Системный оружейник. 1941

Глава 5. Человек из Третьего отдела

ДП у меня забрали через двести шагов.

Не отобрали — капитан Сорокин не любил лишних слов и лишних движений. Просто показал пальцем на пулемёт, потом на своего бойца.

— Передать.

Я снял ремень с плеча и протянул оружие красноармейцу. Тот взял ДП осторожно, будто я мог оставить в нём что-то заразное.

— Диск отдельно, — сказал Сорокин.

— Он полный.

— Поэтому отдельно.

Диск ушёл второму бойцу. Меня поставили между ними. Винтовки они держали стволами вниз, но открытых затворов не было. Получалось, наши новые проводники доверяли мне меньше, чем немцам впереди.

Свёрток инструментов велели отдать тоже. Отвёртку в кармане не заметили.

Ракитин оглянулся.

— Товарищ капитан, Грачёв ранен и контужен. Он двое суток на ногах.

— Значит, не убежит.

— Он не арестованный.

Сорокин шёл впереди, раздвигая ветки рукой. На слова лейтенанта даже не обернулся.

— Это я выясняю.

Дальше двигались молча.

После болота сухая земля казалась чужой. Сапоги больше не тонули, зато каждый шаг отдавался в коленях. В голове шумело. Новое тело было молодым, но последние сутки использовали его без инструкции и перерывов на обслуживание.

Носилки шли в середине колонны. Зинаида Павловна держалась возле Аркадьича, иногда клала пальцы ему на шею. Чернов лежал на вторых и смотрел в чёрное небо. Матвеев шёл сам, хотя после каждого десятка шагов касался ладонью повязки на голове, словно проверял, не потерялась ли она вместе с половиной крови.

Федот держался рядом с Кругловым. Радиостанцию теперь нёс один из людей Сорокина, батареи оставили парню. Крошин дважды пытался объяснить новому носильщику, как не оборвать кабель, потом махнул рукой и пошёл следом, готовый поймать аппарат раньше человека.

До сборного пункта оказалось около километра. Сначала в лесу появились одиночные ячейки, потом окопы полного профиля. У каждой тропы сидели часовые. Пароль спрашивали трижды, и Сорокин каждый раз отвечал разными словами. Либо порядок меняли часто, либо капитан проверял собственных людей.

За последней линией охранения лес ожил.

Под соснами лежали и сидели красноармейцы. Кто-то спал прямо на хвое, положив голову на скатку шинели. Кто-то чистил винтовку в темноте, на ощупь. Между деревьями натянули плащ-палатки, возле низкого штабеля ящиков копали щель. Костров не было. Свет маскировали одеялами и ветками, но даже так я заметил не меньше сотни человек.

Не часть. Остатки частей.

Петлицы разные, лица одинаковые. Копоть, усталость и вопрос, который никто не задавал вслух: где фронт и есть ли он ещё впереди.

Наших раненых сразу увели к санитарной палатке. Зинаида Павловна пошла с ними, не спрашивая разрешения. Ракитин хотел двинуться следом, но Сорокин остановил его.

— Сначала доложите.

— Людей положить надо.

— Положат. Здесь врач есть.

— Врач не знает, кто из них сколько крови потерял.

— Санитарка расскажет.

Ракитин посмотрел туда, где исчезли носилки, и медленно расстегнул планшет.

— Кому докладывать?

— Мне.

Нас разделили возле маленького бревенчатого дома. Видимо, раньше здесь жил лесник. Теперь на двери висела дощечка с криво написанным словом «ШТАБ», а под окнами лежали мешки с песком.

Ракитина ввели первым. Матвеев сел у стены и прикрыл глаза. Крошин устроился рядом с радиостанцией. Федот остался стоять.

Я прислонился спиной к сосне. Один из конвоиров тут же качнул стволом.

— Не садиться.

— Я стою.

— И не прислоняться.

— А дерево тоже до выяснения?

Боец нахмурился, решая, считать ли это дерзостью. Второй отвернулся. По движению плеч я понял, что он улыбается.

Сорокин вышел минут через двадцать.

— Грачёв.

Внутри дом разделили перегородкой на две комнаты. В первой над столом склонились связист и пожилой политрук. Связист крутил ручку полевого телефона и с каждым оборотом злился сильнее. Политрук отмечал что-то на карте. На ней синих стрелок было больше, чем красных.

Сорокин провёл меня во вторую комнату.

Здесь стояли стол, две табуретки и керосиновая лампа под жестяным колпаком. Окно закрыли плащ-палаткой. На столе лежали мои красноармейская книжка, отвёртка из кармана и сложенный вчетверо лист бумаги.

Капитан сел. Мне не предложил.

— Фамилия, имя, отчество.

— Грачёв Михаил Алексеевич.

— Год рождения.

— Тысяча девятьсот девятнадцатый.

— Место рождения.

Я ответил. Название деревни пришло из памяти Михаила вместе с картинкой: низкий дом, колодец, мать в тёмном платке. Образ исчез раньше, чем я успел разглядеть лицо.

Сорокин задал ещё десяток вопросов. Районный военкомат. Когда призван. Где проходил обучение. Фамилия командира роты. Кто принял меня в полковую мастерскую.

На половину вопросов отвечало тело. На остальные — обрывки памяти и красноармейская книжка перед капитаном. Он всё равно спрашивал, наблюдая не за словами, а за паузами между ними.

— Утром двадцать второго июня вы получили контузию, — сказал он наконец.

— Да.

— До неё были оружейным учеником у старшего мастера Соломина.

— Оружейным мастером.

— Соломин называет вас учеником.

— Федот Савельевич любого младше сорока считает учеником.

Сорокин не улыбнулся. Поставил карандашом точку на листе.

— После контузии вы восстановили ручной пулемёт, станковый пулемёт и сорокапятимиллиметровую пушку.

— «Максим» мы с Федотом собрали из двух. Пушке вернули возможность сделать несколько выстрелов. Восстановлением это назвать трудно.

— Ещё отремонтировали грузовую машину.

— Крошин отремонтировал. Я показал, где искать.

— Ещё радиостанцию.

— С Соломиным и Кругловым.

— Нашли дорогу через болото, которой нет на карте.

— Она есть на местности.

Карандаш снова коснулся бумаги.

— Успеваете делиться заслугами. Хорошая привычка.

— Полезная. Если всё делать одному, быстро остаёшься один.

Капитан положил карандаш поперёк листа.

— Где вы научились ремонтировать радиостанции?

— Я не умею ремонтировать радиостанции.

— Она работает.

— Потому что связист до нас уже нашёл половину неисправностей. Мы заменили обгоревший провод, выходную лампу и собрали питание из двух комплектов. Я умею отличить целый контакт от оборванного.

— И подходящую лампу от неподходящей.

— Маркировка на стекле.

— В темноте?

— Мы работали днём.

Сорокин чуть откинулся. Усталость на его лице не исчезла, но стала заметнее. Ему было лет тридцать пять. За последние сутки он, вероятно, выслушал не одну историю о погибших командирах, пропавших штабах и приказах, которые никто не получал. Моя отличалась только количеством исправленного железа.

— На радиостанции дважды требовали передать координаты, — сказал он. — Вы запретили.

— Первый приказ противоречил тому, что мы видели на шоссе. Второй пришёл без полного позывного. Потом на частоте заговорили по-немецки.

— Немецкий знаете?

— Несколько слов.

— Какие?

— «Хальт». «Шнель». «Хенде хох».

— Очень военный словарь.

— За последние сутки часто повторяли.

Он помолчал, потом перевернул лист. На другой стороне были записаны показания Ракитина. Я узнал фамилию и несколько слов вверх ногами.

— Лейтенант утверждает, что вы трижды спасли отряд от уничтожения.

— Лейтенант устал.

— Сержант Матвеев говорит то же самое.

— У него ранена голова.

— Ефрейтор Чернов назвал вас «упрямым чёртом, который слышит поломку раньше выстрела».

— У него ранена рука.

Сорокин впервые усмехнулся. Совсем немного.

— А у вас, Грачёв, удобный отряд.

— Другого нет.

Улыбка исчезла.

— Вот именно. Другого нет. Полки теряют управление, люди выходят из окружения группами по пять, по десять, по сто человек. Среди них появляются те, кого никто не знает. С правильными документами, правильными петлицами и очень полезными умениями. Один наводит авиацию. Второй отправляет колонну на занятый перекрёсток. Третий ремонтирует связь и решает, что можно передавать в эфир.

— Тогда вам нужен немецкий агент поглупее.

Конвоир у двери перестал дышать.

Сорокин не повысил голоса.

— Объясните.

— Я мог дать немцам наш квадрат. Мог повести людей на восточное шоссе. Мог не чинить пулемёт на складе. Зачем агенту вытаскивать из-под огня шестнадцать человек и вести их через болото?

— Чтобы его начали защищать шестнадцать свидетелей.

Ответ был готов. Значит, он уже думал об этом.

— И ради этого оставить у моста немецкие трупы?

— Мёртвые не дадут показаний.

— А живые дадут?

Капитан посмотрел мне в глаза.

— Иногда.

В комнате стало тихо. За перегородкой связист выругался и снова начал крутить индуктор телефона. В проводах ответа не было.

Сорокин придвинул ко мне отвёртку.

— Соломин говорит, после удара вы стали другим человеком.

Вот теперь вопрос был опаснее немецкого шоссе.

Я посмотрел на инструмент. Плоское жало, трещина на деревянной рукояти. Федот сам заточил её так, что отвёрткой можно было подгонять винты трёх размеров. В прежней жизни за подобное я ругал слесарей. Здесь любая вещь должна была выполнять больше одной работы.

— После удара я не всё помню.

— Зато умеете то, чего не умели раньше.

— Может, раньше меня плохо спрашивали.

Сорокин подался вперёд.

— Я спрашиваю хорошо.

В дверь постучали.

Капитан не отвёл от меня взгляда.

— Войдите.

Зашёл Федот.

Он успел вытереть лицо мокрой тряпкой. Копоть размазалась по скулам, усы торчали в разные стороны. Без вещмешка и инструментов Федот выглядел старше. Левую ногу после болота он берёг, но хромоту прятал.

— Соломин Федот Савельевич? — спросил Сорокин.

— Он самый.

— Вы старший оружейный мастер?

— Был утром. Кто теперь старший, не знаю.

— Грачёва узнали сразу?

Федот посмотрел на меня.

— Сразу.

— Это тот человек, с которым вы служили до войны?

Пауза затянулась.

— Лицом тот, — ответил Федот.

— А остальным?

— Головой его приложило. Многих приложило.

— Вы сказали: «стал другим человеком».

— А вы после первого налёта прежним остались?

Конвоир у двери снова шевельнулся. Сорокин поднял ладонь, и тот замер.

— Отвечайте на вопрос.

Федот провёл пальцами по усам.

— До налёта Мишка хороший был мастер. Руки помнили, голова слушала. Только молодой. Если видел сломанную вещь, хватался чинить, даже когда её проще выбросить. После удара… считать начал.

— Что считать?

— Время. Патроны. Людей. Что унести можно, что нельзя. Кому стрелять, кому бежать. Раньше я ему говорил, как делать. Теперь он мне говорит.

— И вас это не устраивает.

— Меня много чего не устраивает. Немцы, к примеру.

— Вы считаете Грачёва немецким агентом?

Федот повернул голову ко мне. Вспомнил два ящика под полуторкой, пушку на мосту и винтовку у сосны. Я видел, как он перебирает всё это заново.

— Нет, — сказал он.

— Почему?

— Немецкий агент не полез бы за мной в трясину.

— Мог рассчитывать на доверие.

— Тогда он совсем дурак. Я ему после этого больше доверять не стал.

Сорокин постучал карандашом по столу.

— Значит, Грачёв не агент, но доверия у вас к нему нет.

— Я не сказал, что нет. Я сказал — больше не стало.

— Существенная разница?

— Для оружейника — да. Если деталь не стала хуже, её ещё можно проверить.

Капитан посмотрел сначала на него, потом на меня.

— Идите, Соломин.

Федот задержался у двери.

— Товарищ капитан, Мишка странный. Тут вы правы. Только за последние сутки он больше наших спас, чем бросил. А железа ему жалко не меньше моего. Просто людей почему-то жальче.

Он вышел, не дожидаясь разрешения.

Сорокин взял красноармейскую книжку и убрал во внутренний карман гимнастёрки.

— До выяснения останетесь под охраной.

— Долго выяснять будете?

— Сколько понадобится.

— К тому времени фронт может выясниться сам.

— Выйдет на эту поляну и представится?

— Скорее въедет.

Снаружи коротко просигналил автомобиль.

Сорокин поднял голову.

Сигнал повторился. Потом кто-то закричал:

— Товарища майора сюда! Машину взяли! Немецкую!

Капитан встал.

— Грачёва вывести. Держать у штаба.

Я забрал со стола отвёртку.

Конвоир шагнул наперерез.

— Оставить.

— Это моя.

— Теперь вещественное доказательство.

Сорокин посмотрел на треснувшую рукоять.

— Пусть возьмёт. Если немецкая разведка вооружает агентов такими отвёртками, войну мы ещё не проиграли.

Трофей въехал на поляну своим ходом.

Открытая машина с широкими крыльями, откинутым брезентовым верхом и запасным колесом на боку. На дверце белел крест, на переднем крыле — тактический знак, наполовину заляпанный грязью. За рулём сидел наш красноармеец в немецкой каске. Каска была ему велика и сползала на глаза, но снимать её он не хотел.

— «Хорьх», — сказал Крошин из толпы. — Восемь цилиндров.

Федот покосился на него.

— Ты уже под капот заглянул?

— У машины звук грамотный.

— Дожили. Один у нас землю на слух проверяет, второй моторы.

Автомобиль остановился перед штабом. Из него выпрыгнули двое разведчиков. Один держал немецкий автомат, второй — кожаную планшетку.

Из дома вышел коренастый майор с незастёгнутым воротом гимнастёрки. Правый рукав был разорван и перевязан выше локтя. Сорокин встал рядом с ним.

— Где взяли? — спросил майор.

— На просёлке за старой вырубкой, товарищ майор, — доложил разведчик с планшеткой. — Стояла в кустах. Радиатор цел, бензин есть. Водителя не было. Следы к шоссе.

— Документы?

— В планшетке карты. Ещё в машине кожаный ящик под задним сиденьем. Заперт.

Майор забрал планшетку, быстро пролистал бумаги. Вокруг собрались бойцы. Даже раненые приподнимались на локтях. Исправная машина сейчас выглядела ценнее танка: танк требовал горючего, снарядов и экипажа, а эта могла отвезти донесение.

Меня держали у стены штаба. До автомобиля было шагов пятнадцать. Система молчала. Для неё машина оставалась набором механических узлов, которые не относились к вооружению.

Зато я видел другое.

На лобовом стекле не было пыли под дворником. Сиденье водителя сухое, хотя трава вокруг мокрая. Дверца закрыта не до конца. Немцы бросили автомобиль недавно и не в спешке.

Слишком удобно.

Майор передал карты Сорокину и подошёл к машине.

— Заводится хорошо? — спросил он у красноармейца за рулём.

— С пол-оборота, товарищ майор. Только сцепление тугое.

— Вылезай. Шофёру отдайте. Проверить масло, воду, колёса. Через десять минут отправим в дивизию.

Красноармеец сдвинулся к дверце. Приклад винтовки, висевшей у него за спиной, зацепился за спинку сиденья. Он дёрнулся, стукнул локтем по борту и выругался.

Под задней скамьёй что-то коротко блеснуло.

Не случайный отблеск. Тонкая натянутая проволока, уходившая к кожаному ящику.

Я шагнул вперёд.

Конвоир схватил меня за плечо.

— Стоять.

Красноармеец выбрался. Майор поставил сапог на подножку и потянулся к заднему сиденью.

Серые строки ударили по зрению.

ОБЪЕКТ РАСПОЗНАН: САМОУСТАНОВЛЕННЫЙ ФУГАСНЫЙ ЗАРЯД.

ОСНОВНОЙ ЗАРЯД: ТРОТИЛ. РАСЧЁТНАЯ МАССА — 1,8–2,2 КГ.

ВЗРЫВАТЕЛЬ: Z.Z. 35, ТЯГОВОГО ДЕЙСТВИЯ.

Схема вспыхнула красным под задней скамьёй.

СОСТОЯНИЕ: НЕСТАБИЛЬНО.

ПОВРЕЖДЕНИЯ: ДЕФОРМАЦИЯ КОРПУСА; НЕПОЛНАЯ ПОСАДКА УДЕРЖИВАЮЩЕГО ШТИФТА.

СРАБАТЫВАНИЕ ВОЗМОЖНО ПРИ НАТЯЖЕНИИ ПРОВОЛОКИ ИЛИ РЕЗКОМ СМЕЩЕНИИ ВЗРЫВАТЕЛЯ.

Майор взялся за кожаную ручку ящика.

— Не трогать! — заорал я.

На поляне замерли все.

Майор тоже. Рука осталась на ручке.

Сорокин повернулся ко мне.

— Что?

— Заряд под сиденьем. Ящик соединён со взрывателем. Руку не двигать.

Майор медленно перевёл взгляд вниз.

— Уверен?

— Нет. Поэтому лучше проверить без двух килограммов тротила в животе.

Он не обиделся. Человек с уже перевязанной рукой лучше других понимал доводы о сохранности остальных частей тела.

— Всем от машины! — приказал Сорокин. — Живо! За деревья!

Толпа рассыпалась. Разведчики отступили. Красноармеец, который пригнал автомобиль, снял немецкую каску и только теперь понял, что всё это время сидел на заряде. Лицо у него стало белым.

Майор остался у борта.

— Я тоже отойду? — спросил он.

— Сначала отпустите ручку, — сказал я. — Медленно. Не тяните вверх и не давите вниз.

— Очень содержательное распоряжение.

— Выполняйте, товарищ майор.

Сорокин бросил на меня быстрый взгляд, но промолчал.

Майор разжал пальцы. Проволока под сиденьем не дрогнула.

— Теперь шаг назад. Ногу с подножки плавно.

Он отступил. Я выдохнул.

— Кто заметил? — спросил Сорокин.

— Я.

— Отсюда?

— Проволоку видно под сиденьем.

Капитан подошёл сбоку, наклонился, не касаясь автомобиля. Луч карманного фонаря скользнул по полу. Проволока блеснула снова.

— Теперь видно, — сказал он.

Майор потёр ладонью перевязанный рукав.

— Сапёры есть?

— Один, — ответил кто-то из-за сосны. — Ранен в бедро. Морфий дали.

— Разбудить.

— Он без сознания, товарищ майор.

Майор посмотрел на меня.

— А этот кто?

— Задержанный, — сказал Сорокин.

— Толковый задержанный.

— Это ещё выясняется.

Я снова посмотрел под сиденье. Красная схема стала подробнее. Заряд лежал в деревянной коробке, закреплённой между поперечинами кузова. От ящика шла проволока к кольцу взрывателя. Немцы рассчитывали, что находку потянут на себя. Повреждённый корпус превращал простой капкан в вещь, способную сработать от толчка.

Можно было оставить машину и подорвать из винтовки. Самый правильный вариант. Но вместе с ней исчезли бы документы и транспорт, а полбака бензина устроили бы пожар у самого штаба.

— Уничтожить на месте? — спросил Сорокин.

— Машину жалко, — сказал майор.

— Людей жальче, — отозвался я.

Сорокин посмотрел на меня так, будто узнал чужую фразу.

— Предложение?

— Отогнать людей ещё дальше. Потом зафиксировать тягу и отделить взрыватель от проволоки.

— Умеете?

— Нет.

Майор коротко рассмеялся.

— Хорошее начало.

— Но я вижу устройство. И понимаю, что нельзя трогать.

— Это мы уже поняли, — сказал Сорокин. — Что нужно?

— Плоскогубцы, мягкая проволока, тонкий гвоздь. И чтобы никто не дышал мне в спину.

Конвоир у штаба всё ещё держал мой свёрток инструментов. Федот забрал его у бойца и принёс сам.

— Где увидел? — тихо спросил он.

— Под сиденьем.

— Врёшь.

— Потом.

Он раскрыл свёрток на земле. Плоскогубцы нашлись. Мягкую проволоку сняли с крепления брезента. Гвоздь Крошин выдернул из пустого ящика и протянул мне.

— Если короткий, могу длиннее поискать.

— Этот подойдёт.

— А если не подойдёт?

— Тогда уже не ищи.

Крошин сглотнул и отошёл.

Сорокин выставил оцепление. Людей отвели за деревья, раненых перенесли глубже. Возле автомобиля остались мы с Федотом и капитан.

— Я просил, чтобы никто не дышал в спину, — напомнил я.

— Соломин помогает. Я наблюдаю.

— Если рванёт, наблюдение получится коротким.

— Поэтому не ошибайтесь.

Федот опустился на колено у переднего крыла.

— Он всегда так подбадривает? — спросил я.

— Тебе виднее. Ты с ним дольше знаком.

Я лёг на землю рядом с задним колесом и медленно просунул голову под кузов.

Пахло бензином, сырой кожей и нагретым маслом. Ящик крепился ремнями. За ним виднелись светлые бруски взрывчатки. Немцы даже не стали закрывать заряд металлом: рассчитывали на кузов, бензобак и людей вокруг.

Взрыватель стоял боком. Корпус действительно был смят. Возможно, его придавили, когда задвигали ящик. Удерживающий штифт вошёл не до конца. Тонкая стальная проволока тянулась к ручке кожаного футляра.