Системный оружейник. 1941

— Вижу, — сказал я.

— Что именно? — спросил Сорокин.

— Тяговый взрыватель. Проволока на ручке. Корпус повреждён.

— Немецкая маркировка есть?

— Есть.

— Читаете?

— Буквы и цифры.

Сорокин замолчал. Ещё одна отметка в его внутреннем протоколе.

Я просунул руку с гвоздём. Локоть упирался в землю, места почти не было. Если задеть проволоку рукавом, всё закончится раньше, чем Система успеет вывести вероятность.

Красным светились корпус, штифт и боевой капсюль. Зелёного не было. Система не предлагала решения. Она показывала, где сломано. Дальше человек должен был догадаться сам.

Я подвёл гвоздь к отверстию над штифтом.

— Миша, — тихо сказал Федот.

— Что?

— Рука дрожит.

— Держи локоть.

Он лёг рядом и обхватил моё предплечье обеими ладонями. Дрожь не исчезла, но стала меньше.

— Так?

— Так.

Гвоздь вошёл на треть и упёрся. Толстый.

Я остановился.

— Не идёт? — спросил Федот.

— Молчи.

Повернул гвоздь плоской стороной, нажал ещё раз. Металл тихо скрипнул.

Слишком громко.

Сердце ударило в рёбра. Взрыватель остался на месте.

Гвоздь прошёл насквозь и заклинил подвижную часть. Я обмотал корпус мягкой проволокой, затянул концы плоскогубцами. Потом зажал тягу между губками инструмента.

— Сейчас я перережу провод, — сказал я. — Федот, руку убери.

— Чтобы у тебя снова затряслась?

— Если сработает, одной рукой меньше собирать.

— Режь.

Он не отпустил.

Я перекусил проволоку.

Ничего не произошло.

Только обрезанный конец звякнул о деревянный ящик.

Я подождал три секунды. Потом пять. Время иногда нужно даже механизму, который не собирается взрываться.

— Живы? — спросил Крошин из-за дерева.

— Не мешай проверять, — отозвался Федот.

Я отвинтил взрыватель вместе с переходной втулкой, не снимая проволочной обмотки, и осторожно положил его в небольшую ямку. Затем вытащил детонатор. Красное свечение погасло.

ВЗРЫВНОЕ УСТРОЙСТВО ОБЕЗВРЕЖЕНО.

БОЕСПОСОБНОСТЬ ОБЪЕКТА УТРАЧЕНА.

ЗАЧЁТ ОСНОВНОЙ ЗАДАЧИ «ПЕРВАЯ ДЕСЯТКА»: НЕТ.

ПРИЧИНА: ОБЪЕКТ НЕ ВОЗВРАЩЁН В СТРОЙ.

Даже здесь Система нашла повод уточнить, что взрыватель я испортил правильно.

Я вылез из-под машины и сел на землю. Руки теперь дрожали обе. Федот молча забрал плоскогубцы, сложил инструменты и только потом вытер ладони о галифе.

Сорокин осмотрел извлечённый взрыватель, потом заглянул под сиденье.

— Заряд снимать можно?

— Теперь можно. Только без ударов.

— Двое ко мне! — позвал он. — Ящик пока не трогать. Сначала проверить, нет ли второго взрывателя.

Майор вышел из-за сосны.

— Закончили?

— Да, товарищ майор, — ответил Сорокин.

— Машина цела?

— В отличие от немецкого замысла.

Майор подошёл ко мне и протянул здоровую руку.

— Воронов.

Я пожал её.

— Грачёв.

— Уже слышал. Вы мне сейчас жизнь спасли, товарищ младший сержант. И не только мне.

— Не торопитесь благодарить. Двигатель Крошин ещё не смотрел.

Майор рассмеялся снова. На этот раз громче.

Сорокин не смеялся.

Мою красноармейскую книжку капитан не вернул.

Зато разрешил умыться, поесть и десять минут полежать. В военное время это, видимо, считалось промежуточной мерой между расстрелом и полным оправданием.

Я сидел у санитарной палатки с котелком пшённой каши. Есть хотелось, но после автомобиля ложка дважды стукнула о зубы. Пришлось держать её обеими руками.

Ракитин устроился рядом. На его гимнастёрке засохла болотная грязь, лицо осунулось.

— Что было в машине?

— Тротил. Около двух килограммов.

— Много?

— Для автомобиля достаточно. Для штаба тоже.

Лейтенант посмотрел на дом лесника.

— Воронов исполняет обязанности начальника штаба сводной группы. Собирает всех, кто выходит с запада. Сорокин проверяет людей и донесения. Они сутки здесь.

— За сутки фронт два раза мимо пройти успел.

— Воронов говорит, восточнее ещё держат рубеж. Утром попробуем прорываться.

— Сколько людей?

— Сто двадцать с лишним. Боеспособных меньше. Винтовок на всех не хватает. Пулемётов четыре, исправных два.

Я перестал жевать.

— Откуда знаешь?

— Пока тебя допрашивали, я докладывал. Потом помогал считать.

— Наши?

— Аркадьича прооперируют, если врач продержится на ногах. Чернов ругается — значит, живой. Матвеев уснул. Зинаида Павловна уже командует всей палаткой.

— Остальные?

— Все здесь. Шестнадцать дошли.

Он сказал это тихо. Семнадцатый остался под сосной на сухой гриве.

К нам подошёл Федот и протянул мой инструментальный свёрток.

— Сорокин разрешил.

— Под расписку?

— Хотел. Бумагу пожалел.

Федот сел напротив. Некоторое время смотрел, как я ем.

— Я ему всё сказал, — произнёс он.

— Слышал.

— И про то, что ты после удара другой.

— Это тоже слышал.

Он нахмурился.

— Через стену?

— Дверь неплотная.

— Опять врёшь.

— Опять потом.

Федот сорвал сухую иголку с рукава.

— За машину зачем полез?

— Майор уже полез.

— Не твой майор.

— Теперь немного мой. Руку жал.

Он хотел сказать что-то резкое, но передумал.

— Патроны бросил, а за чужим майором под машину полез.

— Патроны не взрываются от рукопожатия.

— Не отшучивайся.

Я поставил котелок на землю.

— Федот Савельевич, я не знаю, сколько людей смогу вытащить завтра. И сколько оружия придётся оставить. Но если сегодня можно было не дать человеку разлететься по поляне, я это сделал.

Он кивнул. Не соглашаясь — принимая ответ.

— Взрыватель как увидел?

— Проволоку заметил.

— Проволоку я тоже видел. Когда ты уже заорал.

Федот наклонился ближе.

— Миша, я тебя с мастерской знаю. Ты хороший был. Рукастый. Только не такой. Теперь смотришь на железо, будто оно тебе само рассказывает.

Я провёл большим пальцем по краю ложки.

Правду он заслужил. Но правда звучала хуже любого признания, которое мог записать Сорокин. Я умер через восемьдесят с лишним лет, проснулся в теле его ученика и вижу над сломанным оружием надписи. Попробуй объяснить это человеку в июне сорок первого. Лучше сразу попросить отдельную палату рядом с сапёром под морфием.

— После контузии зрение изменилось, — сказал я. — Некоторые детали замечаю лучше. Не все. И не всегда.

Федот ждал продолжения.

— Это всё, что могу сказать.

— Не можешь или не хочешь?

— И то и другое.

Он вздохнул.

— Значит, всё-таки не немец.

— Почему?

— Немцы объяснили бы понятнее. У них инструкция нашлась бы.

К нам подошёл Крошин. На щеке у него тянулась свежая полоса масла, лицо было довольным.

— «Хорьх» исправен. Вода есть, масло есть, бензина половина бака. Сцепление не тугое, боец просто сапог под педаль поставил.

— А под капотом взрывчатки нет? — спросил Ракитин.

— Я сначала издали посмотрел.

— Молодец.

— Потом Федота позвал.

— Зачем?

— Если рванёт, одному обидно.

Федот поднял с земли сосновую шишку. Крошин отступил заранее.

Из штаба вышел Сорокин.

— Грачёв, ко мне.

— Доел? — спросил Ракитин.

Капитан посмотрел в котелок.

— Доел.

Я соскрёб последнюю кашу со стенки и поднялся.

В доме теперь находился майор Воронов. Перед ним лежали немецкие карты из машины. Часть отметок уже перенесли на нашу карту. Синим карандашом очертили шоссе и две деревни восточнее.

— Проходите, — сказал майор. — Сорокин считает, что вопросов к вам меньше не стало.

— Стало больше, — поправил капитан.

— А я считаю, что оружейный мастер нам сейчас нужнее ещё одного задержанного. Командиры подтверждают его действия. Соломин подтверждает личность. Документы в порядке.

— Поведение изменилось после контузии. Объём навыков не соответствует подготовке.

— После контузии люди иногда стихи писать начинают.

— А иногда передатчики чинить.

Воронов провёл ладонью по лицу.

— Вы хотите его запереть?

— Запирать негде.

— Расстрелять?

— Оснований нет.

— Тогда пусть работает.

Сорокин посмотрел на меня.

— Работать будете под наблюдением. Сборный пункт без разрешения не покидать. К радиостанции не подходить. Любые распоряжения бойцам — через лейтенанта Ракитина или меня. Оружие получать по счёту, сдавать по счёту.

— А если начнётся бой?

— Тогда постарайтесь снова оказаться полезным.

Он достал мою красноармейскую книжку и положил на стол, но ладонь не убрал.

— И ещё, Грачёв. Я не решил, кто вы.

— Младший сержант. В книжке написано.

— Книжки тоже ошибаются.

— Люди чаще.

Сорокин убрал руку.

— Поэтому я буду рядом.

Я спрятал документ в нагрудный карман.

Капитан вышел первым.

Воронов дождался, пока дверь закроется.

— Не сердитесь на него. За ночь перехватили два ложных приказа и поймали одного сигнальщика. Тот ракетой немецкие самолёты на переправу наводил.

— Я не сержусь.

— Врёте.

— Сегодня все быстро учатся.

Майор усмехнулся и свернул карту.

— У нас за домом сарай. Туда сложили неисправное оружие. Всё, что вынесли с разбитых машин, подобрали у дороги и сняли с раненых. Осмотреть надо до рассвета. Понять, что можно вернуть в строй.

— Сколько?

— Не считали. Много.

— Кто поможет?

— Ваш Соломин. Можете выбрать ещё двоих. Но сначала осмотр. Ремонт начнёте после моего приказа.

— Почему?

— Потому что утром нам либо выдадут маршрут, либо придётся пробивать его самим. Я хочу знать, сколько стволов будет стрелять.

Он поднял перевязанную руку.

— И желательно узнать это раньше немцев.

Сарай стоял в тридцати шагах от штаба.

У дверей дежурили двое. Один держал винтовку, второй составлял опись на обороте немецкой листовки. Сорокин уже был там.

— Открывайте, — приказал он.

Засов сняли.

Внутри пахло ржавчиной, маслом и мокрым деревом. На земляном полу лежали три брезента. На первом — винтовки. На втором — два ручных пулемёта, искорёженный «Максим» без щита и детали ещё одного. На третьем свалили затворы, диски, ленты, шомполы и всё, что кто-то счёл достаточно важным, чтобы унести с поля.

Федот вошёл за мной и остановился.

— Это кто так складывал?

Красноармеец с описью поднял голову.

— А что?

— Затворы в грязи, пружины вперемешку с обломками, диски один на другом. Вы бы ещё песком присыпали, чтоб не заржавело.

— Некогда было раскладывать.

— Теперь два раза раскладывать будете.

Он уже командовал. Значит, обида между нами могла подождать.

Круглов заглянул через плечо.

— Меня возьмёте?

— Батареи сдал? — спросил Федот.

— Связисту.

— Руки вымыл?

Парень посмотрел на чёрные ладони.

— В болоте.

— Значит, чистые. Заходи.

Крошин появился следом.

— А я?

— Ты по машинам, — сказал Федот.

— Машина одна. Я её уже починил тем, что не сломал.

— Тогда будешь носить.

Сорокин встал в дверях, перекрыв свет.

— Грачёв выбирает помощников.

Федот медленно повернулся к нему.

— А я, значит, мебель?

— Вы подтверждённый специалист. Вас уже выбрали до него.

— Вот теперь порядок.

Я присел у первого брезента и коснулся ближайшей винтовки.

Перед глазами сразу появились строки.

ОБЪЕКТ РАСПОЗНАН: ВИНТОВКА МОСИНА ОБР. 1891/30 ГГ.

СОСТОЯНИЕ: НЕБОЕСПОСОБНА.

Жёлтым обозначились затвор и магазинная коробка. Рядом лежала вторая винтовка, над ней возникла ещё одна карточка. Потом третья. Четвёртая.

Я перевёл взгляд на весь сарай.

Серые окна наслаивались друг на друга. Красные и жёлтые схемы заполнили темноту. Система попыталась показать каждую поломку отдельно и впервые сама не справилась с количеством.

ДОСТУПНЫХ ОБЪЕКТОВ ВООРУЖЕНИЯ: 43.

АКТИВНЫЙ РЕЖИМ: ИНДИВИДУАЛЬНАЯ ДИАГНОСТИКА.

РАСЧЁТНОЕ ВРЕМЯ ПОЛНОГО ОСМОТРА: 07:18:00.

— Что там? — спросил Ракитин из-за спины.

Я закрыл лишние окна и посмотрел на людей вокруг. Федот уже сортировал винтовки. Круглов расстилал свободный кусок брезента. Крошин принёс ящик и перевернул его вместо стола.

До рассвета оставалось меньше двух часов.

— Семь часов только на осмотр, — сказал я. — А у нас меньше двух.

Федот развернул инструментальный свёрток.

— Значит, хватит смотреть. Делить будем.

Сорокин остался в дверях.

— Кого вам привести?

Я снова посмотрел на сорок три серых окна.

— Всех слесарей, механиков и тех, кто не теряет детали. Через пять минут.