваем вторую аварию.
— На кольце было больше.
— На кольце у тебя и крыша снизу оказалась. Будем повторять всё подряд?
С этим спорить не стоило. Я добавил контроль температуры через каждые пять минут и проверку давления двумя приборами: штатным датчиком и механическим манометром. Нина забрала карандаш, вписала калибровку до и после каждого наклона, а также отдельную отметку положения двигателя. Получился не мой план и не её — лист уже был испещрён тремя почерками, включая размашистые замечания Барсукова. Семён Ильич всё равно называл его «бумажкой» и требовал не мешать людям работать.
Гена вернулся с двумя отрезками швеллера, старой рамой от приспособления для коробки и винтовым подъёмником. Никакой новой оснастки за оставшееся время он построить не мог, зато умел смотреть на заводской хлам без уважения к его прежнему назначению. Раму положили на бок, срезали одну проушину, приварили две другие. Крепление получилось безобразным, тяжёлым и, судя по тому, как Гена прыгнул на нём обеими ногами, достаточно прочным.
— Пятьдесят восемь килограммов, — сообщил он, слезая. — Серов, ты легче?
— Сейчас да.
— Тогда держит. Тащить будешь глазами.
Я работал правой рукой там, где не требовалось усилие: очищал плоскость, раскладывал болты, проверял метки. Барсуков поставил снятый мотор на стенд, затем мы вернули опечатанный поддон. Свинцовая пломба на сливной пробке осталась целой; масло заливали сверху, через горловину. Сначала холодное, густое, оно медленно исчезало в головке. Когда щуп показал верхнюю метку, Семён Ильич провернул вал вручную, прокачал систему и только после этого разрешил запуск.
Мотор ожил тяжело. Первые секунды в нём звенело всё, что успело остыть после аварии, потом шум выровнялся. Вытяжка загудела, воздух в боксе быстро сделался горячим и горьким. Нина стояла у двух манометров, Туманов — возле тахометра, Гена следил за креплениями рамы. Мне достались секундомер Сазонова и программа. Пётр Михайлович сам в бокс не пришёл, но его часы на моей ладони тикали достаточно громко.
На трёх тысячах давление держалось. На четырёх — тоже. Мы подняли правую сторону рамы, винт застонал, двигатель медленно накренился, масло в поддоне ушло к стенке. Нина называла показания, я записывал. Двадцать секунд. Минута. Три. Стрелки дрожали от вибрации, но не опускались ниже допуска.
— Уровень до середины, — сказал я.
Барсуков слил часть масла через отдельный технологический штуцер, не трогая пломбу. Повторили. Давление стало ниже на холостом, с оборотами поднялось и опять застыло. Я ждал знакомого провала так напряжённо, что начал видеть движение стрелки раньше, чем оно происходило. Нина дважды останавливала меня: сначала я записал падение на одну десятую, которого не было, потом принял за него запаздывание второго прибора.
— Не подталкивай стрелку глазами, — сказала она. — Ей всё равно, что ты поставил на кон.
— Ещё пять градусов.
— В программе двадцать два.
— На дороге мог быть удар о снежную колею.
Туманов посмотрел на схему кольца.
— До льда машина шла ровно. Удара не было.
Я всё же попросил двадцать семь. Гена переставил страховочный упор, рама поднялась выше. Давление удержалось. На тридцати градусах маслоприёмник должен был уже оказаться опасно близко к поверхности, но даже там насос не хватал воздух. Барсуков положил ладонь на рукоять подачи топлива и дождался, когда я сам покажу сбросить обороты.
До конца первоначальных трёх часов оставалось одиннадцать минут. Нагретое масло пахло иначе, чем на бумажной ленте, и этот запах мне не нравился сильнее нулевого результата. Я мог потребовать вскрыть поддон, найти ослабленный болт или кривую трубку и объявить причиной первое попавшееся отклонение. Именно так рождаются удобные дефекты: сначала нужен виноватый, потом под него подбирают следы.
— Возвращаем в горизонт, — сказал я. — Статикой не воспроизводится.
Барсуков сразу убрал обороты. Гена опустил раму, Туманов закрыл кран охлаждения. Только Нина не двинулась: она держала перед лампой две старые ленты и сравнивала провалы с положением руля.
— На ноябрьской записи длинная правая была ещё до этого участка, — сказала она. — Давление там держалось. Провал начался на перекладке после короткой левой, потом руль снова ушёл вправо.
— Масло не успело успокоиться, — отозвался Туманов. — На пятой дуге вход с торможением. После неё машина на разгруженной стороне подпрыгивает два раза. Я там каждый круг ловил заднюю ось.
Гена вытер палец о фартук и ткнул в нашу программу.
— А здесь ваш поддон лежит как покойник. Наклонили, подождали, покрутили. На машине его сначала швыряет вперёд, потом влево, потом вправо. Вы не тот опыт ставите.
Это было сказано без инженерных слов и потому прозвучало особенно обидно. Я смотрел на неподвижный мотор, слушал, как в нём стекает масло, и понимал: почти за три часа мы аккуратно доказали лишь то, что двигатель способен работать на боку в тёплом помещении. Для гонки через три континента достижение сомнительное.
Сазонов пришёл, когда секундомер показал последние четыре минуты. Вслед за ним появился человек из комиссии, забрал пломбу под подпись и осмотрел крепления. Пётр Михайлович увидел горизонтальную раму, ровные строки давления и не стал спрашивать, нашли ли неисправность.
— Значит, вопрос закрыт.
— Стендовый — да, — сказала Нина раньше меня. — Дорожный нет. Мы не воспроизвели переменную нагрузку.
— Вы просили три часа.
— Серов просил, — уточнила она. — Я предлагаю нормальную проверку двигателя из партии. С дополнительным датчиком и записью на кольце.
Сазонов перевёл взгляд на Туманова. Тот не торопился спасать моё пари. Снял с подоконника перчатки, надел одну, разгладил пальцы и только потом заговорил.
— Я поведу. Режим помню. Если провала нет, мотор вернём на стенд и забудем. Если есть, лучше узнать до отправки.
— Врач запретил Серову водить, — сказал Пётр Михайлович.
— Я слышал, — ответил я. — Но на пятой дуге нужен человек, который почувствует начало разгрузки до лампы. Я могу…
Нина вынула из моей справки загнутый край и развернула его на столе. Слово «запрещено» врач подчеркнула дважды. Туманов взглянул на бумагу, потом на меня.
— Если знаешь режим, дай его в цифрах. Для этого руль не нужен.
Я хотел сказать, что цифры не заменят рук. Так говорил прежний Виктор Нине, только другими словами, и за это уже лежало незаконченное письмо в ящике. Пришлось проглотить готовый ответ.
— Два прогревочных. На третьем вход сто тридцать пять, перед перекладкой короткий сброс до четырёх восьмисот, затем газ без рывка. Если лампа моргнёт — сцепление, зажигание, уходишь на внутреннюю обочину. Не пытайся дотянуть круг.
— Вот и договорились, — сказал Туманов. — Цифры я понимаю.
Для дорожного опыта требовалась машина. Свободный ресурсный кузов стоял в соседнем корпусе без двигателя: его мотор сняли для дефектовки после ноябрьских заездов. Гена оценил расстояние, кран-балку и список отсутствующих деталей.
— Сорок минут, если никто не будет спрашивать, почему мы это делаем ночью.
— Уже спрашиваю, — сказал Сазонов.
— Тогда час.
Пётр Михайлович посмотрел на ровную линию давления, потом на ленты. Моё пари закончилось; это было видно по тому, как он убрал секундомер в карман. Но вместе с ним не исчезли четыре одинаковых провала на записи и двигатель, который предстояло отправить в марафон.
— Один контрольный заезд как проверка партии, — решил он. — Не как продолжение торга. Серов остаётся вне водительского состава. Елагина отвечает за измерения, Туманов за режим, Барсуков за мотор. Шустов собирает. Если к полуночи машина не готова, прекращаем.
— А я? — спросил я.
— А ты объясняешь, что именно мы не увидели на стенде. Ртом. Поднимать тебе врач запретил.