Починка. Мастерская несрочного ремонта

Глава 2

Глава 2. Фотоаппарат

Фотоаппарат принесли в чехле, который пах мокрой кожей, чужим шкафом и вагонной пылью.

Чехол был коричневый, потёртый на углах, с ремешком, перетянутым чёрной ниткой. Такие вещи обычно выглядели важнее своих хозяев: лежали на столе молча, но с видом, будто пережили больше, чем все присутствующие.

Женщина, которая его принесла, выглядела иначе.

На ней был тёмный плащ без пояса, белые кроссовки с серой апрельской грязью по краям и шарф, завязанный на бегу. Волосы — короткое каре, взъерошенное от ветра. Лицо усталое, не курортное. Не из тех лиц, которые приезжают к морю пить кофе на террасе и фотографировать чайку на фоне заката.

Она вошла, стряхнула с плеча капли дождя, посмотрела на часы, на стеллажи, на стол, на Савелия Ильича, потом на Матвея.

И на секунду задержалась.

Матвей заметил.

Он сидел за рабочим столом и допаивал проводку дверного звонка Зинаиды Петровны. К утру звонок уже перестал выглядеть мёртвым, но живым до конца ещё не стал. Пластмассовая крышка лежала рядом, винтики — в блюдце с отколотым краем. Савелий велел не торопиться: «Если двадцать лет ждал, ещё полдня потерпит».

Матвей поднял глаза ровно настолько, чтобы понять: незнакомая.

И сразу опустил.

Незнакомки в городе делились на три вида. Одни спрашивали дорогу до моря. Вторые знали дорогу до моря, но всё равно спрашивали, чтобы заговорить. Третьи смотрели так, будто уже что-то о тебе знают.

Эта была из третьих.

— Добрый день, — сказала она. — Это мастерская Савелия Ронина?

— Да. Это я, — сказал Савелий, не отрываясь от лупы. — Что принесли?

Женщина поставила чехол на стойку.

— Фотоаппарат.

Савелий поднял голову.

— Новый купить дешевле.

— Я ещё не сказала, что с ним.

— А я уже почти знаю.

Матвей спрятал улыбку в ворот худи.

Женщина расстегнула чехол. Внутри лежал старый плёночный фотоаппарат — чёрный, тяжёлый, с потёртым серебристым верхом. Не музейный красавец для витрины. Рабочая вещь. На корпусе была царапина, возле объектива — след от старого удара, а ремешок пах табаком, хотя сама женщина не курила.

Савелий протянул ладонь, но остановился.

— Матвей.

Матвей молча взял с полки перчатки и надел их.

Женщина заметила это, но ничего не спросила. Только внимательнее посмотрела на его руки.

Он перенёс фотоаппарат на рабочий стол, расстелил под ним мягкую ткань и снял объектив. Делал всё аккуратно, без спешки: большой палец придержал кольцо, указательный поймал резьбу, кисть повернула точно, с коротким усилием, которое не ломает старую вещь окончательно.

— Что с ним? — спросил он.

— Затвор заедает. Иногда кадр срабатывает, иногда нет. Плёнку перематывает через раз. И внутри что-то хрустит.

Матвей поднял глаза.

— Роняли?

Женщина помолчала.

— Один раз. На лестнице. Я успела поймать ремень, но он ударился о перила.

— С этого надо было начинать.

— Я не думала, что это важно.

— Для вас — нет. Для него — важно.

Он снова посмотрел на корпус. Возле объектива была свежая царапина. Удар пришёлся туда, где внутри и без того всё держалось на честном слове.

Савелий открыл журнал.

— Фамилия?

— Одинцова.

— Имя?

— Лика.

— Полное?

— Анжелика. Но я им не пользуюсь.

Савелий не стал комментировать. Только записал:

Фотоаппарат. После падения. Затвор заедает. Хозяйка сказала не сразу.

Лика прочитала строку и отвела взгляд.

— Справедливо.

Матвей снял заднюю крышку. Внутри пахло старой плёнкой и металлом. Он проверил затвор, осторожно повернул кольцо перемотки. Механизм отвечал неровно: не мёртвый, но упрямый.

Лика стояла рядом и смотрела.

Не на лицо.

На руки.

Матвей заметил это почти сразу. Руки он переносил легче, чем взгляд в глаза, но это не значило, что их можно рассматривать сколько угодно.

— Быстро починить не получится.

— Мне не нужно быстро.

— Все так говорят, а потом приходят два раза в день.

Лика не стала спорить.

— Я оставлю его на сколько потребуется.

Он уже собирался записать срок, когда она открыла сумку и достала сложенный лист с печатью. Положила на край стойки, не придвигая ближе.

Матвей увидел печать и перестал писать.

— Это что?

— Разрешение от городского отдела культуры.

— На что?

Лика убрала руку с бумаги не сразу.

— Я снимаю документальный цикл о ремёслах в маленьких городах. В музее мне сказали, что у вас одна из последних мастерских, где ещё ремонтируют старые механизмы, а не отправляют людей покупать новое.

Савелий поднял голову.

— В музее сказали?

— Да. И в отделе культуры.

Матвей смотрел на лист с печатью.

Печати он не любил почти так же, как камеры. Печать всегда означала, что кто-то уже решил, где тебе быть, как называться и в каком виде тебя можно показывать другим.

— Нет, — сказал он.

Лика повернулась к нему.

— Я не прошу снимать сейчас.

— Я сказал нет.

Она аккуратно сложила лист.

— Поэтому я и не достала камеру. Сначала хотела починить фотоаппарат. Потом — спросить. Если вы против, я не буду снимать.

Матвей не поверил ни одному спокойному слову.

Не потому, что она врала. Хуже. Потому что она могла говорить правду и всё равно ранить.

— Здесь не съёмочная площадка, — сказал он. — И Савелий Ильич не материал для сюжета.

Лика кивнула.

Её согласие раздражало сильнее возражений. С давлением было проще: можно было упереться и не двигаться. А она не давила.

Савелий положил ручку на журнал.

— Матвей, я сам могу сказать, хочу я сниматься или нет.

— Дед.

— Не перебивай.

Матвей замолчал.

Лика перевела взгляд на Савелия.

— Я не буду снимать вас без отдельного согласия. И без согласия Матвея тоже.

— Его особенно, — сказал Савелий.

Матвей резко посмотрел на него, но дед уже снова листал журнал.

— Не надо списка условий, — сказал Савелий, не поднимая головы от лупы. — Женщина принесла фотоаппарат, а не привела съёмочную группу.

Матвей промолчал. То, что дед за него вступился, злило сильнее самой камеры: выходило, его нужно придерживать, как собаку у чужого забора.

Матвей снова взял фотоаппарат.

— Ремонт — да, — сказал Матвей. — Съёмка — нет. Савелий Ильич сам решит за себя, но меня в кадре не будет. — Он бросил на Лику короткий взгляд.

— Ремонт возможен, но нужна деталь. Пружина слабая. Затвор можно оживить, но ненадолго. Надо искать донора.

— Такой же аппарат?

— Да. Такой же, только уже мёртвый.

— У меня есть второй корпус. В гостинице. Могу принести.

— Принесите завтра.

Он записал это в журнал.

Лика стояла спокойно. Не обижалась, не оправдывалась, не пыталась понравиться Савелию. Это тоже настораживало.

— Фотоаппарат оставляете?

— Оставляю. — Она на секунду замолчала, думая, стоит ли продолжать.

— Я им снимаю на плёнку, — сказала она после паузы. — Для себя. Не для проекта.

— Зачем?

Вопрос вырвался сам. Матвей не любил спрашивать людей «зачем». Обычно они начинали отвечать честно, а разговор мог затянуться надолго.

Лика провела пальцем по краю чехла.

— Цифра слишком легко всё прощает. Удалил — и будто не было. Плёнка не прощает. Снял плохо — живи с этим кадром.

Матвей хотел сказать, что плёнка тоже врёт. Просто делает это красивее. Но промолчал.

Колокольчик над дверью звякнул.

Вошёл Артём.

Без телефона в руке. Это уже было событие.

— Я не снимаю, — сказал он сразу.

— Поздравляю.

— Я просто шёл мимо.

Артём насупился, но взгляд его уже уехал к Лике. К её плащу, сумке, фотоаппарату на столе. Он узнал в ней человека из мира, где можно снимать что-то настоящее.

— Вы фотограф? — спросил он.

— Иногда.

— А видео снимаете?

— Чаще.

— Я Артём.

— Лика.

— У меня канал.

— У него девяносто четыре подписчика, — сказал Матвей. — Осторожно, это уже власть.

— Девяносто шесть, — буркнул Артём.

Савелий поднял брови.

— Быстро плодитесь.

— Я вчера урну снял, — сказал Артём. — У моря. Как вы сказали. Там чайка пакет вытаскивала. Сто двадцать просмотров.

Зинаиды Петровны не было, но её фраза будто осталась в мастерской и продолжила жить своей жизнью.

Лика заинтересовалась.

— Почему урну?

Артём пожал плечами.

— Все снимают море. А мусор оно обратно выкидывает.

— Это ты сам придумал?

— Нет, одна бабушка сказала. Она не разрешила её цитировать.

— Умная бабушка.

Матвей забрал у Артёма старый провод, который тот, видимо, принёс показать.

— Работает?

— Работает.

— Тогда зачем пришёл?

Артём замялся. Но ничего не ответил. Потоптался с ноги на ногу. И вышел так быстро, будто если задержится, то скажет что-то лишнее.

Матвей смотрел ему вслед.

Колокольчик снова звякнул.

На этот раз вошла Ася.

Она внесла с собой холод улицы, запах мокрой шерсти и музейную аккуратность. В руках у неё был прямоугольный деревянный ящик с латунной ручкой, перевязанный ремнём. Пальцы в тонких перчатках. Волосы собраны кое-как, несколько прядей выбились у висков. Пальто расстёгнуто, под ним тёмный свитер с маленькой дыркой возле манжеты.

Матвей почему-то заметил эту дырку сразу.

Утром на море она казалась частью берега: резкая, холодная, своя. Здесь, в мастерской, она выглядела человеком, который пришёл не просить, а требовать.

— Здравствуйте, Савелий Ильич.

— Ася Ветрова, — сказал Савелий. — Музейная девочка.

— Мне двадцать девять.

— Я не про возраст. Я про диагноз.

Она поставила ящик на стойку.

Лика обернулась.

Две женщины посмотрели друг на друга.

Матвей почувствовал это как смену давления перед дождём.

— Я вам не помешала? — спросила Ася.

Вопрос был обращён вроде бы ко всем, но попал в Лику.

— Я с фотоаппаратом, — сказала Лика. — Клиент.

— А я с барометром. Тоже клиент.

Матвей подошёл к ящику.

— Что там?

— Барометр с пароходной станции. Из фондов. Стрелка врёт, корпус люфтит, стекло родное. Не разбить.

— Спасибо за доверие.

— Я принесла Савелию Ильичу.

Он расстегнул ремень резче, чем нужно. Ася перехватила ящик.

— Не драматизируй.

Она открыла крышку сама.

Внутри лежал латунный барометр — тяжёлый, круглый, с мутноватым стеклом и потемневшим ободком. На циферблате старые надписи: «Ясно», «Переменно», «Дождь», «Буря». Стрелка зависла между «Переменно» и «Дождь».

— Красивый, — сказала Лика.

Ася покосилась на неё.

— Для него это не главное.

— Я не говорила, что главное.

— Обычно говорят.

— Я обычно снимаю людей, которые не любят, когда их называют красивыми.

Матвей поднял голову.

Слишком быстро.

Лика поняла, что сказала не то. Ася посмотрела сначала на Лику, потом на Матвея.

И тоже всё поняла.

В мастерской снова стало слышно часы.

— Барометр, — сказал Савелий. — Давайте про барометр. Красивых людей мы сегодня уже обсудили.

Матвей аккуратно вынул прибор. Латунь была холодная, тяжёлая. Он всегда любил такие вещи за честность веса: если вещь тяжёлая, она не притворяется лёгкой.

— Кто лазил внутрь?

Ася поджала губы.

— Практикант.

Он повернул барометр боком. Винты были сорваны.

— Его не ремонтировали. Его пытали.

— Я поэтому и принесла.

Матвей поставил барометр рядом с фотоаппаратом. Две вещи оказались на одном столе: одна ловила свет, другая — давление. Обе врали, когда внутри что-то сбивалось.

Он почти подумал это красиво, но вовремя остановился. Опасно было думать красиво рядом с Ликой. Она могла услышать.

— Сегодня не сделаю, — сказал он Асе.

— Я и не просила сегодня.

Она сняла перчатки. На указательном пальце был тонкий след клея, возле ногтя — маленький порез.

— Его нужно осмотреть при мне. По правилам фондового хранения.

— Тогда стой и смотри.

Савелий потер руки.

— Прекрасно. Одна снимает, другая смотрит, третий делает вид, что ему всё равно. Можно продавать билеты.

— Я не снимаю, — сказала Лика.

— Пока, — сказал Матвей.

— Пока, — согласилась она.

И это почему-то прозвучало честнее, чем если бы она начала оправдываться.

Телефон Лики завибрировал в кармане плаща. Она посмотрела на экран и сбросила звонок. На мгновение Матвей увидел имя: Глеб продюсер.

— Что-то срочное? — спросил Савелий.

— У него всегда срочно. Поэтому нет.

Ася посмотрела на неё уже иначе. Не мягче, но внимательнее. В городе усталость приезжих обычно раздражала: они уставали от возможностей, от перелётов, от выбора кофе. Местные уставали от другого: больных матерей, маленьких зарплат, закрытых отделений, чужих летних денег и зимней пустоты.

Но усталость всё равно иногда узнавала усталость.

— Вы надолго? — спросила Ася.

— Не знаю.

— Все приезжие так говорят.

— Тогда пока не пойму, зачем приехала.

Ася ничего не ответила.

Матвей снял заднюю крышку барометра. Внутри пахло металлом, пылью и немного плесенью. Он наклонился ниже, и худи сползло с затылка.

Лика заметила.

Ася тоже.

Он выпрямился и натянул капюшон обратно.

— Можно без этого? — спросила Ася.

— Без чего?

— Без монастыря на голове.

— Можно без комментариев?

— Нельзя. Я с барометром.

Савелий внимательно посмотрел на Лику, потом на фотоаппарат.

— Это чей?

— Был отцовский.

— Отец жив?

Лика застегнула и расстегнула пуговицу на плаще.

— Да.

— Тогда почему был?

— Потому что он больше не снимает.

— Руки?

— Нет. Интерес.

Савелий помолчал.

— Это хуже.

Лика кивнула.

— Я знаю.

Можно было спросить дальше — почему перестал, почему она взяла аппарат. Он не спросил.

Чужие причины — как старые механизмы: открыл из любопытства, а потом сиди и собирай.

Ася обошла стол и встала рядом с барометром. Не рядом с Матвеем — с вещью. Но расстояние всё равно сократилось. От неё пахло морем, музейной пылью и чем-то травяным.

Матвею вдруг вспомнилось утро: капли на её висках, тёмная шапка, голос: «Ты многое раньше не видел».

— Что с матерью? — спросил он тихо.

Ася посмотрела на него.

— Сегодня узнала меня. Вчера нет.

— А ты?

— Что я?

— Ты сегодня её узнала?

Ася усмехнулась, но без радости.

— Ронин, если это была попытка разговаривать по-человечески, то у тебя прогресс.

Лика отвела взгляд. Сюда ей нельзя.

— Барометр заберу на неделю, — сказал Матвей.

— На три дня.

— Неделю.

— У меня акт передачи на три дня.

— Тогда продлишь акт.

— Ты всегда был таким наглым?

— Нет. Раньше хуже.

— Неправда. Раньше ты был молчаливый и думал, что это загадочность.

Лика тихо рассмеялась.

Савелий захлопнул журнал.

— Всё. Лика Анжеликовна, фотоаппарат оставляйте. Ася музейная, барометр оставляйте. Будем работать.

Лика задержала взгляд на Матвее. На этот раз не спрятала.

И тут он понял точно: она знает.

Не просто догадывается. Не просто «где-то видела». Знает.

Знает, каким было его лицо на огромных плакатах. Знает старые фотографии. Может быть, знает и ту историю — интернет-версию, грязную, удобную, где все роли давно распределены: она жертва, он красавчик-охотник, агентство молчит, зрители едят.

Он положил отвёртку на стол.

— Вы хотели поговорить о съёмке, — сказал он.

Лика насторожилась.

— Да.

— Говорите.

Матвей не знал, зачем это делает. Может, потому что устал ждать, когда незнакомая женщина с камерой сама выберет момент. Лучше уж сейчас. При Асе. При деде. При барометре, который всё равно застрял между дождём и чем-то хуже.

Лика достала из сумки папку. Не камеру. Это было в её пользу.

— Я снимаю цикл о ремёслах в маленьких городах. Рабочее название — «Умирающие ремёсла»…

— Только без слова «умирающие». Я не ремесло умирающее. Я человек временно живой, — возразил Савелий.

— Я сама его не люблю. Не рекламный ролик. Не сюжет «смотрите, как мило умирает старина». Мне важны руки, процессы, вещи, которые люди не выбрасывают. И причины, по которым не выбрасывают.

— А потом это где будет? — спросила Ася.

— Пока не знаю. Платформа обсуждается.

— То есть вы снимаете людей, не зная, где они окажутся?

Лика поморщилась.

Попала.

— Поэтому я спрашиваю разрешение отдельно у каждого. И всё, что можно согласовать, согласовываю.

Матвей молчал.

Савелий вытащил из ящика коробку с крошечными винтами.

— Меня снимать можно.

Матвей резко посмотрел на него.

— Нет.

— Я сказал — можно.

— Дед.

— Я пока сам решаю, где моё лицо стоит, лежит и снимается.

Слова ударили больнее, чем должны были.

Лика тоже это услышала. И Ася услышала.

— Хорошо.

— И без жалостливой музыки.

— Хорошо.

— И если снимете мои руки крупно, не разглаживайте морщины. Я их долго зарабатывал.

— Не буду.

— И Матвея не снимать.

Она повернулась к Матвею.

— Без вашего разрешения — нет.

Лика убрала папку обратно в сумку.

— Я зайду завтра? По поводу фотоаппарата и с документами по съёмке. Если вы передумаете — поговорим.

Матвей не ответил.

— До завтра, — сказала она.

Колокольчик звякнул за ней коротко и чисто.

Ася смотрела на дверь ещё несколько секунд.

— Она знает, кто ты, — сказала она.

Матвей вернулся к барометру.

— Все что-нибудь знают.

— Я не про это.

— Я понял.

— И что?

— Что?

— Ты теперь на всех людей с камерами будешь рычать, пока они не докажут, что не кусаются?

— Обычно они кусаются первыми.

Ася подошла ближе.

— Она хотя бы спросила.

— Это теперь подвиг?

— Для некоторых — да.

Он поднял глаза.

— Ты её защищаешь?

— Нет. Я пытаюсь понять, почему ты на неё злишься больше, чем на Ларису.

Имя Лары легло на стол между барометром и фотоаппаратом.

Савелий демонстративно начал перебирать винтики. Когда он делал вид, что не слушает, слышал особенно хорошо.

— Лариса пока не направляла на меня камеру.

— Ей не нужна камера. Она смотрит на твою мастерскую через кадастровую карту.

Он не нашёлся сразу.

Ася умела так: сказать вроде странно, а потом оказывалось — точнее не придумать.

— Ты знаешь что-то?

— Корнеева вчера была у главы отдела культуры. Говорила про «новую прогулочную зону», «современное пространство» и «бережное сохранение идентичности».

Савелий фыркнул.

— Когда говорят «идентичность», сразу прячьте кошельки и кирпичи.

— Её муж финансирует проект? — спросил Матвей.

— Его компания. Он сам вряд ли знает, где у нас тут что. Судя по лицу, он из тех мужчин, которые подписывают бумаги, чтобы жена перестала доставать.

Матвей вспомнил фотографию: мужчина в дорогой куртке, телефон у уха, взгляд в сторону.

— А она?

— Она знает.

— Что знает?

— Что именно хочет снести.

Савелий перестал перебирать винтики.

Мастерская будто стала меньше.

Матвей опёрся ладонями о стол.

— Ты пришла из-за барометра или из-за этого?

— Из-за барометра.

— А это?

— А это потому что я не люблю, когда люди делают вид, что случайно принесли спички к сухому сараю.

Он хотел сказать: не надо помогать. Не надо предупреждать. Не надо возвращаться в мою жизнь с барометрами, утренним морем и слишком меткими фразами.

Вместо этого сказал:

— Ты с ней общалась?

— Сегодня видела в коридоре администрации. Она меня не узнала.

— Тебя трудно не узнать.

Ася посмотрела на него чуть дольше.

— Это сейчас был комплимент?

— Нет. Наблюдение.

— Слабый прогресс, но засчитан.

Савелий поднялся из-за стола.

— Я пойду наверх. У меня от вас давление без барометра поднимается.

— Дед, ты обедал?

— Я старый, а не сирота.

— Это не ответ.

— Ответ: нет.

— Тогда я сейчас поднимусь.

— Не поднимешься. Ты барометр разбираешь. Ася, проследи, чтобы он не испортил музейную собственность и себе настроение. Хотя второе контролировать куда сложнее.

Савелий ушёл к лестнице, потом остановился.

— Матвей.

— Что?

— Фотоаппарат не обижай. Он не виноват, что люди им пользуются.

И поднялся наверх.

Ася молчала, пока наверху не хлопнула дверь.

— Он хуже? — спросила она.

Матвей взял тонкую отвёртку.

— Вчера забыл струбцину и назвал Артёма Кириллом. На прошлой неделе искал Марту в булочной.

Ася сняла пальто и повесила на спинку стула.

— Нашёл?

— Марту?

— Булочную.

Он посмотрел на неё.

Она не улыбалась.

— Нашёл. Булочную нашёл.

— А Марту?

— Нет.

Ася кивнула.

— Мама иногда спрашивает отца.

— Он же…

— Да.

Они помолчали.

Это было первое нормальное молчание за день.

Не такое, от которого хочется закрыть дверь, и не такое, где каждый ждёт, кто ошибётся первым. Просто молчание двух людей, которые знали: некоторые слова не чинят, а только проверяют, насколько глубоко треснуло.