Раллист из будущего. «Москвич» против мира

Гена уже катил к воротам моторную тележку. Услышав последнюю фразу, он обернулся.

— Ртом тоже можно мешать. Я скажу, если начнёт.

Ресурсную машину пригнали не из соседнего корпуса, а из-под навеса за ним. Там она простояла без капота и успела набрать в салон мелкого снега; на месте пассажирского сиденья лежала коробка с полуосями, из печки торчал пучок проводов. Гена открыл водительскую дверь, посмотрел внутрь и прибавил к обещанному часу ещё десять минут. Сазонов не спорил. Он снял пальто, повесил на крючок и остался в боксе, хотя мог назначить ответственного и уйти. От этого все стали двигаться быстрее, кроме Барсукова. Семён Ильич как возился с мотором без суеты, так и продолжил: вытер посадочную плоскость сложенной вчетверо газетой, проверил каждую шпильку, заставил Гену заменить надорванную подушку, которую в обычную ночь наверняка поставили бы до утра.

Стенд пришлось разбирать. Я мог удерживать фонарь, подавать головки и путаться под ногами; всё, что весило больше врачебных пяти килограммов, у меня отнимали. На третьем таком случае я попробовал возразить, и Гена сунул мне в здоровую руку грязный стакан с гайками.

— Держи. Четыре восемьсот. Если докинуть шайбу, будет пять. Медицинская норма.

— Ты их взвешивал?

— Я верю в науку.

Пока кран переносил двигатель, Нина устраивала в салоне измерительную станцию. Из лаборатории принесли второй датчик, коробку усилителя и самописец в сером чемодане. Чемодан не помещался между сиденьями, которых всё равно не было, и его притянули ремнём прямо к полу. Перо чертило на узкой бумажной ленте нервную синюю линию; рядом шла отметка оборотов. Я предложил вывести только аварийную лампу, чтобы не задерживаться с прибором, но Нина даже головы не подняла.

— Лампа скажет, что давление упало. Самописец скажет, когда и насколько.

— Он переживёт кольцо?

— Если Шустов не привяжет его своим узлом.

Гена, лежавший под машиной, высунулся до плеч.

— Узел хороший. Ремень плохой.

Он потребовал ещё один и затянул чемодан так, что первым при перевороте оторвался бы пол. В салон вернули пассажирское сиденье, Нина села рядом с Тумановым и проверила, дотягивается ли до выключателя самописца в перчатках. Под приборной панелью загорелись две лампы: штатная тусклая и новая, крупная, с красным стеклом от какого-то стенда. Туманов попросил убрать её из глаз. Нина подвинула патрон на ладонь вправо. Он попросил вернуть половину. Перебранивались они спокойно, как люди, которым не требовалось доказывать, кто из них главный в машине.

Я снова прошёл программу с Тумановым, уже на пустой площадке перед воротами. Он выслушал, затем повторил порядок действий — не для памяти, а чтобы я услышал свою ошибку, если она есть. На словах про внутреннюю обочину нахмурился.

— На пятой там снег от отвала. Если мотор выключу в середине дуги, до внутренней не дойду. Останусь снаружи, за столбом судей.

Я представил кольцо: выход, уклон, сугроб у металлического ограждения. В голове оно до сих пор лежало вверх ногами, как в последние секунды аварии, и мне пришлось мысленно поставить дорогу на место.

— Правильно. Только не тормози двигателем.

— Сцепление и зажигание я запомнил с первого раза.

— Тогда зачем переспросил про обочину?

Туманов подтянул ремешок на перчатке.

— Чтобы понять, ты видишь трассу или читаешь мне наставление из книжки.

К полуночи опоздали на восемнадцать минут. Сазонов посмотрел на часы, на заведённую машину и разрешил ехать, не комментируя собственный срок. Барсуков остался у ворот, прислушиваясь к мотору. По звуку тот работал чисто; давление на прогреве держалось так же уверенно, как на стенде. Гена в последний раз проверил замок капота и отошёл, вытирая ладони о фартук. Туманов включил фары. Нина придержала на коленях планшет, хотя обе руки ей понадобились бы уже на первом торможении.

— Если бумага кончится, — крикнула она из салона, — возвращаемся сразу. Не добавляйте круг от себя.

— Я не добавляю, — сказал Туманов.

На меня он не посмотрел. Машина выехала за ворота и растворилась в снегу, оставив две полосы света на стене соседнего корпуса. Мы с Сазоновым и Барсуковым сели в дежурный фургон; Гена повёл его к судейской будке. Ехать за испытуемой машиной по кольцу было нельзя: фургон добрался напрямик и высадил нас у пятой дуги. Ночь стояла безветренная, пар изо рта не уносило, он висел перед лицом и мешал смотреть. За дальними ёлками двигатель сначала едва слышался, потом звук вырос, перескочил на повышенную и прошёл мимо нас по прямой. Два прогревочных круга Туманов сделал быстрее, чем я ожидал. На третьем Барсуков поднял голову ещё до того, как появились фары.

— Четыре семьсот, — сказал он.

— Четыре восемьсот, — поправил Гена.

— Под нагрузкой просядет.

Они замолчали. Свет лёг на внешний сугроб, скользнул по кольям и начал поворачивать. Машина вошла в дугу ровно, без лишнего заноса. Я следил не за ней, а за звуком: короткий сброс, затем открытый дроссель. Мотор вытянул ноту, продержал её секунду, другую, и вдруг оборвался. Не захлебнулся, не застучал — Туманов выключил его сам. Через мгновение машина выкатилась из поворота бесшумно, только шины шуршали по смерзшемуся снегу. Фары качнулись и остановились у внешней кромки, точно там, где он обещал.

Я уже бежал, забыв и про врача, и про лёд. Сазонов схватил меня за рукав, удержал от падения, после чего отпустил. До машины первым добрался Гена. Он поднял капот, но к ключу не потянулся.

— Лампа? — спросил я, открывая пассажирскую дверь.

Нина сидела, прижав планшет к животу. На нижнем краю листа осталась синяя клякса — перо сорвалось от толчка. Она подала мне бумажную ленту. Линия давления на входе в поворот пошла вниз не резко, а ступенями: просела, вернулась, ещё раз просела и почти легла на ноль. Обороты в это время оставались под нагрузкой.

— Большая загорелась первой, — сказал Туманов. Он всё ещё держал левую ногу на сцеплении, хотя машина стояла. — Штатная моргнула после. Я выключил сразу.

— Сколько мотор работал без давления?

— Если верить отметке, меньше секунды, — ответила Нина. — До этого два провала по три десятых. На стенде таких не было.

Барсуков вынул щуп. Уровень оказался чуть ниже середины, как и перед выездом. Он растёр масло между пальцами, понюхал, потом велел Гене снимать машину с кольца на буксире. Сазонов не произнёс ни слова до самого бокса. Там он нашёл представителя комиссии, который заснул за столом на собственном портфеле, и попросил вскрыть пломбу. Тот посмотрел на часы с видом человека, которому следовало брать деньги за ночной тариф, однако протокол заполнил и свинец снял при всех.

Масло сливали через сетку. Стружки не было, только несколько тёмных крупинок нагара. Это ничего не доказывало, но Барсуков перестал сжимать губы. Пока мотор висел на кране, он снял поддон, придерживая его снизу, и медленно опустил на верстак. Мы увидели заборник сразу. Его чашка стояла косо, не сильно — на глаз можно было принять за заводскую форму, — зато на трубке возле опорной лапки блестела свежая полоска. Один болт лапки отвернулся почти на два витка. Под шайбой металл был чистым, без старого масляного налёта.

Гена потянул трубку вниз. Та послушно качнулась.

— Вот тебе и ртом, — сказал он.

Барсуков отстранил его, проверил затяжку у насоса и сам пошатал заборник. На стенде чашка оставалась в масле, а трубка лежала в одном положении. В кузове её било вместе с двигателем; ослабленная опора давала трубке играть, и на правой дуге чашка поднималась ещё на несколько миллиметров как раз тогда, когда масло уходило к наружной стенке. Неисправность была мелкой и от этого особенно мерзкой. Такой болт на приёмке мог держаться. Мог пройти обкатку. Мог молчать тысячу километров, пока машина не попала в длинный поворот с разогретым маслом.

— Затянуть, законтрить, и всё, — сказал человек из комиссии. Он явно надеялся вернуться к портфелю.

— Нет, — ответили мы с Ниной одновременно.

Она взяла поддон и наклонила его над тазом. Остатки масла неторопливо собрались у стенки. Никакой перегородки между этой стенкой и чашкой не было; только неглубокая выштамповка мешала жидкости вернуться сразу. Я подложил под край деревянный брусок, придал поддону расчётный крен и увидел, как быстро открывается верх сетки. Если бы трубка стояла жёстко, провал случился бы позже или не успел стать опасным. Если бы в поддоне масло удерживалось у заборника, ослабший болт тоже мог бы ничем себя не выдать. Вместе две мелочи превращались в остановленный мотор.

Барсуков разложил на газете болт, шайбу и опорную лапку.

— На сборке недотянули. Может, резьба потянулась после удара. Поддон для обычной машины, а не для ваших каруселей. В акте так и пишем. Только без слова «дефект партии», пока остальные моторы не посмотрим.

— А остальные посмотрим, — сказал Сазонов.

Представитель комиссии вздохнул и снова раскрыл портфель. Я прислонился к верстаку, потому что от резкого бега по кольцу виски начали стучать в такт пульсу. Проигранное пари уже не имело значения. Перед нами лежала причина, но устранить её одной затяжкой значило дождаться следующего сочетания мелочей — другого поворота, меньшего уровня, чуть более жидкого масла. В Мексике никто не станет вскрывать мотор после каждого длинного виража.

Я потянул к себе лист и нарисовал поперёк поддона перегородку, которая должна была отсечь объём вокруг заборника. Оставил снизу щель для поступления масла, сверху — окно под трубку. Гена посмотрел через моё плечо, взял другой карандаш и подписал возле щели: «Ворота для тараканов».

— Миллиметров восемь, — сказал я. — Масло пройдёт.

— Когда стоит. А когда ты его пнёшь тормозами, оно через эти ворота и уйдёт.

— Тогда сделаем лепесток внутрь.

Нина развернула рисунок к себе и провела красную стрелку в противоположную сторону.

— Левый крен. Масло останется здесь, за твоей сплошной стенкой. После правого поворота оно не успеет вернуться к заборнику.

— Окно сверху.

— Сверху будет воздух. Ты хочешь заливать чашку воздухом?

Я выхватил карандаш резче, чем требовалось, и тут же пожалел: боль отдалась от запястья в плечо. Рисунок казался очевидным. Я видел похожие поддоны — не этот, другие, сделанные через десятки лет, — и рука сама тянулась повторить знакомую форму. Но выдать память за расчёт не получалось. Нина была права: моя первая перегородка удерживала масло только при одном направлении перегрузки. На связке поворотов она могла сделать хуже штатного поддона.

— Хорошо, — сказал я. — Этот вариант дрянь.

— Быстро согласился.

— Я не настаиваю на ошибках из принципа.

— Раньше настаивал.

Барсуков кашлянул и начал собирать инструмент, будто разговор его не касался. Гена, наоборот, не отвёл глаз. Он уже понял, что между мной и Ниной идёт спор не только о железке, и ждал, чем кончится. От прежнего Виктора, судя по всему, ожидали обиды, хлопнувшей двери и рассказа по всему отделу о том, как конструкторы мешают гонщикам. От себя я ожидал чего-нибудь умнее. Получилось только спросить:

— У вас есть картон?

Картон нашёлся в ящике из-под прокладок. Гена вырезал стенки ножницами по металлу, Нина склеила их липкой изоляционной лентой. Вместо масла налили воду, подкрасив её чернилами из самописца, а чашку заборника изображала перевёрнутая жестяная крышка. Первый макет я утопил, слишком резко наклонив поддон. Синяя вода вылилась на брюки Сазонова. Пётр Михайлович посмотрел на пятно, затем на часы и предложил проводить дальнейшие исследования подальше от его одежды.

Мы перенесли поддон на пол. Со второй перегородкой вода держалась на правом крене, но при торможении уходила вперёд. Гена добавил короткую стенку, Нина прорезала два нижних окна, я загнул картонные язычки внутрь так, чтобы поток мог войти к крышке и не вылетал обратно всей массой. Лента размокала, стенки кривились, пальцы у всех стали синими. Через двадцать минут вокруг условного заборника получился тесный колодец с четырьмя неодинаковыми окнами. Красоты в нём не было. Вода поступала с любой стороны, а при резком наклоне часть оставалась у крышки достаточно долго, чтобы насос не хватал воздух.

— В железе нижние кромки отогнуть, — сказал Гена. — Иначе треснет у шва. Опору трубки дам вторую, от соседней шпильки. Этот болт — под замочную шайбу.

Барсуков, до тех пор делавший вид, что занят исключительно инструментом, присел рядом и дважды качнул поддон. Потом добавил совсем немного воды, ниже нашей условной средней метки. Синее пятно обнажило крышку на выходе из левого крена.

— Окно здесь подними, — сказал он Нине. — С головки масло с этой стороны возвращается. Ваша вода сверху не льётся, а в моторе льётся.

Она передвинула прорезь. Я наклонил поддон ещё раз. При такой проверке нельзя было получить цифру, которой поверит комиссия, зато можно было отсеять откровенно глупую форму до того, как Гена вырежет её из металла. На четвёртом макете вода перестала уходить от крышки во всех положениях, которые мы успели придумать. Нина перерисовала кривые картонки начисто, проставила размеры и подала лист мне на проверку.

— Подписывай, Серов.

— Почему я?

— Ты предложил изменение конструкции.

— Первое изменение пришлось выбросить. Это уже твоё и Шустова.

— Значит, подпишем втроём.

Она сказала это деловым тоном, но карандаш перестал царапать бумагу. После аварии Нина не верила ни одному моему объяснению, и правильно делала: я сам не мог рассказать, почему человек, который всю осень пытался выдавить из машины скорость, внезапно начал считать температуру масла и требовать контрольные испытания. Удобная ложь здесь продержалась бы ровно до следующего вопроса.

— Нина Павловна, — сказал я тише, чтобы не слышали у шкафа. — Я не объясню вам, откуда у меня взялись некоторые мысли. Не потому, что это секрет. Просто объяснение будет хуже правды. Но если я опять предложу чушь, как эту стенку, показывайте сразу. Не ждите, пока я сам догадаюсь.

Она долго смотрела на меня, будто проверяла ещё один прибор перед опытом.

— Я и раньше показывала.

— Раньше он не слушал.

— Ты говоришь о себе в третьем лице.

Я опустил взгляд на чертёж. На языке вертелись слова, после которых пришлось бы врать ещё больше.

— Значит, хорошо ударился.

Нина не улыбнулась. Поставила подпись первой, подвинула лист Гене и сказала, что на «хорошо» медицинская справка не похожа. Затем вернула чертёж мне и заставила второй раз проверить размеры окон. Красный карандаш остался между нами на столе.

Гена изготовил перегородку к четырём утра. Барсуков дважды заставил его переваривать короткий шов, потому что первый повело, а второй он счёл пористым. Дополнительную опору заборной трубки выгнули из полосы и закрепили на соседней точке; старый болт заменили, резьбу проверили, шайбу загнули на грань. Поддон собрали без спешки, хотя все уже поглядывали на часы. Когда Гена в третий раз попросил не придираться к шву, Семён Ильич ткнул газетой в снятый болт и велел торопиться с чем-нибудь подешевле.

Сазонов подписал распоряжение о проверке остальных двигателей и только потом позвал меня в свой кабинет. На столе у него стоял давно остывший чай, рядом лежали два документа: моя расписка о трёх часах и черновик акта по заезду.

— Своё пари вы проиграли, Серов. Уложиться не смогли.

— Смог бы, если бы сразу погнал машину на кольцо.

— Тогда вы бы угадали. Один раз. Мне не нужен человек, который быстро угадывает и потом объясняет победу талантом.

Я сел без приглашения; перед глазами от недосыпа ходили мелкие точки.

— Вам нужен мотор, который не ляжет в Андах.

— Мне нужна команда, способная понять, почему он может лечь, и исправить до старта. Сегодня такая команда случайно собралась. Вы в ней полезны, но руль это вам не возвращает.

— Тогда что возвращает?

— Ничего. Пока. Место в технической группе могу дать сейчас. Испытательная машина, работа с Елагиной и Барсуковым, отчёт лично мне. Вопрос о составе экипажей останется закрытым до медицинской комиссии.

Он намеренно разделял машину и экипаж. Можно было принять техническое место, помочь собрать марафонные «Москвичи» и смотреть, как на них уезжают другие. Для Виктора Серова это, вероятно, было хуже увольнения. Для меня — возможность всё-таки довести до Лондона железо и понять, зачем я очнулся именно в его разбитом теле. Но соглашаться сразу не хотелось: Сазонов должен был увидеть, что одним табуретом у стенда отделаться от меня не получится.

— А если до комиссии я докажу, что решение выдерживает гонку?

— За одну ночь вы можете доказать только то, что способны не спать.

— Дайте программу.

Сазонов подвинул ко мне чистый бланк и сам написал сверху: «Три часа». Ниже поставил режимы — горячее масло на нижней метке, правые и левые дуги, серия торможений, повтор пятого поворота, контроль давления после каждого этапа. Некоторые значения он взял из моей программы, остальные продиктовал Туманову по телефону. Подписывал лист уже руководитель, отвечавший за все заводские машины; с вечерним собеседником, которого я пытался взять на упрямство, договариваться было поздно.

— Выдержит без падения давления — оставлю вас в технической группе и допущу к отборочным работам после врачей. Это не место за рулём. Не обещание места. Даже не преимущество.

— Понял.

— Не понял. Но подпись всё равно ставьте.

Я подписал. Сазонов промокнул чернила, отдал бланк и задержал мою расписку у себя. Формально я уже проиграл, однако он не порвал бумагу. Наверное, собирался хранить как средство от моей самоуверенности.

Трёхчасовую проверку начали в пять семнадцать. К этому времени поддон стоял на месте, масло было залито по нижнюю метку, а машина снова обрела капот, пассажирское сиденье и способность передвигаться без буксира. Над заводом светлело. Небо за окнами из чёрного стало грязно-синим, ночная смена тянулась к проходной, утренняя шла навстречу и удивлялась машине с номерами полигона, вокруг которой толпились люди из разных отделов.

Сазонов поставил складной стол у судейской будки, положил на него секундомер и программу. В испытании он отвёл семь минут на остановки: одна проверка уровня после первого часа и одна — после второго. Всё остальное время Туманов должен был двигаться. Правые дуги чередовались с левыми на змейке, затем шла серия разгонов с резким торможением, длинный круг и снова пятая. Режим получился неприятный даже для исправного двигателя и совсем не похожий на обычную обкатку. Туманов прочёл лист, попросил заменить слово «резко» на замедление в цифрах и заставил нас поставить на площадке отметку начала торможения. Пока Гена вбивал в мёрзлую землю колышек, Семён Ильич слушал прогрев и ворчал, что испытатели способны замучить мотор одной канцелярией ещё до запуска.

На этот раз я остался не у поворота, а возле стола. Смотреть оттуда было хуже, зато самописец вывели длинным кабелем в будку: Нина могла видеть ленту на каждом проходе и менять бумагу, не трясясь в салоне. Под капотом закрепили контактный датчик, провод протянули через щель у крыла. Гена дважды проверил, не перетрётся ли изоляция. Барсуков заставил проверить третий раз и только после этого захлопнул капот.

— Начали, — сказал Сазонов.

Туманов ушёл на первый круг. Я ждал, что давление дрогнет на том же месте, хотя понимал: если наша жестяная коробка работает, ничего зрелищного не произойдёт. Линия самописца держалась. После правой дуги чуть просела вместе с оборотами, на газу вернулась к прежней отметке и больше не шевельнулась. Нина поставила на полях время и температуру. Через десять минут повторила. Потом ещё раз. Разговаривать нам было не о чем, поэтому мы слушали машину и ругались с усилителем, у которого от холода плыл ноль.

Первый час прошёл без провала. Туманов остановился у стола, не выключая мотор. Гена открыл капот, Барсуков вынул щуп, вытер его своей газетой и проверил уровень дважды. Масло держалось на нижней метке; доливать по условиям было нельзя. Нина сверила оба датчика. Из семи минут мы потратили четыре сорок, и Сазонов не перенёс остаток на следующую остановку.

— Самочувствие? — спросил он у Туманова.

— Скучно.

— Значит, программа хорошая.

Туманов выпил воды, размял пальцы и снова сел за руль. После часового гула тишина между кругами стала неприятной. В ней слышалось, как Нина рвёт край ленты, как Гена постукивает ключом по ладони, как Барсуков шепчет ругательства на человека, пролившего чай на его газету. Мне всё хотелось дописать в программу ещё один режим — длиннее держать газ, раньше тормозить, поднять обороты. Придумывал я их не от большого инженерного ума. Просто страшно было стоять и ждать. Машина и без моих добавок получала больше, чем получит на отборе, а сломать её для убедительности мы всегда успеем.

На сто пятнадцатой минуте давление качнулось. Перо ушло вниз на толщину линии и вернулось. Я наклонился к ленте; Нина уже проверяла электрический ноль.

— На торможении, — сказала она. — Обороты упали на четыреста. В пределах.

— Раньше такого не было.

— Раньше масло было холоднее. Дождись повторения.

Повторения не случилось. Когда истекли два часа, Туманов встал точно у колышка. На этот раз по программе требовалось проверить не только уровень, но и крепление поддона, опор двигателя и провод датчика. Гена подкатил низкую тележку, лёг на неё и въехал под машину. Мотор продолжал работать на холостом ходу; от днища шёл жар, талый снег капал ему на фартук. Он называл точки снизу, Барсуков отмечал на листе. На третьей гайке ключ звякнул о бетон.

— Масляная рука, — сказал Гена и нащупал его с первого раза.

Через минуту ключ выпал снова. Никто, кроме меня, не смотрел под машину. Гена достал его правой рукой, а левую спрятал под грудью и несколько раз сжал, упершись запястьем в край тележки. Кисть не слушалась. Значит, семнадцатый ключ он всю ночь крутил не просто так: проверял пальцы и делал это, пока остальные смотрели в другую сторону.

Сазонов объявил, что осталось три минуты остановки. Я опустился на колено у тележки.

— Вылезай. Провод самописца проверить надо, ты его тянул.

— Провод на месте.

— Я его ногой задел.

Это была плохая ложь: кабель проходил с другой стороны. Гена посмотрел на мои ботинки, затем на лицо. Спорить при Барсукове он не стал, выкатился и сразу сунул левую руку в карман фартука. Я занял его место, взял тёплый ключ и дотянул две оставшиеся точки. Усилия там требовалось немного, но лежать под заведённой машиной после бессонной ночи оказалось достаточно, чтобы снова поплыло зрение. Когда я выбрался, Гена уже стоял у самописца и шевелил штекер правой рукой.

— Контакт цел, — сообщил он Нине. — Ногой не задевали.

Она мельком взглянула на меня. Я пожал плечами и полез застёгивать капот. Гена ничего не объяснил, я тоже. Если бы я объявил всем про его кисть и героически отправил отдыхать, он запомнил бы не помощь, а то, как его выставили неисправной деталью перед старшим мастером. До окончания проверки оставался час. Следить за звуком и лентой он мог одной рукой не хуже нас, а про гайки мы поговорим потом, без зрителей.

На последнем блоке Туманов ехал злее. Усталость выдавала себя короткими заносами на выходе со змейки; один раз заднее колесо снесло колышек, и Гена пошёл ставить новый, пока машина была на длинном круге. Левую руку из кармана он уже вынул, но ключ держал правой. Барсуков прислушался к мотору и бросил на него быстрый взгляд. Возможно, Семён Ильич давно всё знал и ждал, когда Шустов перестанет считать остальных слепыми.

За двенадцать минут до конца погода решила добавить к нашей программе своё испытание. Пошёл мокрый снег, фары начали выхватывать густые косые полосы, покрытие на пятой дуге потемнело. Сазонов подошёл к Туманову во время прохода мимо будки, показал ладонью сбросить темп. Я схватил его за локоть.

— Тогда последний блок не засчитаем.

— Если он разобьёт вторую машину, засчитывать будет нечего.

— Снизить вход на десять, газ оставить по программе. Боковая нагрузка упадёт, но масло уже горячее, чем на первом часу.

Сазонов высвободил руку. Я приготовился услышать приказ не лезть, однако он посмотрел на Нину.

— Давление?

— Стабильно. Температура сто четыре.

Он показал Туманову десять пальцев и движение вниз. Тот понял. Последние круги машина прошла медленнее, но мотор под тягой оставался столько же. Давление не падало. Когда секундомер щёлкнул на трёх часах, Туманов не остановился сразу: сделал круг охлаждения, вернулся к столу и только потом заглушил двигатель. В наступившей тишине все по привычке продолжали смотреть на синюю линию, хотя перо уже замерло.

Барсуков первым вспомнил, что результат ещё надо проверить. Масло слили в мерную ёмкость, вскрыли фильтр, сняли поддон. Перегородка держалась, на швах трещин не было, новая опора не сдвинулась. В сетке нашли тонкую нитку герметика и ничего больше. Семён Ильич вынул её пинцетом, приклеил к акту и написал рядом, что причиной падения давления она служить не могла. Человек из комиссии проснулся окончательно только тогда, когда понадобилось поставить четвёртую подпись.