Малый лев. Преддверие. I

– Пошли домой, – не выдержал я, – в глазах рябит от этих красот.

Женщины переглянулись и побежали к фонтану умываться. Мы были в университетском парке, где на газонах запущенно росли астры, дорожки лет сто не подметались и вовсю уже пламенела рябина. Ольвин сорвал гроздь и спрятал в карман.

– Уже красная. Холодная будет зима… Мартин, что ты всё время дёргаешься?

– Ничего, всё в порядке.

– Как знаешь.

До дома он меня больше ни о чём не спрашивал. Я тоже перестал оглядываться, в конце концов, плевать я на них всех хотел. А Нолли этот самодовольный кретин всё равно не получит. Никогда!

Дорога шла под уклон, в ремесленные кварталы, всё чаще стали попадаться оборванные чумазые дети и голодные псы, улочки становились всё уже, а людей на них всё больше. Окраины во всех городах были в общем одинаковые, что здесь, в Тарле, что в Алонсе, что в Триморье, что в моей родной Озерии.

Изольда чистила овощи. Она сидела на табуретке, а вокруг неё стояла дюжина кастрюль с морковкой, свёклой, луком, очистками, прочей ерундой и с водой разной степени грязности. По стенам висели разделочные доски, ковши и сковородки, из приоткрытых полок выглядывала посуда, на столе лежала тушка гуся, гора зелени и стояла тьма всяких баночек с приправами.

– Хозяйка, я дрова принёс, – сказал я торжественно.

Она кивнула.

– Спасибо, детка. Положи в углу.

– Почему детка? – возмутился я. – Ты всего на три года старше.

– Ты как Ольвин, – сказала она, – вы даже чем-то похожи.

Интересно, чем?

– Ольвин тоже не детка, – сказал я недовольно.

Она улыбнулась. Я сложил дрова в углу аккуратной стопкой. Мне страшно хотелось сделать в этом доме что-то полезное, я поискал, что бы такое приколотить или подправить, но всё было в порядке, хозяин попался добросовестный.

– Тебе помочь?

– Как хочешь.

– А сколько народу будет?

– Человек семь. И нас четверо.

Я вооружился ножом и устроился на маленькой скамеечке, я смотрел на неё снизу вверх, как младший на старшего. Её это забавляло. Лицо её было неуловимо: при каждом повороте и наклоне головы оно казалось иным: то удивительно правильным и красивым, то обычным и даже неприятным. Это была шутка неправильных черт лица, неправильных слегка, ровно настолько, чтоб не испортить, но сделать её не похожей ни на кого на свете. В общем, на лицо её, как на огонь и волны, можно было смотреть бесконечно.

– А что делает Нолли?

– Они с твоим братом заперлись в его комнате, а меня прогнали в кладовку за дровами. Что ты на это скажешь?

– Скажу, что они подружились, и это замечательно.

– Подружились?

Я чувствовал, что здесь что-то не так, что Нолли перестаёт быть сама собой, когда говорит с ним, что такой восторженной и кроткой эта дерзкая самолюбивая девочка никогда не была и никого она никогда не слушала со вниманием, кроме себя самой.

– Мартин, неужели ты ревнуешь? – совершенно искренне удивилась Изольда. – Разве можно ревновать к Ольвину? Впрочем, я тебя понимаю: Нолли девушка необыкновенная, красивая и, если я не ошибаюсь, из богатой и знатной семьи. Я бы на твоём месте тоже ревновала её к каждому столбу. Хотя и понимала бы, что это глупо.

– Так ты догадалась, что она богата?

– О! Для этого не нужно большой проницательности. Достаточно и моего скромного житейского опыта.

– А я? Не из богатой и знатной семьи? Что говорит твой скромный житейский опыт?

– Он говорит, что ты или студент, выгнанный из университета, или вечный подмастерье. По правде сказать, я удивляюсь, как тебе удалось увлечь такую девушку… Подай лук, пожалуйста.

Я подошёл к столу, попутно выглянул в окно, выходившее во внутренний двор, и увидел то, чего там никак не могло быть. Посреди гуляющих кур и цыплят, на фоне старого дощатого забора стоял, как призрак, белоснежный лемурский жеребец, тонконогий, длинногривый, с лучистыми чёрными глазами. Потом из сарая вышел точно такой же красавец угольно-чёрной масти. Я зажмурился и помотал головой.

– Хозяйка, у меня галлюцинации.

– Что там?

Изольда встала и тоже заглянула в окно. Почему-то слегка смутилась:

– Это Икар и Дедал. Наши лошади.

– Однако акробат живёт не по средствам, – заметил я.

– Это всё, что у нас есть, – сказала она, – нам ведь часто приходится переезжать.

– Послушай, если акробат может купить лошадей, на которых ездит царица Триморская и Эрих Третий, то я срочно учусь крутить сальто!

– Это подарок.

Собственно, у уличного артиста и на такой дом денег не должно было быть. И на переезды тоже. Я решил не отставать, хотя Изольда явно не желала откровенничать.

– Интересно, кто же в состоянии делать такие подарки?

– А что такого? – пожала она плечами. – Говорят, Эрих Третий дарит своим фаворитам лошадей из чистого золота с изумрудами вместо глаз. А тут – просто два жеребёнка.

И она отвернулась. Я не стал уточнять, кому именно неизвестный благодетель подарил баснословной цены жеребят: ей или её брату. Я только спросил, который тут её.

– Дедал, – сказала она, – чёрный. Но я мало езжу. Ольвин их выгуливает почти каждый вечер. Он ездит к реке или на Сонное озеро, там очень красиво.

– Но это, кажется, владения барона Оорла?

Изольда посмотрела на меня и неожиданно лукаво улыбнулась.

– А пусть догонят!

В это время из сарая вышел Ольвин с седлом – старым и потёртым, которое красавцу Икару явно не шло и красноречиво говорило о нынешних доходах хозяина.

– Ты меня отпустишь на час? – спросил он сестру.

– Можешь и Мартина прихватить, – ответила она, – по-моему, он разбирается в лошадях.

– Ему понравились наши лошадки?

– Особенно сёдла, – уточнил я.

Акробат моей иронии не заметил.

– Бери второе, – улыбнулся он и кивнул на дверь сарая.

Я вылез в окно.

Кони неслись быстрее ветра, им не хватало только крыльев. Это были те минуты, когда мы, маленькие люди, могли чувствовать себя чуть ли не богами. Давно мне не было так легко и просторно! Летели облака, деревья, просеки, летела под копытами дорога, уводя всё глубже в лес, всё дальше от города.

Дорога становилась всё уже, еловые лапы уже хлестали по плечам и загораживали солнце, кусты малины стояли необорванные. Мы устало и довольно переглянулись, и я заметил, что Ольвина переполняет такое же тихое, необъяснимое счастье. Оказывается, можно быть счастливым и с горбом на спине, если есть лес, а в лесу озеро, если есть дорога и отличные кони, чтобы мчаться по ней, и если тебе никто не мешает всем этим наслаждаться. Никто. Это главное.

Мы свернули на тропу к Сонному озеру. Начались знакомые места. Я был здесь два года назад. Мой хозяин, граф Андорм, гостил у барона Оорла в замке, он не столько охотился, сколько ухаживал за его молоденькой дочкой, на которой через год женился.

Она мне тогда не понравилась, показалась глупой и надменной, а отец её вообще внушал трепет. Нравились мне только её изысканные наряды. Я столбенел, глядя на алмазные россыпи на платье, на изящные линии декольте и воротника, на кружевные манжеты, на высокий головной убор, расшитый серебром. Я смотрел на неё как на красивую куклу, не больше. Я даже придумал тогда маленькую песенку о том, как одна такая кукла ожила, сбежала от хозяина и стала роковой женщиной. Пошленькая была песня, но господам нравилась.

Озеро своим спокойствием и зеркальной чистотой навевало сон. Несмелые волны тихо лизали песчаный берег. На востоке небо было тёмное, а лес светло-салатовый, с розовыми стволами, подсвеченный косыми лучами заходящего солнца. На западе была обратная картина: небо ещё голубое, по-летнему ясное, а лес чернеющий, непроницаемый, грозный. Я стоял по колено в воде и крутил головой то вправо, то влево. Ольвин уже окунулся:

– Ну, ты чего? Ныряй!

– Нырнуть-то не долго.

– А что?

– Я же из Озерии. Для меня озеро – это не просто водоём.

– А, понял! Священнодействие. Тогда я уплываю!

– Подожди!

И я бросился в эту священную воду и поплыл. Я знал, что на том берегу должен быть большой плоский камень, ровный и гладкий, как постамент, разогретый за день солнцем, на нём хорошо лежать, раскинув руки, смотреть на сосновые лапы и облака и ни о чём не думать. Чёрт возьми! Я здоров, я молод, я свободен, я никому ничего не должен, я могу говорить, что хочу, петь, что хочу, сочинять, что хочу, не оглядываясь на то, понравится это какому-то самодовольному истерику или нет. Как я мчался сюда на Дедале! А теперь рассекаю воду. А потом найду мой камень, лягу на него, как два года назад, но никто уже меня не найдёт и не пнёт сапогом под ребро. «Какого чёрта! Мы уезжаем!»

– Плывём назад, Мартин?

– Мы же почти доплыли! Там есть такой гладкий камень…

– Мы опоздаем. Изольда будет сердиться.

– Она это умеет?

– Ещё как!

– Ладно, тогда в другой раз.

На берегу я его рассмотрел: тонкий, но широкоплечий, с сильными руками, среднего роста, если б не горб, был бы, наверное, высоким.

– Ты часто тренируешься?

– Приходится каждый день. Сила ещё остаётся, а гибкость пропадает тут же.

– Слушай, а почему ты стал акробатом?

Ольвин шнуровал башмаки, но прервался и посмотрел на меня.

– Ты про это? – Он показал на свой горб и усмехнулся, мне стало неловко от своего вопроса. – Назло, – сказал он, – понимаешь, захотелось владеть своим телом. Да и выхода другого нет: если не тренировать мышцы спины, можно и совсем скрючиться.

– Ты с рожденья такой?

– Да. Поговаривают, что моя матушка нагуляла меня с каким-то бродягой, пока отец воевал под Алонсом. Она меня ненавидела до самой своей смерти, хотя делала вид, что любит. Деспотичная была женщина. Её медведь задрал в лесу.

О матери он говорил безо всяких эмоций, с холодной иронией, деловито завязывая шнурки. «Я непривязчив!»

– А отец? – спросил я, ожидая ещё большего презрения.

Но Ольвин задумался, посмотрел на небо, потом на озеро, потом в землю.

– Он слишком многого от меня хотел. Сам он человек слабый и ранимый, но самолюбия хоть отбавляй. Захотел сделать из меня «настоящего мужчину».

– Это как?

– А это в его понятии – сильный, целеустремлённый и неразборчивый в средствах. Чтобы все боялись.

– Понятие времён Эриха Второго.

– Отец воевал под его началом и был ему предан и душой и телом. Соответственно, все черты короля: жестокость, грубость, властность, прямолинейность – казались ему высшими добродетелями. Король – это пример для подражания. Тогда многие так считали. Это сейчас другой король и другая мода, да и воюем меньше, всё больше развлекаемся!

– Так может, твой отец уже переменил свои взгляды? – спросил я. – Его образец настоящего мужчины благополучно скончался, причём недалеко от того места, где мы с тобой сидим. И не спасла его ни воля, ни целеустремлённость.

– Он не из тех, кто меняет свои убеждения, – ответил Ольвин, – до сих пор ставит свечки за упокой своего незабвенного Эриха. Он по натуре раб, ему нужен кумир, пусть даже и мёртвый.

– Ты что, его видел?

– Странно, да? Что поделать, я навещаю его иногда, отец всё-таки. Изольда об этом не знает.

– А ты его не боишься?

– Я от него никак не завишу. И потом, я теперь сильнее его. Кстати, Мартин, нам давно пора домой.

Обратно ехали не спеша, лес постепенно остывал от дневного зноя, но закат с вечерней прохладой были ещё далеко. Мы опаздывали, но какая-то блаженная усталость не позволяла двигаться быстрее. Ольвин наконец вышел из задумчивости, в которую его ввели, очевидно, мои расспросы об отце, и вспомнил обо мне:

– А ты уже бывал в этих местах?

– Приходилось. Я служил тогда графу Андорму, а он зять барона Оорла.

– Андорм? Столичный франт, если я не ошибаюсь?

– Один из любимцев короля. Но король переменчив, как женщина, в последнее время мой граф не очень-то в чести при дворе.

– До нас тоже иногда доходят дворцовые сплетни.

Ольвин выразительно поморщился.

– Тебе не нравится наш король? – усмехнулся я.

– Мне кажется, у нас вообще нет короля, – ответил он. – Эрих Второй был жестокий человек, но он хотя бы не разбазаривал казну так бездумно и бездарно, как его сыночек. Его боялись. Он знал, чего хотел и как этого добиться, и если б Оорл не постарался…

– Ты же только вчера уверял, – напомнил я, – что барон Оорл тут ни при чём, а Эрих Второй умер в ваших краях от сыпной лихорадки?

– Здесь нас только двое, – ответил он, – и мы в лесу. И тебе я не советую больше никого об этом спрашивать.

– Не буду, – сказал я, – но ведь это так?

– А какая нам, собственно, разница? – посмотрел на меня Ольвин. – Ничего уж не исправишь и короля не воскресишь. У нас даже университет закрыли, потому что денег на науку нет. И на армию – нет. Зато на пиры и представления – есть! Вот так и живём.

– Ты сам даёшь представления, – заметил я, – и нынче это позволяется. То-то артистов расплодилось!

Этого он отрицать не мог. Эрих Третий благоволил к искусству во всех его проявлениях. Быть артистом, художником, музыкантом стало модно и даже доходно. Люди устали от бесконечных войн и хотели зрелищ. Они хотели видеть красоту, ловкость, возможности человеческого тела. Они хотели смеяться. И они платили за это звонкой монетой.

– Артисты разные бывают, – сказал Ольвин, – мы-то честно в поте лица свой хлеб зарабатываем. От нас казна не обеднеет.

– Интересно, о чём будет ваша пьеса? – спросил я.

– Вот вечером и узнаешь, – усмехнулся он, – кстати, цветов надо нарвать. И побольше! Иначе нам с тобой влетит за опоздание.

Предложение было весьма разумное. Он только не знал, что я не люблю слушать чужие сочинения. Я люблю рассказывать сам.

«Это было много-много лет тому назад. В одном королевстве один очень знатный вельможа, скажем, граф, приехал в свой охотничий замок с целью весело провести время…»

Я уже сто лет не рассказывал сказки! Я их все перезабыл и ни одну в последнее время не сочинил до конца. Мне слишком беззаботно жилось! Сказки сочиняют от тоски. От неустроенности, от невозможности что-то изменить в этом мире. Одни сочиняют, другие слушают, а потом забывают. И те и другие.

О чём это я начал? Граф со своей свитой приехал поохотиться. Замок стоял в глубоком лесу у подножья гор. Темнело быстро, ветер налетал внезапно, шумно раскачивал макушки сосен и до утра ломился в окна, как будто за ним гонятся. А вместе с воем ветра из глубин чащи долетало иногда страшное рычание, грозное и тоскливое одновременно, ни один зверь так не рычал…

– Ты никогда раньше эту сказку не рассказывал, – шепнула Нолли, – что-то новое?

Я засмеялся: я ещё сам не знал, о чём пойдёт речь. Только видел в глазах у всех ожидание чего-то интересного. Славные у Ольвина были друзья, только я никак не мог запомнить их имён. С ними было хорошо и просто, от чего я совершенно отвык, и мне захотелось внести в их разноголосый весёлый и, в общем-то, бестолковый гомон немножко грусти, так, чуть-чуть, на кончике кисти. Да, мне было грустно, как и любому другому, если он вдруг побывает в тех местах, где любил когда-то. Или не любил? Чёрт его знает, что это было за чувство!

– Мартин, что дальше?

Это спросила Изольда, и я наконец понял, для кого я рассказываю. Для этой серьёзной хозяйки, которая зовёт меня деткой и ничего не знает в жизни, кроме своих кастрюль и сковородок. У которой нет ни мужа, ни детей, ни постоянного дома, только горбатый брат, а глаза у неё зелёные, как у кошки, а имя холодное, как она сама. Изо льда! И вовсе ты мне не нравишься, Изольда, ты немолодая и некрасивая, и усталость тебя портит, и этот широкий воротник, и губы у тебя тонкие, и щёки впалые, и под глазами синие круги, и не поймёшь ты меня никогда, и не оценишь, потому что ты просто домохозяйка.

– Так кто это рычал?

– Местные жители утверждали, что это белая тигрица, но никто в такие сказки не поверил: ни граф, ни его приятели. Считалось, что белая тигрица живёт очень далеко, в другой стране, где много снега и оленей, на которых она охотится, если вообще существует. Впрочем, граф был человеком любопытным, он прочесал всю округу и забрался даже в горы в поисках тигрицы. Её нигде не было. А потом смолк и рёв по ночам.

Изольда отвернулась. Что-то ей в моей сказке не понравилось, или какая-то другая, более важная мысль пришла ей в голову, зато Ольвин слушал более чем внимательно. Нолли смотрела на него.

– Вы, конечно, слышали, что белая тигрица – существо особое.

– Выдуманное, – добавил Ольвин, и тон его мне не понравился.

– Конечно, – сказал я, – кто же спорит? Конечно, выдуманное, это же сказка, правда, Нолли?

– Он ещё не то придумает, – усмехнулась Нолли, и я понял, что за белую тигрицу мне от неё влетит.

– Так вот, эта белая тигрица повелевает всеми животными, птицами и деревьями, – пояснил я, подумал, вспомнил кое-что и добавил: – И камнями, пожалуй, тоже. Она – царица леса. Существует поверье, что, если человек напьётся её крови, он станет всемогущим.

– А он станет тигром или человеком?

– Тигром. А может, человеком. Не знаю. Это же ещё никому не удавалось.

– А что твой граф? – спросил Ольвин.

– Решил, что всё это выдумки. Через неделю все уже забыли об этом. Но вот однажды произошёл совершенно невероятный случай. Граф решил устроить пикник. На поляне, прямо перед замком. Развели костры, расстелили скатерти, наелись, напились и стали распевать песни. Темнело…

Надо сказать, что у графа был придворный музыкант, которого Бог голосом не обидел. Он был не так уж пьян. Звёзды горели ярко, ели качали лапами, а с берёз тихо облетали жёлтые листья. Ему вдруг надоело петь пошлые песенки преимущественно о том, как жёны изменяют мужьям, а мужья жёнам, и он запел в полный голос что-то совсем другое, мелодичное и печальное, как будто он один был в лесу. И лес застыл, и все замолчали, и кто-то ощутил своё ничтожество, кто-то пожалел о совершённых ошибках, а кто-то просто разозлился: «Не лезь в душу!»

Граф хотел веселиться. Он лежал на шкуре убитого медведя, одной рукой подпирая голову, другой наливая себе из бутылки вино. Рука дрожала, вино лилось на шкуру. «Лучше выпей и спой про соседскую собаку! Как там?..» Тут он заметил, что все с вытянутыми лицами смотрят в одну сторону. Он неловко повернулся, расплескал из кружки, выронил бутылку. На пригорке в синих сумерках, в отблесках костра сидел немыслимой красоты зверь, большая белая кошка с горящими зелёными глазами, она высоко, по-королевски, держала голову и обвивала себя хвостом.

Долго никто не мог даже пошевелиться. Она была восхитительна! Только когда она в три прыжка скрылась в чаще леса, граф понял, что он осёл. Надо было стрелять! Стрелять, а не таращиться на неё, как на привидение! Удача была так близко! Зверь сам вышел из леса прямо к замку, ничего не испугался: ни людей, ни ядовитых стрел!

Что же там было дальше? Ничего-то я как следует не помню! Нет, почему же… могу вспомнить, если захочу. Потом они все переругались, потом поняли, что надо устроить ей ловушку. Тигрица пришла на голос – придёт и ещё. Надо посадить музыканта, дать ему в руки лютню, сесть в засаде, а главное – лишних свидетелей убрать, а то всем не хватит. Их будет только трое: граф, барон Оорл и ещё один отвратительный тип с алмазной серьгой в ухе. Нарцисс – так он себя называл. Но о нём как-нибудь после…

Господа всё решили. Я понимал, что со мной никто считаться не собирается, но что-то же я значил в этой истории! В конце концов, она же ко мне приходила, как они этого не могли понять? Андорма я уже ненавидел, Нарцисса – ещё нет, а барон Оорл своим мрачным видом внушал только страх и никакой симпатии. Меньше всего мне хотелось угождать этой самодовольной троице.

Я почти не спал в ту ночь, я не мог смириться с мыслью, что она придёт на мой голос, такая гордая, такая прекрасная и загадочная, и они её убьют. Пощадила же она меня тогда, на Орлиных камнях, так неужели же я допущу, чтобы она из-за меня погибла!

Когда рассвело, я спрыгнул с балкона и направился в лес, я надеялся, что тигрица сама меня найдёт, причём раньше, чем я заблужусь окончательно. Осень тогда только начиналась, трава желтела пучками, а листва – прядями. Однообразный зелёный лес зажёгся всеми красками, красота его дозрела и настоялась, подошла к самому своему пику перед увяданием. Было сухо, было тихо, было ещё почти темно. Я шёл, загребая ногами яркие листья с коричневыми подпалинами и жёлтую хвою, и на душе было зябко. Я злился, волновался, пинал носком ботинка круглые сосновые шишки и оборачивался на любой шорох. Ну где же ты? Где?! Я тебя не боюсь! Ты где-то здесь, я знаю! Ну появись, пожалуйста! Я только тебя предупрежу, и всё! Мне же ничего больше не нужно!

Я дошёл до Сонного озера. Над озером стоял утренний туман, на берегу лежал плоский серый камень, гладкий, как постамент, рядом – поваленная сосна корнями к лесу, ветками в воду, ещё зелёная. Я сел на неё, уже прикидывая, как мне объяснить своё отсутствие Андорму. Хотелось есть. Хотелось сидеть в тишине и смотреть на водную гладь. И уж никак не хотелось возвращаться. Потом из кустов напротив вспорхнули перепуганные птицы, сердце моё оборвалось. На берег вышла она. Пришла.

Я встал, потом снова сел, искал слова:

– Не приходи больше на мой голос. Тебя убьют. И вообще не подходи больше к замку, мало ли что.

Она села совсем рядом, в двух шагах, и смотрела своими кошачьими глазами, наклоняя голову то вправо, то влево. Изучала меня, не иначе.

– Что ты смотришь? Не такой уж я вкусный. Одни кости.

Тигрица облизнулась, очень кокетливо облизнулась и оскалила белые клыки.

– Не надо, – сказал я, – не пугай меня. Я и так знаю, что не самый смелый из людей. Иди лучше, я тебя поглажу. Ты же кошка?

На этот раз мне показалось, что она усмехается, зелёные глаза её смеялись. Хорош же я! Со страху предложил этой царице лесов кошачью ласку, ещё бы сказал: «Кис-кис!» Она не кошка, она тигрица. Зверь, дикий лесной зверь.

– Ладно, красавица, мне пора в замок, скоро хозяин проснётся. Но смотри, я тебя предупредил.

Я встал. Она отпрыгнула в сторону, ударила хвостом о землю и мощными прыжками скрылась в зарослях орешника. По дороге назад меня просто трясло от волнения, и я никак не мог осознать, во что же это я впутался.

Нарцисс стоял по пояс раздетый и умывался из ручья. Он был молод и красив – по-женски утончённо. Я ещё не понял тогда, чего в нём больше, надменности или детской восторженности. До вчерашнего вечера я для него не существовал. Теперь он сам меня окликнул:

– Полей-ка мне на спину.

Я черпал пригоршнями прохладную воду и поливал его узкую спину, вода стекала по загорелой шее на его длинные чёрные кудри. Мне даже показалось, что я женщину поливаю.

– Послушай, на твой голос даже звери сбегаются! Откуда ты такой взялся?

– Из Озерии.

– Я так и подумал.

Он обо мне думал! С ума сойти!

– Разотри-ка меня.

И я растёр его изнеженное тело полотенцем до красноты.

Вечером мы сидели с ним на лесной поляне у костра, у меня была лютня, а у него лук наизготовку, копьё и сеть. Оорл и Андорм спрятались тут же, в засаде. Больше свидетелей не было.

– Пой, – велел Нарцисс.

– Что?

– То же, что вчера. Или что-нибудь похожее.

Я ненавидел их всех троих. Я ненавидел бы их ещё больше, если б не был уверен, что она не придёт.

– Вам не жаль её?

– Жаль? – Он искренне удивился. – Я об этом не думал.

Так, с удивлением на лице, он и остался сидеть. Я вдруг понял, что могу петь то, что я хочу, а не то, что хотят другие. Раз уж я только приманка в этой игре, то хоть попою от души! И голос мой вырвется, как птица из клетки, и мелодии мои полетят в темноту леса и звёздное небо, и слова мои прозвучат, даже если никто не захочет их понимать.

Слушайте, охотники, слушайте, звери, слушайте, птицы, слушайте, случайные путники и ты, белая тигрица! Вот эту песню я сочинил в Триморье на берегу Лазурного Залива, и мелодии в ней как волны, приливают и отливают в каждой строке. Вот здесь надо петь очень громко, звонко, так, чтоб даже зажмуриться, а здесь – тихо, почти шёпотом, потом задумчиво, а потом опять во весь голос, весело и бесшабашно. А эта песня пришла мне в голову в церкви, она похожа на молитву, я никому её ещё не пел, у меня у самого от неё голова кружится! И пусть кто-нибудь только скажет, что я не талантлив!..

Нарцисс смотрел на меня в упор стеклянными чёрными глазами, про лук и копьё он давно забыл, чего я, впрочем, и добивался.

– Я ничего подобного не слышал.

– Это моё.

– Ты бог! – заявил он восхищённо.

А потом сделал вещь совершенно немыслимую: взял мою руку и поцеловал. Я тогда не знал, что он выбрасывает и не такие номера, и воспринял всё это серьёзно. Совершенно уверенный в своей гениальности, я позволил ему облобызать свою музыкальную кисть.

– Нарцисс! – заорал из кустов граф. – Ты что делаешь?! Это всё-таки мой музыкант!