Судмедэксперт по особым случаям

Из мастерской отвечает замок: пять быстрых щелчков и один тихий.

Макс ругается шёпотом. Криминалист оборачивается к верстаку. На нём лежат четыре разрезанных учебных цилиндра, чтобы были видны штифты и пружины. Ни к одному не подведено питание, рядом нет рук. В крайнем левом цилиндре подпрыгивает латунный штифт. Только один раз. Камера успевает снять уже неподвижный металл.

— Дом старый, пол гуляет, — говорит эксперт после паузы.

— Конечно, — отвечает Ирина. — Поэтому не снимай камеру с верстака.

Я меняю перчатки и беру ладонь Самарина снизу, за неповреждённый участок запястья. Холод приходит не с кожи. Он поднимается вдоль моих пальцев, входит в локоть и останавливается под ключицей, словно там заранее оставили свободное место. Над телом проступает белый текст.

ЛЕВ МИХАЙЛОВИЧ САМАРИН. 52 ГОДА.

ФИЗИЧЕСКАЯ ПРИЧИНА СМЕРТИ: НЕ УСТАНОВЛЕНА.

ЭХО РАЗДЕЛЕНО ПРИ ЖИЗНИ.

ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ НАВЫК: ИЗЪЯТ.

ИМЯ: УДЕРЖИВАЕТСЯ В ТЕЛЕ.

Надпись не расплывается, как у Дениса перед выходом Недожившего. Наоборот, буквы будто впечатаны в воздух слишком глубоко. За ними я вижу тёмный узел в груди Самарина — не нить и не рану, а замкнутую петлю. Что-то осталось внутри и не может ни заговорить, ни выйти. Имя заперто в собственном теле. Для мастера замков это звучало бы дурной профессиональной шуткой, если бы он мог её услышать.

Последняя строка возникает ниже остальных.

РЕКОНСТРУКЦИЯ НЕДОСТУПНА: НЕ УСТАНОВЛЕН СПОСОБ ИЗЪЯТИЯ.

— Павел, — говорит Ирина.

Я моргаю. Её пальцы уже лежат на моём предплечье, но холода она не чувствует: держит крепко, не вздрагивает. Макс снимает меня, забыв о верстаке.

— Имя верное. Причины смерти нет. Эхо разделили, пока он был жив, профессиональный навык изъят. Остальное осталось в теле и не может выйти. Реконструкция не открывается, пока я не пойму, как это сделали.

— «Навык» — это что именно?

Я смотрю на повреждённые пальцы.

— То, за что ему платили. Тонкая моторика, слух, память руки. Может быть, всё вместе.

— И теперь оно где-то отдельно?

— Да.

— В человеке, который вышел отсюда утром?

— Это уже версия.

Ирина отпускает мою руку, но не потому, что успокоилась. На лестничной площадке она требовала от меня не говорить невозможное как установленный факт. Теперь сама доводит мысль дальше, чем позволяют улики, и злится на это.

— Запиши дословно всё, что он сказал, — велит она Максу. — Отдельно от протокола осмотра. В официальный внесём наблюдаемые признаки и результаты исследования.

— А про имя?

— Пока — в мою служебную записку.

Макс возится с телефоном левой рукой. Большой палец у него плохо достаёт до клавиш, и он дважды роняет аппарат на ремень повязки. Я собираюсь помочь, но пальцы Самарина остаются у меня перед глазами. Повреждения распределены неправильно для одной ночной работы: свежие ссадины лежат поверх старых мозолей, мышцы не просто напряжены — они истощены серией одинаковых движений. Если его заставили вскрывать замки, в квартире должны остаться стружка, смазка, следы отмычек, хотя бы кровь на металле. Криминалист уже проверяет инструменты люминолом и не находит ничего.

— Чем можно шесть часов открывать замки и не открыть ни одного? — спрашивает Макс.

— Воздухом, — отвечает Ирина.

В мастерской снова щёлкает учебный цилиндр. На этот раз камера направлена точно на него. Верхний штифт поднимается, за ним второй, третий; поворотная часть сдвигается на несколько градусов и возвращается. Никто не касается стола. Пол не вибрирует — криминалист ставит рядом стакан с водой, поверхность остаётся ровной.

Ирина подходит ближе, не переступая линию, которой уже отмечены следы обуви.

— Это ты делаешь?

— Нет.

— Самарин?

— То, что от него осталось.

Она смотрит сначала на цилиндр, потом на неподвижную кисть у моих колен. Пальцы мертвеца не двигаются. Движется лишь латунь в разрезанном корпусе, повторяя работу невидимой отмычки. В третий раз цилиндр поворачивается дальше. Маленький язычок замка выходит из паза.

Криминалист произносит очень нехорошее слово и проверяет нижнюю сторону верстака. Ирина просит его ничего не объяснять, пока запись не скопирована в трёх экземплярах. Потом присаживается рядом со мной и говорит негромко:

— Ты это видел раньше?

— Щелчки — с порога. Чтобы замок открылся сам — нет.

— Буквы я по-прежнему не вижу.

— Я тоже не вижу твоих служебных инструкций. Но уверен, что они существуют.

— Не шути.

Я смотрю на её лицо. Ирина бледнее, чем в горящем морге, хотя здесь нечем отравиться и есть три выхода, если считать балкон. Ей было проще допустить мою болезнь, сговор с Денисом или удачную догадку. Латунный цилиндр не оставляет ей удобного виноватого.

— Я не знаю, почему это работает, — говорю я. — Не знаю, кто составил Протокол и почему он выбрал меня. Знаю только, что Денис умер от повреждения, которого нет в учебниках, а у Самарина вырезали часть того, что делало его им. Если начну придумывать объяснения быстрее фактов, останови.

— Остановлю. Теперь ответь на вопрос, который ты пропустил. Это может причинить вред живому?

Я вспоминаю Макса у холодильника, чужую руку на его шее и голос Дениса из лёгких, которые уже не дышали.

— Да.

Ирина встаёт.

— Тогда все учебные замки упаковать отдельно. Тело — в областное бюро под охраной. Никого не оставлять в квартире одного. И найдите мне человека, который вышел отсюда утром.

Камера над подъездом принадлежит жильцу второго этажа, давно воюющему с водителями на газоне. Хозяин уехал на дачу, но после звонка Ирины разрешает участковому забрать регистратор. Вместе с ним отправляют Макса: с одной рукой он всё равно полезнее при выгрузке, чем половина присутствующих с двумя.

В квартире Самарина продолжается поиск. В шкафу висят две старые серые куртки, но повседневной, с потёртым левым карманом на недавней фотографии, нет. Из трёх чёрных рабочих сумок пропала одна: по словам соседки, утром он нёс жёсткий прямоугольный кофр. В прихожей нет и уличной обуви сорок третьего размера, хотя возле тела Самарин босой. На подошвах носков ни пыли, ни влаги, ни следов лестницы. Обувь, куртку и сумку унесли вместе с его утром.

Телефон лежит у ноги не случайно. Последний исходящий вызов сделан вчера в двадцать два семнадцать Денису Кротову и продолжался сорок восемь секунд. После — четыре входящих с неопределённого номера, все пропущены. В два двадцать шесть Самарин открыл приложение клиники «Мнемос», в два двадцать семь экран погас. Утром аппарат разблокировали в восемь двенадцать отпечатком пальца и включили удалённый доступ. В девять ноль пять служебное приложение само соединилось с клиентом; экран не зажигался, однако голос Самарина подтвердил выезд.

— Палец приложить могли уже после смерти, — говорит Ирина, глядя на журнал событий.

— Могли. Удалённый доступ настроили здесь, потом оставили аппарат как ретранслятор.

— Вернулись?

Я смотрю на запертую изнутри дверь, разбитый балкон и единственную полосу чистого пола, по которой мы ходим.

— Нет. В восемь двенадцать он ещё был здесь: держал мёртвую руку на датчике и готовил звонок, который должен был состояться после ухода.

Ирина молча просматривает ещё раз время. Её не пугает образ; пугает, что он складывается без допущений.

Синюю папку находят на кухне за двойной стенкой выдвижного ящика. Тайник выдаёт свежая царапина возле винта; крестовая отвёртка лежит рядом. Самарин рассчитывал выиграть несколько минут, не больше.

Внутри — результаты аудиометрии, тесты моторики, счёт со скидкой сто процентов и договор «О добровольном посмертном предоставлении индивидуального профессионального паттерна». Самарин подписал его одиннадцать месяцев назад; от клиники стоят подпись Олега Марковича Карелина и печать «Мнемоса».

Юридический язык старается не называть предмет договора человеком. «Сенсомоторный комплекс», «уникальная компетенция», «материал для восстановления утраченных функций». Самарин разрешает снять и использовать профессиональный паттерн после биологической смерти при условии, что причина смерти установлена независимым государственным экспертом. Отдельный пункт запрещает вмешательства, сокращающие жизнь участника. Ниже его рукой приписано: «Только после смерти. При жизни любые процедуры прекращаю по первому требованию». Возле приписки подпись врача и дата.

— Они даже согласились, — говорит криминалист.

— На бумаге, — отвечает Ирина.

В информационном листке обещают помогать пациентам после инсульта возвращать тонкие движения, а за участие клиника бесплатно обследовала сердце Самарина и оплатила страховой взнос. Он мог считать сделку честной — пока условие «после смерти» что-то значило.

На обороте последней страницы вдавлены четыре строки. Графитовый порошок и косой свет проявляют запись, оставленную на листе, который лежал сверху:

«Денис прав. Они не ждут».

«Осмотр перенесли на 02:30».

«Экз. 1 — там, где не слышно третий щелчок».

«Если придут — тянуть время».

— Этот второй экземпляр? — спрашивает Макс от двери.

Он вернулся незаметно, прижимая к груди ноутбук левой рукой. Оперативник несёт сам регистратор и связку кабелей.

— На титульном листе стоит «экземпляр участника, № 2», — говорит Ирина. — Первый может быть оригиналом клиники или ещё одним экземпляром Самарина. «Там, где не слышно третий щелчок» тебе что-нибудь говорит?

— В квартире третий щелчок слышно везде, — отвечаю я.

Будто желая подтвердить, входная дверь отзывается тремя ровными ударами. Криминалист уже снял внутреннюю накладку верхнего замка. За ней нет мотора, проводов или скрытой тяги. Поворотник соединён с засовом обычным квадратным штоком. Цепочка тоже настоящая, без магнитов и фокусов. На кромке двери обнаружена свежая продольная царапина, а в уплотнителе — прозрачное волокно толщиной с волос. Этого достаточно, чтобы предположить леску или упругую пластину, но недостаточно, чтобы закрыть снаружи верхний замок, накинуть цепь и потом забрать приспособление. Самарин смог бы придумать способ. Человек, укравший его руки, — тоже.

Макс ставит ноутбук на кухонный стол. Открывать крышку одной рукой неудобно; Ирина придерживает основание, он делает вид, что так и задумано.

— Камера пишет в четыре мегапикселя, звук только у входа в подъезд. Я выгрузил с двух ночи до десяти и отдельно сделал копию исходника. В два семнадцать входит вот этот.

На экране — двор под жёлтым фонарём. Высокий мужчина в тёмном пальто проходит вдоль машин, не поднимая лица. Из-за капюшона и цифрового снега виден только подбородок. В правой руке узкий металлический кейс, в левой ничего. У двери он меняет походку: до этого ступал мягко, почти не касаясь пяткой асфальта; под камерой начинает переносить вес тяжело, по-хозяйски, и чуть прихрамывает на левую ногу.

Я видел такую смену в последних девяноста секундах Дениса. Первый шаг — танцора, второй — человека, готового ударить. Правую руку он держит возле замка неподвижно и точно, левая едва заметно дрожит.

— Он, — говорю я.

Ирина не спрашивает, кто.

— На основании?

— Движения совпадают с мужчиной из реконструкции Дениса. Лица тогда тоже не запомнил. Высокий, около тридцати пяти, коротко стриженный. В лаборатории был в тёмном костюме без галстука.

— Для ориентировки хватит, для опознания нет. Дальше.

В два восемнадцать мужчина исчезает в подъезде. До восьми сорока трёх наружу никто не выходит, если не считать двух жильцов с собакой и женщины в форме хлебокомбината. Потом дверь открывается, и на крыльцо ступает Лев Самарин.

Не похожий. Не человек того же роста в капюшоне. Самарин — с его узким лицом, седыми висками, складками возле рта. Серая куртка застёгнута до подбородка, в правой руке чёрный кофр. Он придерживает дверь Валентине Петровне, которая как раз выходит с мусорным пакетом. Та что-то говорит. Самарин отвечает, кивает в сторону её квартиры и улыбается. Камера сверху видит лицо три с половиной секунды.

— Отмотай, — прошу я.

Макс возвращает запись.

Соседка появляется внизу кадра. Человек в серой куртке ещё не смотрит на неё, но его левая рука уже поднимается к груди, готовясь придержать дверь. Слишком рано — если не знать, что Валентина Петровна всегда толкает створку мусорным пакетом, освобождая правую руку. Потом он поворачивает голову и улыбается той же половиной рта, которой настоящий Самарин улыбается на фотографии в приложении клиники. На прощание касается кармана, проверяет ключи, делает два быстрых движения пальцами и одно медленное.

— Соседка сказала, он всегда так проверял замки, — шепчет Макс.

— Она сказала это после того, как видела его утром. Он мог сделать при ней нарочно, — отвечает Ирина.

— Или делал так всегда, — говорю я. — Поэтому человек знал, что повторить.

Запись продолжается. Лжесамарин выходит за границу кадра, но не уходит со двора ещё сорок две секунды. На камере парковки видна его тень возле двери. Он приседает, ставит кофр на асфальт и работает чем-то у нижней кромки. Потом встаёт, трижды тянет ручку и уходит в сторону трамвайного депо. В походке больше нет лёгкой хромоты. На первом шаге он опять мягкий, на втором тяжёлый.

— Вот тебе и дверь изнутри, — говорит Макс.

— Пока у нас только тень снаружи, — отрезает Ирина. — Нужно найти устройство или следы, которыми его подтвердим.

Валентине Петровне показывают стоп-кадр. Она уверенно узнаёт куртку, голос и шутку Самарина: «Петровна, опять чужую жизнь спасаете?» Услышав установленный интервал смерти, соседка сердится и обвиняет наши часы. Она видела не спину и не фотографию — он держал ей дверь, простуженно говорил о срочном замке и проверил карман двумя быстрыми касаниями и одним медленным. С площадки Валентина Петровна уходит сама; возле своей двери дважды поворачивает ключ, а третий раз не решается.

Ирина смотрит на стоп-кадр. Лицо Самарина на нём чуть светлее шеи, но утренняя камера сама меняет баланс белого. У левого уха проходит узкая тёмная линия, похожая на край пластыря или тень от воротника. Этого мало даже для плохой экспертизы. Зато камера подтвердила главное: после смерти Самарина его лицо, голос и привычки покинули квартиру в серой куртке.

— В «Мнемос» направляю запрос по договору, обследованиям и всем сотрудникам, входившим ночью, — говорит Ирина. — О фамилии второго человека там наверняка ничего не знают.

— Бурова узнает формулировку и поймёт, что мы нашли папку.

— Она поймёт это, когда получит постановление. Если не направлю сейчас, её адвокат потом объяснит суду, что мы придумали клинику уже после вскрытия. Невозможное тоже приходится собирать законным способом.

Криминалист упаковывает договор. Под синей обложкой обнаруживается узкая полоска плотной бумаги, задвинутая в корешок. На ней от руки написаны четыре цифры: 3–1–4–2. Не код банковской карты и не номер телефона. Самарин поставил между цифрами короткие вертикальные черты, как обозначают порядок цилиндров. Полоску изымают отдельно.

— Третий, первый, четвёртый, второй, — читает Макс. — Где у него четыре замка?

Из глубины мастерской доносится один-единственный щелчок. Не третий. Первый.

Я смотрю на закрытую дверь в дальней стене, которую до сих пор принимал за встроенный шкаф. Ручки на ней нет. В деревянной панели расположены четыре одинаковых металлических кружка, замаскированных под крепёж. Криминалист проводит по ним магнитным порошком, но ни одного отпечатка не проявляется. Панель простукивают: за ней пустота глубиной не меньше метра.

— Вскрываем? — спрашивает оперативник.

Ирина осматривает крепления и пол у порога. На верхнем кружке виден свежий след тонкого инструмента, а сбоку из щели тянется провод к маленькому красному индикатору.

— Сначала сапёр и специалист по электронным системам, — решает она. — Самарин писал «тянуть время». Не хочу выяснять, для кого он приготовил задержку.

— Там может быть первый экземпляр договора, — говорю я.

— Может. До разрешения никто не проверяет. Квартиру опечатываем, наружное наблюдение оставляем. Вернёмся после вскрытия тела и ответа по камерам.

Слово «вернёмся» она произносит так, будто решение уже принято за нас обоих. Я не возражаю. У двери за панелью нет замочной скважины; цифры 3–1–4–2 кажутся пальцам важнее, чем голове, но что с ними делать, я не понимаю. Сжимаю ладонь, пока зуд не проходит.

Перед тем как закрыть мешок, я снова смотрю на лицо Самарина: поры, щетина, шрам над бровью, отпечаток пола на щеке. На видео оно вышло из подъезда с чужими ногами. Подделки хватило для камеры и соседки, но двойник удержал походку лишь до края двора.

На лестнице Макс измеряет мне температуру украденным у скорой термометром. Тридцать пять и один. Ирина снимает с него куртку и протягивает мне; под ней у Макса свитер, правая рука всё равно в повязке. Я пытаюсь спорить о немедленном исследовании тела, но получаю два часа больничного наблюдения, допуск врача и требование поесть. На этот раз не ухожу тайком: в нагрудном кармане лежит салфетка с адресом и номером Нади.

За нашими спинами дверь Самарина закрывают и опечатывают. Верхний внутренний поворотник оставляют открытым, цепочку снимают, оба наружных цилиндра блокируют контрольными накладками. Когда оперативник в третий раз тянет ручку, из квартиры не доносится ни звука. Остаток словно понял, что проверяют уже не его работу.

К секционному столу меня допускают в восемь десять следующего утра. Больничный врач требует подпись под отказом от дальнейшего наблюдения, Ирина — справку с его подписью, Макс — завтрак. Побеждает Макс: он приезжает с контейнером гречки и котлетой, ставит его на стол перед журналом вскрытий и не отдаёт чистый халат, пока я не съедаю хотя бы половину. Правая рука у него всё ещё в повязке, зато шантаж левой освоен безупречно.

Самарина исследуем в малом зале, где после пожара проверили проводку и поставили временную камеру. Лунёв допустил меня как эксперта особой группы, потребовал фиксировать каждое действие, дублировать образцы и лично сообщать ему о «нетипичных явлениях». Дежурный эксперт ночью ограничился наружным осмотром и взял кровь из бедренной вены. В карте оставил: «Вероятная острая коронарная смерть. Повреждения кистей — происхождение неясно». Он хотя бы не превратил неизвестное в бытовую ссадину.

К девяти приезжает Ирина. Она приносит заверенную выгрузку с подъездной камеры и ответ «Мнемоса», составленный так быстро, что юристы наверняка не ложились. Клиника подтверждает договор, но сообщает, что процедуры посмертного копирования не проводились, Самарин был жив по данным телефонного опроса в девять ноль пять, а визит на два тридцать ночи являлся «добровольной корректировкой диагностического окна». Сотрудник, вошедший в дом в два семнадцать, клинике неизвестен.

— Они считают телефон медицинским прибором? — спрашивает Макс.

— Считают, что нам придётся доказывать обратное, — отвечает Ирина.

Она не надевает халат и остаётся за стеклом наблюдения. На стол рядом с камерой кладут один из учебных цилиндров в прозрачном пакете. После вчерашнего открытия его не разбирали: криминалист поставил метки на корпус и опечатал упаковку. Латунные штифты неподвижны.

Наружные повреждения подтверждают первое впечатление. На пальцах свежие ссадины давностью несколько часов, в мышцах предплечий — мелкие кровоизлияния от перегрузки, как после долгой непрерывной работы. При разрезе сгибатели темнее обычного и резко полнокровны. Человек не несколько раз попробовал замок. Он повторял одни и те же точные усилия до тех пор, пока руки не перестали слушаться.

— На месте должно быть то, обо что он их стёр, — говорит Макс, меняя кассету для образцов левой рукой.

— Забрали в кофре вместе с курткой.

Я вскрываю грудную полость. Сердце увеличено незначительно. Венечные артерии с атеросклеротическими бляшками, просвет сужен местами до сорока процентов, свежего тромба нет. На задней стенке левого желудочка старый мелкий участок кардиосклероза. Такого хватает, чтобы врач советовал носить нитроспрей, но недостаточно, чтобы без вопросов подписать сегодняшнюю смерть. Острый инфаркт в первые часы может не дать видимого очага; будут гистология и токсикология. Пока сердце выглядит больным, но не пойманным на месте преступления.

В лёгких умеренный отёк, обычный спутник финала. Запаха ядов нет, слизистые без ожогов, внутренние органы без специфических изменений. В голове — ни кровоизлияния, ни стеклянной иглы. Под липким кругом за ухом ткани полнокровны, в центре четыре точечных участка электрического воздействия, слишком слабых для ожога и слишком правильных для случайности. Такие же прозрачные остатки находятся на обоих предплечьях под волосами. Датчики стояли на голове и руках.

Я возвращаюсь к кистям. Если «Мнемос» мог снять профессиональный навык после смерти, ему требовался не кусок мозга, а работающая связь: звук механизма, движение пальцев, узнавание сопротивления. Самарина привели к устройству живым именно потому, что мёртвая рука не демонстрирует умение. Его заставляли открывать один замок за другим, снимали ответ с нервов и мышц, пока внутри не осталось того, кто понимал щелчок.

— Способ изъятия, — произношу я.

— Что? — Ирина нажимает кнопку переговорного устройства.

— Они не вырезали навык иглой, как у Дениса. Они заставили Самарина отдать его работой. Датчики на голове и предплечьях, повторная тонкая нагрузка, часы непрерывных движений. Кофр на записи мог содержать установку.

Я кладу пальцы на его правое запястье. Белый текст появляется сразу, но теперь под прежними строками открывается новая.

СПОСОБ ИЗЪЯТИЯ: ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ ИСТОЩЕНИЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ЭХА.

РЕКОНСТРУКЦИЯ ДОСТУПНА.

— Открылась, — говорю я. — Последние девяносто секунд.

Ирина уже снимает часы.

— Имя, адрес, дата.

— Павел Алексеевич Громов. Мельничная, шестнадцать, квартира двадцать четыре. Десятое августа.

— Дочь?

— Надежда. В субботу я должен приехать к ней.

— Если забудешь хоть одно — прекращаем. Макс, температуру каждые тридцать секунд. Камеры работают. Начинай, когда готов.

Я медлю, пока Макс не называет температуру в первый раз. Потом кладу ладонь на холодную грудь Самарина.

Секционный зал исчезает не сразу. Сначала белая плитка темнеет, лампа над столом превращается в длинный светильник, а запах формалина смешивается с машинным маслом. Потом моя спина оказывается прижата к деревянному стулу, хотя я продолжаю стоять. Чужие руки лежат на чёрном приборе с прозрачной крышкой. Под ней четыре цилиндра, расположенные квадратом. Третий, первый, четвёртый, второй.

Пальцы Самарина вводят тонкую пластину в третий цилиндр. Он слышит пружину раньше, чем ощущает сопротивление. Надавить на две сотых сильнее, отпустить, поднять штифт. Щелчок. В предплечьях огонь, под ногтями мокро. Он открывал эту последовательность уже тридцать два раза. Или сорок два. Счёт расползается, остаётся только порядок.

Напротив сидит мужчина из лаборатории Дениса. Тёмный костюм сменился на пальто, рядом висит серая куртка Самарина. На столе лежит мягкая телесного цвета оболочка с седыми волосами у висков и пустыми прорезями глаз. Не целая маска — тонкая накладка от лба до подбородка. Внутренняя поверхность блестит тем же прозрачным клеем, который остался за ухом мёртвого.

— Хватит, — говорит Самарин. Голос выходит сиплым. — Я отзываю согласие. Слышишь, Арсений? При жизни отзываю.

Мужчина поднимает глаза. На первом движении шея остаётся неподвижной, как у хирурга. Потом плечи расслабляются, и он смотрит на Самарина по-стариковски, склонив голову набок.

— Процедура уже оплачена, — отвечает мягкий женский голос.

Следующая фраза звучит басом человека, привыкшего командовать:

— Откройте второй контур.

Левая рука Арсения дрожит. Он прижимает её к столу правой, и на несколько секунд лицо становится не пустым, а испуганным. Когда он говорит снова, тихий голос впервые совпадает с выражением лица:

— Не тот замок. Лев Михайлович, не открывайте.

Прибор под руками Самарина включается сам. В наушниках возникает увеличенный звук механизма — штифты грохочут, как рельсы. Датчик за ухом нагревается. Он пытается отдёрнуть руки, но пальцы продолжают работу, потому что всю жизнь именно это делали при сопротивлении: успокаивались и становились точнее. Арсений повторяет движения напротив без инструмента. Его указательный палец нажимает на воздух, большой дозирует усилие. С каждой секундой движения становятся всё больше похожи на самаринские.

Третий цилиндр открывается. Потом первый. На четвёртом сердце пропускает удар, и Самарин тянется к карману, где должен лежать нитроспрей. Карман пуст. Арсений уже надевает серую куртку. Дважды касается нижнего замка на её молнии, один раз верхнего и произносит голосом Самарина: