Лютов Бессмертный Мент

Глава 3. Гадал, который прогадал

Лютов ехал домой. За окном сгущались сумерки. Фары выхватывали из темноты куски дороги, а редкие фонари роняли больше тени, чем света. Он уже собирался выключить рацию и потянулся за сигаретой, когда динамик ожил хрипом и треском.

— Пш-ш-ш… Алексей Михайлович?

Он едва не выронил сигарету.

— Да.

— Поступил вызов: звуки стрельбы, какие-то дикие звери. Проверите? Вам же по пути. Никодимово, дом восемь.

— Да, по пути… — сказал Лютов, вздохнув.

Он сбавил скорость, свернул с трассы на узкую сельскую дорогу и через десять минут подъехал к ветхому забору, за которым темнела перекошенная изба. Машина фыркнула и стихла, фары погасли. Воздух стоял стеной, тёплый и душный, будто парилка без окон: пахло прелой травой, гарью и… чем-то тухлым. Проверив табельный пистолет Макарова, Лютов захлопнул дверь своего УАЗа и направился к воротам. На них, держась на одном гвозде, болтался облезлый плакат:

«Потомственный гадал с многолетним стажем. Поможет в сложной жизненной ситуации. Советами и заговором».

Лютов хмыкнул. «Гадал… Серьёзно?»

Он уже собирался идти дальше, когда перед ним дорогу перебежала чёрная кошка и сразу растворилась во мраке. Алексей замер. Тут же, словно по команде, следом пронеслись ещё с десяток хвостатых теней.

— М-да… если это не знак, то что тогда считается знамением? — буркнул он.

Задрав голову, похолодел: сотни ворон кружили над избой, образуя воронку, будто чёрный водоворот в небе. Лютов сплюнул сквозь зубы и двинулся вперёд.

— Блядь… точно бред какой-то.

Асфальт под ногами был растрескавшийся, по краям торчал бурьян. Калитка жалобно скрипнула. Он прошёл по заросшей дорожке к избе и толкнул входную дверь: та распахнулась без звука, будто ждала его.

Тёплые нотки сосновой смолы и пряных трав едва держались в воздухе, но их безжалостно давил резкий металлический запах крови. На массивном столе горели пять толстых свечей, пламя почти не колыхалось. Стены были испещрены странными меловыми знаками и увешаны пучками сушёных трав, старыми иконами, почерневшими фотографиями.

Прямо напротив входа, на резном стуле, сидел пожилой мужчина. Густые чёрные кудри почти скрывали лицо. Он дышал тяжело: шея была залита кровью, а из глубокой рваной раны в области сонной артерии ритмично била алая струя. Алексей изумлённо застыл. Он многое видел, но напор крови был слишком сильным, старик давно должен был умереть.

Почти не веря в ответ, он спросил:

— Живой?

Гадал поднял мутный, полубезумный взгляд. Рот приоткрылся, но из горла вырвались лишь хрип и шипение. Струйка крови пульсировала в унисон с попытками говорить. Старик попытался сглотнуть кровь и выдавил:

— …дай… парень… там… на столе…

Лютов взглянул на стол. Среди пыльных вещей и расплавленного воска лежал странный предмет размером с половину ладони: прозрачный, многогранный, с заострённым концом и потемневшей металлической оправой. На вид обычная побрякушка, но взгляд к ней лип, как к единственной звезде в туманной ночи, — голова кружилась, и глаза снова возвращались к украшению, как бы он ни хотел отвернуться.

— Вот этот?

Он схватил кристалл и сделал шаг, не отрывая взгляда от него, а потому не заметил растёкшуюся багровую лужу. Ботинок скользнул по её склизкой поверхности, будто по льду, и Лютов тяжко ударился коленями о пол. Он вздрогнул, пальцы рефлекторно сжались в кулак.

Кристалл, прижатый к коже, вспорол её острым краем, будто игла тонкую ткань. Резкая боль взметнулась по нервам живой змеёй. Алексей вскрикнул и сжал зубы. Руки дрожали: кристалл прошил ладонь насквозь, и разжать пальцы он не мог. Кровь капала на доски пола.

Сердце колотилось, как после долгой пробежки. И в этот момент где-то снаружи раздался протяжный вой: низкий, утробный, будто волк уже почуял добычу.

Лютов, тяжело дыша, поднялся с пола. Боль пульсировала в проколотой ладони, кровь горячим кольцом обжигала пальцы, но мышечная память взяла верх. Рука сама нашла рукоять Макарова: короткий рывок, резкий щелчок затвора, и патрон уже в патроннике. Сквозь мутную рябь в глазах он различил за окном тёмные силуэты — то ли крупный зверь в кольце людей, то ли очередной фокус разгулявшегося страха. Лютов стиснул зубы, стряхивая морок, поднял пистолет на линию прицеливания: любой шорох, и он откроет огонь, не останавливаясь, пока боёк не начнёт сухо щёлкать по пустой камере.

— Ну за-е-би-сь, Лёша. И что теперь с этим патроном делать?.. Тут нельзя палить без бумажек: каждая гильза под протокол.

Его взгляд упал на Гадала. Старик сидел неподвижно, с закрытыми глазами. Всё живое, что в нём было, вытекло вместе с кровью, и струйка, извергающаяся из горла, уже запеклась, будто он умер давно. Размышления прервал хриплый голос в голове, словно в наушниках:

— Во‑первых, выдохни, парень.

Лютов вздрогнул, резко оглянулся и лихорадочно обвёл взглядом углы комнаты.

— Кто здесь? — выдохнул он едва слышно.

— Я и сам толком не понял, что стряслось и почему теперь, похоже, я мёртв, — прозвучало с лёгкой усмешкой. — Но, судя по ощущениям, это амулет, и он уже твой. И, прямо скажем, убить тебя теперь будет… непросто.

Голова у Лютова пошла кругом. Он переводил взгляд от бескровного тела старика к амулету в окровавленной руке и дальше, к тёмным окнам, за которыми ворочались тени. Пистолет дрожал в пальцах, словно Алексей и сам не верил, что оружие способно его защитить.

— Чёрт… ты же мёртв.

— Да что ты? А я-то думал, сова, — иронично отозвался голос в голове. Пауза оборвалась сама собой. — Ой, блядь, неважно. Амулет тебя принял. Теперь у тебя есть… ну… кхм‑кхм… сила, с которой будешь разбираться по ходу пьесы. Есть хорошая новость и плохая. С какой начнём?

Лютов с трудом отдышался, провёл ладонью по лицу; пистолет всё ещё был у подбородка.

— Давай с плохой, — хрипло выдохнул он.

— Неважно, сколько силы даст тебе амулет… боль останется с тобой. Всегда.

Лютов моргнул и попытался сострить:

— Чего, бля-я-я?.. А! — Он ухмыльнулся, довольный собственной шуткой. — Думал, ты тут один по мемам прикалываешься, старый чёрт.

Смех вырвался резко, каркающе, нервно, почти истерично. И в следующую секунду грянул оглушительный удар: с близкого расстояния рявкнула крупнокалиберная винтовка без всякого глушителя. Звук хлестнул по ушам, раскроил воздух и заставил стену дрогнуть. Лютов не успел повернуться. В голове вспыхнула боль, резкая, как удар кувалдой.

Стены, свечи, кровь — всё закружилось. Боль в глазу была такой, что казалось, череп полыхает изнутри. В пыльном разбитом зеркале у стены он увидел себя: чёрная воронка вместо правого глаза, тонкая струйка крови ползёт по щеке, смешиваясь с потом и грязью.

— Чёрт… — сорвалось с губ.

Он повалился на бок, и мир вокруг посерел, словно экран старого телевизора. Но боль не ушла: она осталась точкой отсчёта. И тут из кармана, где лежал амулет, разлилось тепло.

Не обжигающее, живое, плотное, будто чья-то рука держала его за сердце.

Всё замерло. Время остановилось. Воздух застыл. И в этой мёртвой тишине голос снова прозвучал в голове:

— А вот и хорошая новость: убить тебя теперь куда сложнее.

Лютов, пошатываясь, попытался подняться. Пол под ладонями был липким от крови; амулет пульсировал, будто раненая птица, стремящаяся вырваться из сети. Голова кружилась. Он вцепился в ножку стола и медленно выпрямился, борясь с гравитацией. В треснувшем зеркале он увидел, как пустая глазница вибрирует: мясо, мышцы, сосуды, плоть лепились заново. Под кожей словно копошились черви; боль была такой, что темнело в глазах. Он стиснул зубы так сильно, что, кажется, слышно было хруст.

За окном взвыл кто-то злой, голодный. Что бы это ни было, оно чувствовало: внутри ещё есть жизнь, и сейчас она уязвима.

— Проклятье… Что ты со мной сделал? — выдавил Лютов.

Гадал вздохнул устало, будто снова объяснял принцип работы миксера человеку, до которого и с третьего раза не доходит.

— При смерти или тяжком увечье амулет срабатывает. Время вокруг тебя становится… хм‑м… как вода. Представь реку: после смерти течение выталкивает тебя обратно, против потока. Сначала — на пять минут, потом — на день. Но не раньше того мгновения, когда амулет признал тебя.

Его слова вспороли сознание, как луч маяка в тумане, но сил понять их смысл не было. Лютов мотнул головой и почувствовал, как всё вокруг начало меняться: пламя свечей синхронно изогнулось, словно от порыва ветра; дымок собирался с потолка и впитывался в пламя; тени за окном остановились и стали медленно двигаться в обратном направлении.

Гадал продолжал:

— Время течёт обратно. Ты вернёшься туда, где всё началось. Но боль… будет твоей платой. Всегда.

Лютов почувствовал, как всё вокруг дрогнуло, будто кто-то двигал реальность по конвейеру в обратную сторону. Его повреждённый глаз уже был цел, зрение возвращалось, но резь осталась, как эхо выстрела, жгучее послевкусие смерти. Он тяжело выдохнул. Дыхание постепенно выровнялось, воздух стал чуть легче, но боль по‑прежнему гудела в висках, пульсируя в такт сердцу.

— Значит… у меня есть шанс… вернуть всё назад? — хрипло спросил Лютов.

— И да. И нет. Возвращение — это не исправление. Ты просто переживёшь момент иначе. Но боль, Лютов, будет ждать тебя всегда. Каждый раз. Как грех без возможности искупления, как старость, от которой не откупиться.

Лютов поднялся, сжал пистолет, почувствовал его вес и холод металла; тот держал его в тонусе, как якорь среди хаоса. Мир понемногу возвращал краски, но в теле уже поселилась новая боль: не резкая, а глухая, тянущая, как зубная. Только болел теперь не глаз, а он весь, целиком. За окнами повисла зловещая тишина, пугающая куда сильнее прежнего воя.

— Ну что, молодец. Амулет дал тебе кое-что поинтереснее, чем просто возможность выживать. А теперь… нам с тобой надо кое-кого убить.

Глава 4. «Кое-кого убить»

Опираясь на стол, Лютов медленно поднялся с пола. Колени дрожали, в ушах шумело, будто кровь бурлила в голове, проходя по венам и создавая глухой, давящий гул. Он всё ещё ощущал слабость после того, как амулет выдернул его из лап смерти, а боль в глазнице отдавалась тупыми ударами, словно по мясу били молотком. Деревянный пол скрипел при каждом движении, будто сама изба была недовольна тем, что он ещё жив. Понимая, что времени на раздумья нет, Алексей обвёл избу взглядом и снова наткнулся на тело Гадала. Мёртвый старик сидел на стуле, скрючившись, с полуприкрытыми глазами и открытым ртом, словно застыл на последнем слове.

— Не отвлекайся, юноша. Вокруг избы есть кое-кто, кого стоит аннигилировать на хуй.

Алексей нахмурился и прислушался к звукам за стенами. Сначала он различал только ветер, шуршащий в кронах. Но стоило сосредоточиться, послышался шелест листвы, хлюпанье грязи под чьими-то ногами, тяжёлое, хриплое дыхание в темноте. Тени за окном больше не выглядели просто игрой света: они предупреждали. О чём-то жутком.

Он прошептал, крепче сжимая пистолет:

— Кто это?

— Куколки, двое, может, трое. Такие, знаешь, не соображают ни хера, как марионетки. Может, ещё гадость какая…

Лютов стиснул зубы, явно что-то обдумывая. В глазах мелькнуло тяжёлое раздумье: может, всё-таки стоило позвонить ребятам в отдел? Он даже на секунду достал телефон.

— Надо увести гражданских, задержать тех, кто будет сопротивляться.

— Кого задержать, отрок? Жалеть их нет смысла. Они всего лишь оболочки для хозяина. Вопрос не в том, убивать их или нет, а в том, как быстро ты это сделаешь. Хозяин буквально вытравливает из них всё человеческое.

Лютов медленно, стараясь не шуметь, подошёл к окну. Тяжёлая штора была покрыта пылью. Он аккуратно отодвинул её край и выглянул на улицу. Снаружи, несмотря на свет фонарей от трассы, было очень темно.

Его взгляд зацепился за движение в тени за забором. Там, в темноте, он заметил слабое сиреневое свечение, как фосфор в мутной воде. Сначала один силуэт, потом второй. Фигуры были будто подёрнуты полупрозрачной дымкой, которая тянулась за ними, оставляя мутный след.

— Эти цветные блики, сиреневые, что ли, что значат? — прошептал Лютов.

— Гадины эти различаются по свечению своей ауры. Обычно можно понять, кто это, по их цвету. Но вот это… такого я ещё не видел.

Алексей поморщился и потёр виски. Он привык к бою, к грязи, стрельбе и смерти. Но тут было нечто совсем иное, и верить в это он решительно не хотел. Всё, что он умел, внезапно утратило смысл. Происходящее начало казаться очень плохим сном, а голос в голове — галлюцинацией. Лютов всерьёз задумался о собственном разуме: может, он свихнулся? Просто поехал крышей и теперь разговаривал с трупом в своей голове.

— А ещё они не одни. С ними ещё один фруктик, и он наша цель.

— Кто? — тихо спросил Лютов.

— Хуй в замшевом пальто. Егерь, охотник, мудочёс старый… Он меня этой гадостью угостил, я уверен.

Алексей нахмурился. Он всё ещё не мог свыкнуться с тем, что чужой голос звучит у него внутри. Он отвёл взгляд от окна и повернулся к мёртвому телу Гадала, ведя с ним беседу словно с живым:

— Почему ты так уверен?

— Эта гниль пакетная приезжала ко мне несколько дней назад, расспрашивал про зверей: мол, не докучают ли дикие животные. На первый взгляд обычный разговор, а всё же что-то в нём было не так. Такое, знаешь, резкое, липкое чувство беспричинного страха, а я ведь дед не из пугливых. Разговор мне тот не понравился. И, похоже, он понял, что я заметил неладное. Я видел, как он напрягся, когда я стал его про работу спрашивать: мол, когда сезон открывается, что с Тишкой‑браконьером. Тут он вдруг замямлил, пробормотал, что недавно тут, ничего не знает, сослался на срочное дело — типа, забыл что-то и умчал от моего дома. Думаю, он почуял сокровище моё. Вот и решил меня, так сказать, нахлобучить.

Пока в голове звучал голос мертвеца, Лютов сидел неподвижно, уставившись в пустоту. Со стороны это выглядело так, будто он разговаривает сам с собой: взгляд стеклянный, губы чуть подрагивают. Любой посторонний решил бы, что мужику срочно нужна скорая, и желательно психиатрическая помощь.

— Вот и решил я, что это он там, за забором. Что за хуёбина такая скрытная, понятия не имею. Должен был свет его увидеть, а ни хуя не увидел… и вот это тревожит. Именно из‑за этого меня его собака и порвала. А его цель теперь тебя схватить живым, по возможности целым, чтоб ты время не отмотал. Запрут где-нибудь в сыром подвале лет на десять, если повезёт, а если нет, то навсегда. По мне, так это хуже смерти.

Лютов сжимал рукоять, как будто ветку, которую сунули в руку утопающему. Он ощущал, как на висках выступает холодный пот. Внутри всё сжалось, когда воспоминание о зиндане, куда его отправило командование после попойки, всплыло резкой вспышкой: тёмная глубокая яма с верёвочной лестницей, мерзкий холод и боль. Теперь, по словам мертвеца в голове, всё это может длиться не трое суток, а вечно.

В душной избе после таких мыслей будто дышать стало нечем. Алексей чуть не поддался паническому желанию выбежать на улицу, вдохнуть свежего воздуха, вне зависимости от того, что его там ждало.

— И вот что важно понять: теперь всё будет как бесконечный, безумный канкан. Ты тут «канканщица»: лупишь ногой, пытаешься спихнуть со сцены прущих озабоченных пьянчуг… и их, пьянчуг, будет только больше. Но! Есть бонус: тебя-то убить нельзя, а вот их — запросто. А главную дрянь навсегда не завалишь, но поднасрать лет на пять — точно можно.

Лютов со стоном медленно провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть этот кошмар.

— А может, тут просто двое забулдыг, бродячие псы, которых ты прикармливал, и я с нестабильной психикой. Как будто объяснение проще, чем та херня, что ты мне несёшь… или что я себе несу.

Он подошёл к столу, возле которого на стуле сидел труп Гадала. На столешнице лежало маленькое зеркальце. Отражение в нём могло напугать даже подготовленного человека: из мрака на Алексея смотрел пожилой, хмурый мужчина с нездоровым блеском глаз. Жути добавляло то, что один глаз его непроизвольно дёргался.

— Ну не убивайся ты так, малохольненький. Нормально всё будет. Ты подыши. Тех, кто за забором… эту изморозь подвальную можно остановить. Старик поможет. — Голос вдруг оборвался. — Поможет… э-э-э… советом, ёшкин кот… Больше ничего сделать не могу, похоже.

За окном тихо треснула ветка. Лютов снова тяжело выдохнул, словно воздух стал гуще. Он помотал головой, как пьяный, который пытается собраться.

— Значит, у меня есть время. Давай подведём итог. Допустим, я тебе верю: меня убить нельзя. Пока не могу понять это, но пусть будет так. Есть демоны, или кто там ещё, которые хотят схватить меня и запереть навечно… Из приятного: у меня есть ствол. И всё? А цель на сегодня — перестрелка с хрен знает кем во главе с какой-то мегатварью. Или с кем там, пьянчугами?! Эти противники хотя бы уязвимы для пуль?

Проговаривая всё это, Алексей всё меньше верил в успех этого мероприятия.

— Да, ты всё правильно понял. Давай по-другому… ну вот как я думаю. Около нас «куколки» — это обычные люди, хоть и порабощённые… хм… пусть будет демоном. Как зомби, что ли. Обычные пули их берут, у них так же течёт кровь в жилах, так что тут тебе всё знакомо. Стреляй по конечностям, в туловище, или как там у вас, у военных, — в центр массы? Тут, я так понял, для тебя нового нет.

Лютов кивнул коротко, облизал пересохшие губы. Нахмурился, словно прикидывая, куда ему переместиться.

— Ещё какая инфа?

— С сущностями сложнее. Пули против них работают лишь наполовину: крови нет, боли они не чувствуют. Отстрелишь ноги — замедлишь. Снесёшь голову — остановишь. Стреляй метко и действуй быстро — не дай им опомниться.

— И ещё что-то будет?

— Этот егерь — существо высшей касты. Это, так сказать, адский микс. Его человеческая часть умрёт первой, затем нужно уничтожить сущность. А на сладкое — часть демона, которому он служит. Это будет сложнее всего. Эдакая инфернальная капуста, матрёшка смерти, новое прочтение Кощея…