Починка. Мастерская несрочного ремонта

Матвей отвернул первый винт на барометре.

— Почему ты плаваешь по утрам? — спросил он.

— А почему ты в помещении в капюшоне?

Винт сорвался с наконечника и укатился по столу.

Матвей не сразу его поймал.

— Это было обязательно?

— Да.

— Ты меня не знаешь.

— Знаю. Я знала тебя до Москвы.

— Вот именно.

Ася выпрямилась.

— А после Москвы ты никого к себе не подпускаешь. Очень удобная позиция: все виноваты, потому что знают старого тебя или не знают нового.

Он медленно положил отвёртку.

— Аккуратнее.

— А то что?

— А то я скажу что-нибудь лишнее.

— Ты одиннадцать лет не говорил ничего. У тебя там склад лишнего.

Слово «склад» кольнуло вчерашним.

У нас нет склада.

Лицо деда. Голый страх.

Матвей отвернулся к окну.

На улице дождь снова начинался. Мелкий, почти невидимый. Люди под ним сперва не раскрывали зонты, потом вдруг понимали, что уже промокли.

— Я не уехал от тебя, — сказал он.

Ася тихо рассмеялась.

— Конечно. Ты уехал в Москву от всего города, от бедности, от серых подъездов, от моря не в сезон, от деда, от себя. Меня случайно задело.

— Я был мальчишкой.

— Я тоже.

— Я не знал, как…

— Попрощаться?

Он молчал.

Ася взяла со стола сорванный винт и положила рядом с барометром.

— Это не обвинение, Ронин. Уже нет. Просто не делай вид, что исчезновение — это тоже форма деликатности.

Ему захотелось ударить кулаком по столу.

Не из-за неё. Из-за того, что она была права в той части, где ему было удобнее считать себя только пострадавшим.

— Ты утром сказала, что это ещё не начиналось, — сказал он.

— Да.

— Что именно?

Она посмотрела на барометр.

— Посмотрим.

Он всё-таки улыбнулся. Усталой, почти незаметной улыбкой.

Ася увидела. И на секунду в её лице что-то смягчилось.

Не прощение. До прощения было далеко.

Скорее воспоминание о том, что он умел улыбаться и раньше. Не на камеру. Не людям, которые требовали. Просто так, когда не успевал спрятаться.

Колокольчик над дверью звякнул в третий раз за час.

Матвей напрягся — почему-то решил, что это Лика вернулась.

Но на пороге стояла Зинаида Петровна.

В том же пальто, в том же берете, только теперь с пакетом из аптеки.

— Я не мешаю?

— Уже мешаете, — сказал Матвей.

— Хорошо. Значит, всё как обычно.

Она поставила пакет на стойку и вытащила пачку печенья.

— Это Савелию. У него сахар падает, когда он умничает.

— Он наверху.

— Тогда передашь.

Она посмотрела на Асю.

— Ты Ветрова?

— Да.

— На мать похожа. Только злее.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я поняла.

Зинаида Петровна одобрительно кивнула, будто Ася сдала маленький экзамен.

Потом посмотрела на стол.

— А мой звонок?

— В процессе.

— Что значит в процессе? Я деньги принесла.

— Вы уже оставили.

— Это за срочность.

— У нас нет срочности.

— Тогда за вредность.

Она положила на стойку ещё двести рублей.

Матвей взял купюру и вернул ей.

— Не надо. Звонок может не заработать.

Зинаида Петровна застыла.

— Может заработать, — добавил он. — Но не обещаю.

Она медленно убрала деньги в карман.

— А я и не просила обещать.

— Просили починить.

Она подошла к столу ближе. Посмотрела на звонок, на его внутренности, на тонкие провода, которые Матвей вчера до ночи раскладывал, как нервы.

— Я не дура, Матвей. Я понимаю, что сын не приедет, если оно зазвонит. И что квартира старая давно продана. И что этот звонок мне повесить некуда. Я всё понимаю.

Ася опустила глаза.

Зинаида Петровна усмехнулась.

— Но когда человек всё понимает, ему иногда всё равно хочется, чтобы хоть что-нибудь сработало.

Матвей ничего не сказал.

Именно поэтому он ненавидел чужие вещи.

Не за поломки. За то, что люди прятали в них больше, чем можно было починить.

— Я попробую, — сказал он.

Зинаида Петровна кивнула.

— Вот это уже другой разговор.

Она развернулась к выходу, но у двери остановилась.

— А та женщина с фотоаппаратом кто?

— Клиент.

— Смотри аккуратнее. У неё глаза такие, будто она слышит больше, чем ей говорят.

Ася тихо сказала:

— Очень точное описание.

— Я вообще не зря столько лет живу, — ответила Зинаида Петровна и вышла.

После неё осталось печенье, запах аптечных пакетов и тишина.

Матвей вернулся к столу.

— Тебе помочь? — спросила Ася.

— Ты же реставратор, а не мастер.

— А ты мастер или руки?

— Сегодня, кажется, козёл.

— Уже ближе к самопознанию.

Он протянул ей маленькую банку.

— Держи винты. Только не перепутай.

Они работали молча.

Не долго. Минут десять, может, пятнадцать. Но за эти минуты мастерская будто перестала защищаться. Часы тикали, дождь стучал по отливу, на столе лежали фотоаппарат, барометр и дверной звонок — три вещи, которым нельзя было доверять, но почему-то хотелось.

Ася держала банку с винтами, подавала инструмент, иногда спорила, если Матвей собирался сделать что-то, что могло не понравиться музейному акту. Он огрызался. Она огрызалась в ответ. Но в этом уже не было прежней злости. Скорее старая привычка проверять, выдержит ли другой.

Барометр вскрыть удалось.

Внутри оказалось хуже, чем он думал.

— Ну? — спросила Ася.

— Плохие новости?

— Его уже не вернуть как было.

Она не ответила сразу. Взгляд ушёл на циферблат, на мутное стекло, на стрелку, застывшую между двумя состояниями.

— Я знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Потому что иногда хочется, чтобы кто-то другой это сказал.

Он посмотрел на неё.

Она говорила уже не только о барометре.

И он это понял.

Телефон на стойке завибрировал.

Матвей взял его, думая, что Денис опять прислал что-нибудь про Лару. Но сообщение было от неизвестного номера.

Здравствуйте, это Лика. Савелий Ильич дал мне номер мастерской. Я завтра занесу второй корпус. На детали. И ещё — я правда не буду вас снимать без разрешения.

Ниже, через несколько секунд, пришло второе:

И не буду произносить то, что вы не хотите слышать.

Матвей смотрел на экран дольше, чем нужно.

Ася заметила.

— Она?

— Да.

— Что пишет?

— По делу.

— Конечно.

Он убрал телефон экраном вниз.

— Не начинай.

— Я ещё даже не начала.

Ася сняла перчатки.

— Мне надо в музей. Барометр оставляю под расписку.

— Я думал, ты мне не доверяешь.

— Тебе — не доверяю. Но твоим рукам — да.

Это было слишком близко к чему-то важному. Он не успел спрятаться.

Ася увидела и не стала добивать.

Она надела пальто, взяла пустой ящик.

— Завтра утром пойдёшь?

— Куда?

— К морю.

— Оно твоё, забыла?

— Море большое.

Он усмехнулся.

— Мужчины всегда так говорят.

— Тогда приходи раньше и займи честно.

Она вышла, и колокольчик звякнул мягче, чем обычно.

Матвей остался один внизу.

Савелий наверху включил радио — старое, шипящее, с песнями. В мастерской пахло паяльником, дождём, печеньем Зинаиды Петровны, металлом барометра и чужим фотоаппаратом.

Матвей подошёл к столу.

Фотоаппарат Лики лежал рядом с дверным звонком. Он взял его в руки, уже без перчаток. Тяжёлый. Холодный. Не виноватый.

Савелий был прав.

Фотоаппарат не виноват, что люди им пользуются.

Матвей нажал на спуск.

Затвор щёлкнул с задержкой, неровно, но всё-таки щёлкнул.

— Живой, — сказал он.

Не ясно было, кому.

Вечером Лика сидела в маленьком номере гостиницы «Прибой», где в коридоре пахло хлоркой, жареным луком и старым ковролином. За окном шумело море, но его не было видно — только кусок мокрой крыши и вывеска шашлычной, которая мигала через одну букву.

На столе лежал второй корпус фотоаппарата, блокнот, зарядка для камеры, папка с разрешениями и телефон.

Глеб звонил четыре раза.

Она не перезвонила.

Сначала Лика открыла ноутбук, чтобы написать план съёмочного дня. Так было правильно. Сначала структура, потом сомнения. Сначала ремесло, потом люди. Сначала Савелий Ильич: руки, журнал, мастерская, звук часов, дверной звонок, фраза «Я человек временно живой».

Но вместо документа она открыла поисковую строку.

Несколько секунд смотрела на пустое поле.

Потом набрала:

Матвей Ронин

Подсказки появились сразу.

Она не удивилась.

Лика помнила это лицо ещё до того, как увидела его сегодня в мастерской. Восемь лет назад оно висело над Садовым кольцом, смотрело с витрин, с баннеров, с обложек, из рекламы, где мужчинам предлагали быть безупречными, а женщинам — хотеть безупречных мужчин. Тогда у этого лица не было голоса. Только скулы, тень на шее, дорогая рубашка и взгляд, придуманный кем-то за него.

Сегодня это лицо стояло у окна спиной к улице, пряталось в капюшон и злилось на четырнадцатилетнего мальчика с телефоном так, будто тот держал нож.

Лика нажала Enter.

Первые ссылки были старыми.

Скандал. Агентство. Слитые фото. Чужая жена. Мальчик с билборда. Карьера закончилась. Версия, которую интернет уже давно прожевал, высмеял и забыл.

Она не открыла ни одну.

Просто смотрела на выдачу и чувствовала, как внутри поднимается знакомое профессиональное возбуждение — самое мерзкое из всех. Когда понимаешь: вот оно. История. Лицо. Тайна. Боль. Конфликт. Спасение мастерской. Старик с деменцией. Бывшая звезда, которая прячется от камер. Женщина из музея. Девелопер. Море не в сезон.

Лика закрыла ноутбук.

В тёмном экране отразилось её лицо: усталое, городское, тоже не до конца своё.

— Не трогай, — сказала она себе.

Но знала: уже тронула.

На следующий день она всё равно пойдёт в мастерскую.