Судмедэксперт по особым случаям

Глава 6. Цена заимствования

Сапёр проводит датчиком вдоль деревянной панели уже в третий раз, потом выключает прибор и сообщает, что взрывчатки не обнаружил. Красный светодиод у щели питается от обычной батарейки, провод уходит к контактной группе и, скорее всего, включает сигнализацию при неправильном открытии. «Скорее всего» ему не нравится самому; он снимает перчатку, вытирает лоб и добавляет, что за тайники сумасшедших мастеров по замкам доплачивать должны отдельно. Специалист по электронным системам, сидящий перед панелью на корточках, просит не оскорблять автора до того, как мы поймём схему. За стеной тихо, и Лев Самарин впервые не отвечает щелчком.

Квартира за четыре часа изменилась сильнее, чем тело за сутки. На полу нет мужчины с вытянутой рукой, телефон и нитроспрей упакованы, ключи на стене пересчитаны и промаркированы. Остались прямоугольники контрольных лент, запах порошка для отпечатков и белый контур возле мастерской, который никто не рисовал, но я всё равно вижу место точнее любой разметки. Здесь лежала правая кисть. Здесь кожа на пальцах была стёрта. Отсюда до скрытой панели два шага и ещё один, если не беречь левое колено.

— Температура? — спрашивает Ирина, не отрываясь от журнала осмотра.

— Тридцать пять и шесть.

— Измеряли пятнадцать минут назад.

— За пятнадцать минут человеческая физиология редко меняется настолько, чтобы стать интересной.

Макс поднимает бесконтактный термометр левой рукой. Правая по-прежнему в косынке, на пальцах заметен отёк после вчерашней попытки застегнуть рубашку без посторонней помощи. Он целится мне в лоб, дожидается сигнала и показывает экран Ирине, минуя меня.

— Тридцать пять и четыре. Стала интереснее.

— У прибора погрешность.

— У вас тоже, — говорит Макс.

Ирина записывает цифру на полях, рядом со временем входа. После того как опечатанный цилиндр открылся у неё на глазах, она не стала доверять Протоколу. Она стала протоколировать меня. В прихожей стоят двое оперативников, ещё один дежурит во дворе у балконов; Валентину Петровну попросили провести вечер у сестры. Дверь квартиры заперта на нижний цилиндр изнутри, верхний поворотник открыт, цепочка снята и лежит в пакете. Ирина проверила посты перед подъёмом, затем ещё раз по рации. Денис во мне всё равно знает, сколько шагов до лестницы, где оставлена тяжёлая криминалистическая сумка и кто перекрывает ближайший выход собственным телом.

Специалист снимает декоративную заглушку с первого металлического кружка. Под ней нет скважины — только гладкое кольцо с подвижной сердцевиной. Остальные устроены так же. Он пробует повернуть третью по записанной Самариным последовательности. Кольцо уступает на миллиметр и возвращается.

— Четыре цилиндра без ключевых каналов, — говорит он. — Нажим, поворот, возможно, магнит. Может быть общая блокировка. Ошибся на одном — сбросил остальные.

— Просверлить? — спрашивает Ирина.

— Просверлить можно всё. Вопрос, что сработает за панелью. Сапёр говорит, бомбы нет, но уничтожитель бумаги, кислота или термитный шнур его прибору не обязаны нравиться. Если Самарин прятал документы от людей с его же навыком, он предусмотрел грубое вскрытие.

Макс устраивает на верстаке ноутбук и две камеры. Одну направляет на панель, вторую — на вход в мастерскую, чтобы люди не закрывали друг друга. Карта памяти в каждой новая, время синхронизировано. Подключать оборудование к квартире он отказывается: питание от аккумуляторов, запись дублируется на диск в криминалистическом чемодане. После морга доверие Макса к розеткам заметно уступает доверию к удлинителям, которые он принёс сам.

— «Там, где не слышно третий щелчок», — напоминает он. — Может, это не место, а инструкция? Третий поворот должен быть без звука.

— Тогда зачем порядок три-один-четыре-два? — спрашивает специалист.

— Чтобы первым сломать тот, который должен молчать. Я не утверждаю, что Самарин был удобным человеком.

Я подхожу к панели. Вчера она зудела в пальцах, теперь неприятное ощущение начинается раньше, у входа в мастерскую. Большой палец прижимается к указательному, хотя между ними ничего нет. За деревянной облицовкой четыре пружины держат разное усилие. Я не слышу их в буквальном смысле, не знаю диаметра и не могу открыть ни один механизм, но тело требует считать: три, один, четыре, два. Потом сначала, потому что я не уверен, не пропустил ли первый круг.

— Не трогай, — говорит Ирина.

— Я и не трогаю.

— Рука уже поднялась.

Опускаю её и отхожу. По условиям Протокола вспышка телесной памяти длится не больше тридцати секунд. Со вчерашнего утра прошло значительно больше. Значит, это не навык. Только след от него, как боль в ампутированной конечности, которой у меня никогда не было.

В шестнадцать ноль семь рация в прихожей оживает голосом старшего оперативника:

— Ирина Сергеевна, тут техник из управляющей. Говорит, из-за вчерашнего стекла надо обесточить линию.

Данилова смотрит на часы.

— Никого не вызывали. Документы проверьте, в подъезд не пускайте.

— Понял. Пусть ждёт внизу.

Голос звучит обычно: чуть глухо через динамик, с привычным окончанием фразы, которое оперативник проглатывает. Ирина всё равно выходит из мастерской и останавливается у прихожей, не приближаясь к двери. Через несколько секунд на площадке что-то падает. Не тело — звук легче, металлический, будто рация ударяется углом о бетон.

— Пост, ответьте, — говорит Ирина.

Динамик шипит. Потом тот же голос отвечает:

— Всё нормально. Уронил.

Макс уже закрывает крышку ноутбука левой ладонью. Я считаю расстояние: до входной двери семь шагов, до кухни четыре, до балкона ещё пять. Разбитую раму заменили временным щитом, он прикручен шестью саморезами. Пожарный выход существует только в памяти Дениса — через чужой балкон, где сейчас никого не должно быть.

Ирина достаёт пистолет.

— Назовите номер жетона.

За дверью молчат. Специалист по электронике выпрямляется слишком быстро и ударяется затылком о панель. Сапёр берёт чемодан за ручку, не понимая, то ли уходить, то ли использовать его как щит. Рация снова включается, но теперь голос старшего оперативника произносит каждое слово отчётливо, без проглоченного конца:

— Ирина Сергеевна, откройте. Человек задержан.

— Не открывать, — говорит она нам. — В кухню, за капитальную стену. Макс, связь с наружным постом.

Свет гаснет раньше, чем он успевает набрать номер. Ноутбук продолжает запись от аккумулятора, на камерах загораются зелёные индикаторы, из коридора тянется серый аварийный свет. За входной дверью тонко скребёт металл.

Нижний цилиндр закрыт изнутри, ключ оставлен в замке и повёрнут. Обычный человек снаружи сначала выбил бы дверь или хотя бы выругался. Здесь первая пружина поднимается безошибочно. Я слышу не звук, а чужую уверенность: лёгкое давление, пауза, поворот. Потом ключ на внутренней стороне медленно ползёт из цилиндра. Ирина видит движение и отступает так, чтобы дверь не закрыла ей сектор.

— Полиция! Отойдите от двери! — говорит она.

Ключ падает на пол. Нижний замок открывается.

Полотно не распахивается. Сначала наружная ручка опускается на несколько миллиметров и возвращается, проверяя сопротивление. Два коротких движения, одно длинное. Самарин перед уходом проверял иначе — два нижний, один верхний, — но пальцы с той стороны уже путают его привычку с механизмом.

Ирина стреляет в дверную коробку, когда полотно начинает двигаться. Пуля проходит через дерево на высоте груди, выбивает щепу в подъезд. За дверью никого: Арсений толкнул её длинным металлическим прутом, оставаясь сбоку. Прут падает, дверь ударяется о стену, а мужчина входит следом низко, почти на корточках.

Я узнаю его не по фотографии. Первый шаг мягкий, с носка. Второй тяжёлый, с переносом веса вперёд. Правая рука неподвижна возле груди, левая дрожит. На нём серая рабочая куртка без эмблемы, чёрные брюки, тонкие перчатки. Лицо открыто — коротко стриженный мужчина, которого легко забыть через минуту, если не видеть, как в одном теле по очереди размещаются разные люди.

Ирина переводит ствол на него.

— На пол. Руки за голову.

Арсений останавливается у порога. Из подъезда за его спиной видна нога оперативника, лежащего лицом к стене. Крови нет. Возле пальцев мигает рация.

— Он дышит, — произносит Арсений голосом самого оперативника. — Второй внизу тоже. Вы можете проверить, если пропустите меня.

— На пол.

Он поднимает руки. Левая продолжает мелко дрожать, правая остаётся совершенно спокойной.

— Мне нужен первый экземпляр договора Льва Михайловича. Отдадите его, и больше никто сегодня не пострадает.

— Вещественные доказательства хранятся не в квартире.

— Второй экземпляр — да.

Арсений смотрит мимо неё, точно на деревянную панель. Его шея поворачивается раньше плеч, по-хирургически скупо. Потом подбородок опускается, корпус чуть уходит вбок, и стойка становится боксёрской: левая нога впереди, пятка правой свободна, локти прикрывают рёбра. Не поза человека, который поднял руки по команде. Ирина замечает одновременно со мной.

— Макс, вниз, — говорит она.

Арсений бросается не к пистолету. Он бьёт ладонью по выключателю на стене, хотя электричества уже нет, и оттуда с резким треском вылетает заранее вставленная металлическая пластина. Ирина рефлекторно отворачивает лицо. За эту половину секунды он цепляет дверь ногой и захлопывает её, отрезая лежащего оперативника. Верхний поворотник сам идёт вслед за движением его пальцев — Арсений успевает коснуться накладки только один раз, но засов входит полностью.

Ирина стреляет второй раз. Он уже за её линией: уходит внутрь прихожей, подставляя вместо корпуса висящую на крючке криминалистическую сумку. Пуля рвёт ткань, из дыры сыплются пакеты и пластиковые номерки. Арсений толкает сумку на неё и одновременно коротко бьёт снизу в предплечье. Пистолет остаётся в руке, но ствол уходит к потолку.

Сапёр выставляет перед собой чемодан. Арсений не тратит на него удара — поворачивает чемодан за ребро, вкладывает чужое движение бедра, и взрослого мужчину прижимает к стене его собственной защитой. Специалист по электронике успевает шагнуть в кухню. Макс остаётся у верстака: ноутбук под левой рукой, правая в повязке, между ним и выходом теперь Арсений.

Я хватаю с полки тяжёлый разводной ключ. Денис во мне требует бежать через кухню, вывернуть временный щит на балконе и не оглядываться. Самарин считает запертые двери: входная — один, балкон — два, скрытая панель — четыре механизма, шкаф под верстаком — ещё один. Счёт накладывается на маршрут так плотно, что я на секунду не понимаю, чего боюсь сильнее — закрытого выхода или непроверенного замка.

Арсений смотрит на ключ в моей руке. Угол его рта поднимается знакомой половиной — так улыбался Самарин на записи.

— Вы не боец, Павел Алексеевич.

— Наконец-то объективная оценка.

Я бью не его, а лампу над верстаком. Стекло и пластиковый плафон падают между нами. Арсений закрывает глаза предплечьем, Макс успевает оттолкнуть ноутбук в сторону. Ирина освобождается от сумки и снова поднимает пистолет, но Арсений дёргает меня за халат и ставит перед собой. Металл упирается мне под нижнюю челюсть. Не нож — тонкая отмычка, заточенная с одного края.

— Договор, — говорит он басом из реконструкции. — Или эксперт закончится раньше исследования.

Тихий голос прорывается следом, почти без движения губ:

— Ниже третьего ребра. Он не хочет убивать.

Арсений вздрагивает, будто предупреждение адресовано не мне. Я опускаю взгляд. Левая сторона его куртки оттопырена узким жёстким футляром. Ирина видит, куда я смотрю, но выстрелить не может: моя голова закрывает центр корпуса, Макс стоит за правым плечом Арсения.

— Первого экземпляра у нас нет, — говорит она. — Самарин спрятал его за панелью. Мы не успели открыть.

Отмычка сильнее давит на кожу. Арсений поворачивает нас к мастерской.

— Откроете сейчас.

— Я не умею.

— Уже умеете. Он оставил достаточно.

У панели Арсений отпускает мой халат, но держит отмычку возле почечной артерии — анатомически неточно, зато убедительно для человека без защиты. Правой ладонью касается третьего металлического круга. Его пальцы меняются на глазах: дрожь исчезает, ногти едва касаются поверхности, подушечка большого пальца дозирует нажим. Третий цилиндр проворачивается. Первый поддаётся следом. На четвёртом рука внезапно замирает.

— Нет, — шепчет тихий голос.

Арсений давит сильнее. Из панели раздаётся лишний щелчок, красный индикатор вспыхивает, и все четыре кольца возвращаются в исходное положение.

Его лицо на секунду становится растерянным. Украденный навык знает механизм и всё равно отказывается завершать действие. Имя Самарина осталось в теле, а здесь работают только его руки без права решать, какую дверь не открывать.

— Он не даёт, — говорю я.

Арсений бьёт меня лбом в затылок. Перед глазами темнеет, во рту появляется железный вкус. Отмычка царапает бок, но не входит глубоко.

— Тогда возьмите сами.

Я прижимаю ладонь к третьему кругу. Холод проходит через дерево быстрее, чем через мёртвую кожу, и белая надпись возникает поперёк панели.

ОСТАТОЧНАЯ МОТОРНАЯ ПАМЯТЬ: ДОСТУПНА.

ПРЕДЕЛ УДЕРЖАНИЯ: 30 СЕКУНД.

ЦЕНА: ЧУЖОЙ ИМПУЛЬС НЕ БУДЕТ ОТЛИЧАТЬСЯ ОТ СОБСТВЕННОГО.

Ниже появляется выбор, которого Протокол раньше не предлагал.

ПРИНЯТЬ НАВЫК?

На размышление он не оставляет времени. Арсений прижимает отмычку сильнее, Макс тянется левой рукой к металлическому штативу, Ирина делает полшага, выбирая угол. Я отвечаю не вслух.

Да.

Правая кисть сводится так резко, что ногти проходят по дереву. Боль есть, но приходит издалека: между суставами помещается чужая рука, на двадцать лет привычнее моей. Она знает не форму панели, а сопротивление каждого механизма. Третий круг нужно не повернуть, а утопить до ложного щелчка, затем чуть отпустить, удерживая пружину на краю. Настоящего звука не будет — только вибрация в подушечке большого пальца.

00:29.

Я нажимаю. Арсений дёргается, будто прикосновение происходит к его нерву. Отмычка у моего бока уходит глубже на миллиметр.

— Кротов тоже сопротивлялся, — говорит он женским голосом. — Результат известен.

— Денис успел выбрать, кому оставить Протокол.

— Он должен был умереть в клинике. После остановки сердца инструмент вернулся бы в контур. Ваш морг был ошибкой маршрута.

Тихий голос перебивает:

— Не ошибкой. Он шёл к нему.

Арсений стискивает зубы. В реконструкции внутри него спорили движения; сейчас спор становится физическим — правая рука давит отмычкой, левая пытается отвести её от меня. Этого хватает, чтобы Ирина сместилась ещё на шаг.

Первый круг требует поворота против часовой стрелки, хотя резьба и царапины подсказывают обратное. Четвёртый нужно пройти одним движением, не задерживаясь в средней точке. Второй не открывается вовсе: он освобождает остальные, если одновременно снять давление с третьего. Я не размышляю и не запоминаю. Пальцы делают, голова считает время.

00:18.

Макс опрокидывает штатив. Не на Арсения — между его ногами. Тот инстинктивно переносит вес, отмычка соскальзывает с моего бока, и Ирина бросается вперёд. Арсений толкает меня ей навстречу. Мы сталкиваемся плечами; выстрел уходит в деревянную панель выше металлических кругов. Щепа бьёт по щеке, но рука Самарина не отпускает механизм.

Третий — без звука. Первый. Четвёртый. Второй.

Внутри стены срабатывают четыре тяги. Панель отходит на ладонь и останавливается: Арсений хватает её за край. Из щели пахнет резиной, старой бумагой и табаком. За облицовкой не шкаф, а узкая комната, обитая серым звукопоглощающим материалом. На дальней стене полки, под ними металлическая кассета и маленький катушечный диктофон. Красный индикатор горит — тот самый провод от панели включил запись, когда мы вошли.

На средней полке лежит синяя папка. Арсений отпускает меня и тянется к ней.

Ирина стреляет.

На этот раз он не успевает уйти целиком. Пуля проходит по наружной стороне левого бедра, рвёт брюки и выбивает тёмную каплю на серую обивку. Арсений ударяется о косяк, рука с папкой опускается. На лице появляется простая человеческая боль, но держится меньше секунды. Потом корпус собирается в знакомую стойку: подбородок ниже, плечи свободны, вес на носках. Человек с простреленной ногой перестаёт быть мастером по замкам и становится боксёром.

Ирина держит его на прицеле.

— Папку на пол. Лечь. Медленно.

Он действительно опускает папку, но не выпускает. Поддевает носком упавший штатив и толкает его по полу. Ирина отступает, чтобы металл не зацепил голень. Арсений входит в дистанцию вместе со штативом — короткий шаг, уклон наружу, удар по вооружённой руке снизу. Не размашистый и не особенно сильный; он попадает точно между запястьем и локтем. Пистолет вылетает, скользит под верстак.

Следующий удар Ирина принимает на плечо. Разворачивается вместе с ним, цепляет Арсения за повреждённую ногу, но тот не падает: переносит вес на правую, левой только касается пола. Его локоть проходит у её виска и разбивает бровь о край открытой панели. Кровь сразу заливает глаз.

Я поднимаю разводной ключ. В руке Самарина он кажется чудовищно тяжёлым и бесполезным — ломать замки всегда проще, чем открывать. Арсений видит замах, уходит под него и бьёт меня в рёбра. Не киношно. Кулак входит туда, где после пожара уже болело; воздух заканчивается, колени подгибаются. Я цепляюсь за панель, чтобы не упасть.

00:08.

Денис показывает выход: под верстаком свободно, дальше кухня, окно. Самарин слышит другой путь — в торце открытой панели есть внутренний фиксатор, который удерживает дверь и не даёт ей захлопнуться на человеке. Большой палец уже находит маленький рычаг. Я не понимаю, хочу ли закрыть Арсения внутри, спасти Ирину или просто завершить механизм. Цена Протокола именно в этом: любой из трёх ответов ощущается моим.

Макс встаёт между ноутбуком и Арсением. Правая рука всё ещё прижата косынкой, левой он держит металлическую стойку от камеры, как копьё. Выглядит нелепо и очень серьёзно.

— Папку положи, — говорит он. — У меня сегодня и так плохой день.

Арсений поворачивает к нему голову. В стойке боксёра появляется лишнее движение — правая стопа готовится к удару по больному плечу. Тихий голос шепчет:

— Не его.

Нога остаётся на полу. Арсений вместо удара дёргает за кабель камеры. Штатив летит на Макса, тот закрывается левой рукой, а правой рефлекторно ловит ноутбук. Боль складывает его пополам. Папка оказывается у Арсения под курткой.

Я нажимаю внутренний фиксатор.

Панель идёт обратно. Её край ударяет Арсения в простреленное бедро и прижимает к косяку. Он рычит уже несколькими голосами сразу. Ирина, вытирая кровь рукавом, хватает его за запястье с отмычкой и выворачивает наружу. На мгновение мы держим его втроём: деревянная дверь на ноге, Ирина на правой руке, я на рычаге. Сапёр выбирается из-за чемодана и наваливается плечом на панель.

00:02.

Арсений смотрит прямо на меня. Его зрачки не меняются, но лицо успевает постареть, стать женским без единой физической перемены, затем пустеет. Последним появляется тот тихий человек, который просил Самарина не открывать.

— Отпустите сейчас, — говорит он. — Иначе он сломает ей шею.

Я не успеваю спросить кто. Навык заканчивается.

В пальцах исчезает сопротивление пружин. Рычаг, который секунду назад был продолжением сухожилия, превращается в кусок металла неизвестного назначения. Я давлю не туда. Панель отходит от ноги Арсения.

Он использует свободу без паузы. Правое запястье проворачивается в захвате Ирины, большой палец находит слабое место между её пальцами — Самарин. Локоть бьёт коротко, под дых — боксёр. Ирина сгибается. Арсений вырывается, плечом отталкивает сапёра и проходит в коридор, заметно волоча левую ногу.

Я пытаюсь догнать. Денис уже построил маршрут, но Самарин заставляет проверить панель: один внутренний фиксатор, четыре круга снаружи, красный индикатор. Я делаю шаг к коридору, возвращаю взгляд к замку и теряю ещё секунду. Не метафорическую — настоящую, достаточную, чтобы Арсений добрался до входной двери.