Малый лев. Преддверие. I

Нарцисс оторвался наконец от моей руки, упал на спину и громко рассмеялся. «Негодяй, – подумал я, – шут гороховый!»

Я отложил лютню, потеряв всякое желание петь дальше. Нарцисс сел в молитвенную позу и сделал серьёзное лицо.

– Ты рано родился, – сказал он глубокомысленно, – на миллион лет раньше. Разве можно достучаться до наших звериных душ? Разве понимает тебя этот самоуверенный болван граф Андорм, которому ты служишь, или пьяницы из его свиты? Или этот каменный исполин Оорл? Ему бы только воевать…

Мне эта его игра в восхищение уже надоела. Я отвернулся.

В кустах слева был виден белый силуэт! У меня сразу напряглись все мышцы, я стиснул кулаки и закусил губу. Пришла всё-таки! Она медленно вышла на середину поляны, потянулась, покрутилась во все стороны, как бы демонстрируя своё кошачье изящество, и села, надменно приподняв подбородок. Нарцисс отполз ко мне, забыв про свой лук и по-детски изумлённо дёргая меня за рукав:

– Смотри, смотри!..

Я оттолкнул его и бросился закрыть тигрицу от сидящего в кустах Андорма. Из кустов вылетело сразу две стрелы, они беззвучно стукнулись обо что-то невидимое и упали к моим ногам. Она не шевелилась. Точно так же отлетело, спружинив об это невидимое препятствие, и копьё. Она была неуязвима. А я боялся!

– Отойди, урод! – закричал в бешенстве граф Андорм. – Или я тебя продырявлю, скотина!

Он выскочил из кустов, за ним последовал мрачный барон Оорл. Тигрица рявкнула на них, и они медленно попятились туда же, откуда вышли. Теперь моему хозяину было не до бешенства, его охватил ужас, особенно тогда, когда их спины упёрлись в невидимую преграду. Они поняли, что отступать некуда.

Тигрица шла на них, скаля зубы. Тогда граф совсем уж запаниковал и завопил визгливым, бабьим голосом, я и не подозревал, что он способен так визжать:

– Дурак! Что ты стоишь! Скажи ей! Она же сожрёт нас, тварь! Останови её!

Я, конечно, крови не хотел. Кровь, война, охота – это не по моей части. Я упал перед ней на колени и обнял за шею:

– Не надо! Стой! Хватит, ну хватит же! Они больше не будут!

Она остановилась, такая мягкая, такая разгорячённая в своей злости, и рявкнула на них так грозно, что у меня уши заложило! Потом отпрыгнула в сторону, оглянулась, оскалила напоследок зубы и скрылась в темноте. И я сидел на траве оглушённый, и сердце моё гулко стучало, и в глазах было темно. А когда я поднял голову, то получил удар плёткой по лицу, короткий, жгучий, свистящий. Андорм стоял надо мной, бледный от страха и ярости. Он замахнулся ещё раз, но стоявший рядом барон Оорл выхватил у него плётку, сломал её и швырнул в сторону.

– Опомнись, граф!

– Я убью его!

– Я тебя сам убью, – сказал я, подбирая копьё, – ещё ни одна сволочь не хлестала меня по лицу, ты понял?!

Конечно, я был слабее, я не воин, но мне тогда казалось, что я пригвозжу его копьём к берёзе, словно букашку.

– Что?! – вытаращился Андорм. – Да ты…

К нам подбежал Нарцисс. Я впервые увидел, как его буквально трясёт от возмущения. Все мы были хороши в тот момент!

– Ах ты, дрянь! – закричал он. – Ты на кого замахнулся! Да я тебя растопчу, я тебя сгною, я тебя по стенке разотру, придурок! Ты что, не видел?!

Он просто задыхался от злости, его чёрные глаза метали молнии, подбородок трясся, зубы стучали. Они с бароном растащили нас в разные стороны.

– Ты что, не видел, я тебя спрашиваю, что я у него в ногах валялся?! Он мой! Он гений! С этой минуты ни один волос с его головы не упадёт, понятно?!

На этот раз он не шутил. Яростно надышав в лицо ошеломлённому Андорму, он отвернулся и, не глядя на меня больше, взял барона под руку, почти повис на нём:

– Пойдём, отец. Не получилась наша охота…

Барон повёл его медленно и осторожно, молча, но с потаённой отцовской нежностью. Я давно заметил, что этот женоподобный взрывной мальчишка, пожалуй, единственная его слабость. Даже к дочери своей Оорл так не относился. А Нарцисс, тот вообще никого не любил, кроме самого себя.

– Истерик! – пробурчал ему вслед Андорм.

Сам он был немногим лучше. Мы остались вдвоём у догорающего костра. Разнимать нас было больше некому.

– Я не прощу тебе этого никогда, – сказал я.

– Пойдём лучше напьёмся, – предложил он, – только вдвоём. Как раньше. И ты будешь петь мне песни. Мне, а не этому сопляку.

– Как раньше не получится.

В нём происходила какая-то борьба, лицо всё время дёргалось, и выражение его было неуловимо, меняясь от презрения до досады. Я ждал, чем же эта борьба завершится.

– Я тебя жду в гостиной на третьем этаже, – сказал он наконец, как будто ничего не произошло, – и не забудь свою лютню, – отвернулся и тоже направился в темноту.

И я остался один.

* * *

«Неделю он приходил на берег к серому камню, но тигрица больше не появлялась…»

Нолли тихо встала и поднялась по лестнице на второй этаж, оттуда она ещё оглянулась на меня, перегнувшись через перила, перед тем как исчезнуть совсем. Первым моим желанием было броситься за ней, особенно после того, как я увидел её смертельно бледное, с дрожащими губами лицо, но потом решил, что мне порядком надоели её капризы и что ревновать меня к прошлому тем более глупо, что сама она в это же самое время была невестой моего графа.

Ради этой голубоглазой статуэтки с белыми локонами Андорм забросил и друзей, и охоту. Меня эта надменная юная дама замечала не больше, чем клопа, правда, после истории с тигрицей стала бросать в мою сторону любопытные взгляды.

Обиделась! Похоже, что даже испугалась. Чего, собственно? О ней тут не было ни слова. И не будет. И об отце её не будет, и о муже. Просто некий граф давным-давно полоснул плёткой по лицу своего придворного музыканта. А музыкант не был его рабом, он мог бы уйти на все четыре стороны, но держала его в этом мрачном замке белая тигрица, которая всё не появлялась. Уж и все тропы были исхожены, и все овраги облазаны, и все песни перепеты, но нигде и следов не нашлось этой бестии!

Про меня как будто разом все забыли: и граф, и Оорл, и этот истеричный тип с серьгой в ухе. Графа развлекала Нолли, Нарцисса – его любимчик Кристофер, а Оорл в развлечениях не нуждался. Он часто запирался за железной дверью на третьем этаже, никого туда не пускал и не выходил на стук и крик, как будто проваливался куда. От скуки я пытался взглянуть на его окна со стороны леса, и это были четыре окна, в которых никогда не горел свет. Мёртвые окна. Если честно, то я даже пытался забраться туда по стене, она была, как нарочно, вся в уступах и трещинах, но дальше второго этажа не долезал – падал в лопухи. Потом мне это надоело.

Барон был неразговорчив, коренаст, широкоплеч, могуч, одним словом; густые волосы поседели полностью, а борода ещё оставалась чёрной. Такими же чёрными и пронзительными были у него глаза. Был бы я не музыкант, а художник – я б писал с него картины!

Однажды вечером выпал снег, неожиданный и преждевременный. Выпал, чтобы на следующий день без следа растаять, но то было на следующий день! Хлопья кружились на ветру, залепляли окна и падали на зелёную ещё траву. Слуги, которые пробегали без конца по внутреннему двору, оставляли на булыжниках торопливые грязные следы. Я был один в своей комнате, уныло смотрел на эту картину и думал, что белая тигрица на снегу не видна, зимой ей легче спрятаться, хотя она и так неуловима. Не хочет – и не приходит. Забыла обо мне. Всё началось очень красиво, а кончилось неизвестно чем. Пустотой и одиночеством.

Другое окно выходило на лес, он был прекрасен, как всегда, и безнадёжно бел.

Я чувствовал себя пленником в этой крепости, мне надоело шумное веселье, обжорство, тупые разговоры. В другое время я бы попросту напился, но сейчас и этого не хотелось. Я распахнул окно и долго стоял на ветру в одной рубашке, надеясь, что хоть холод меня встряхнёт и взбодрит. Снег летел в лицо.

Потом пришли люди Нарцисса и деловито потащили меня в его покои. Я всю дорогу упирался, потому что не люблю, когда со мной так бесцеремонно обращаются, но силы были явно неравны. Если этот тип хотел, чтобы я его развлекал, то совершил большую ошибку, так меня разозлив. Меня практически втащили за шкирку и швырнули к его ногам.

– Музыкант доставлен! – радостно отрапортовал тупоголовый капитан Тирри, которого я под конец всё-таки пихнул локтем под ребро. – Упирался, правда!

Нарцисс сидел посередине широкой кровати, рядом с ним лежали две или три женщины, одну из них, кажется, звали Эльва.

После доклада капитана он моментально вспыхнул:

– Что?! Упирался?!

– Ещё как!

– Так ты что, скотина, притащил его силой?!

– Я… я же…

Капитан был сбит с толку, впрочем, как и я.

– Дубина! Дрянь! Кретин! Сгною к чертям! – гневался Нарцисс, и, по-моему, только нагота не давала ему вскочить и вцепиться в бедного Тирри хищными руками. – Как ты посмел к нему притронуться?! Он бог! Ты что, не понял?!

Капитан, разумеется, даже не подозревал, что я «бог», он молча и медленно пятился к дверям, на лице было смятение.

– Целуй ему сапог! – рявкнул Нарцисс. – Я кому сказал! И убирайся отсюда к свиньям!

И мой сапог тут же облобызали. Удовольствия мне это не доставило, а врага я нажил себе наверняка. Я вопросительно смотрел на голого истерика, не понимая, зачем ему это нужно.

– Извини, – сказал он совершенно спокойно, словно кто-то другой орал тут, срываясь на визг, полминуты назад, – бестолочи кругом, сил нет… Проходи, садись.

Я сел на край кровати. Своими грязными штанами на атлас и кружева. Женщина подвинулась и погладила мою руку, она была не местная – из тех, что этот тип привёз с собой.

– Погода сегодня мерзкая, – сказал он, – я даже в лес сегодня не выезжал.

– Мерзкая, – согласился я.

– А завтра будет такая слякоть! Ненавижу слякоть… скоро уеду отсюда, всё равно никакой охоты, одна маета…

– Да, вы правы, здесь уже нечего делать. Даже пить надоело.

– Однако по такой жиже ехать – тоже мало удовольствия. У меня слишком большой обоз. Так что придётся развлекаться тут, пока не подсохнет.

Эта фраза ничего хорошего мне не сулила. Он желал развлекаться! Я наконец позволил себе отвести от него взгляд и увидел свою кислую мину в зеркале. Зеркал было много, куда ни повернись, очевидно, он приказал развесить их для самолюбования. Нарцисс – что тут ещё можно сказать? И не скрывает этого.

У меня не было желания его развлекать. Я был зол на весь свет и полон безысходной тоски. Я не понимал, что я тут делаю. Зачем я придумываю сказки, которые никто не слушает, зачем пишу песни, под которые все только обжираются и пляшут? Зачем, зачем, зачем мне это надо? Чтобы просто быть услышанным? Кем?! Этими пресыщенными господами? Сейчас этот тип пообещает мне полцарства, потом истерически заржёт, а потом забудет о моём существовании ещё на месяц.

– Ты чем-то расстроен? – спросил он внимательно, прямо по-отечески. – Что-нибудь случилось?

– Просто устал, – сказал я.

– Граф тебя больше не обижает?

– Нет. Хвала Господу, он, кажется, вообще забыл о моём существовании. Его интересует только Лючия Оорл.

– Ты думаешь, это заслуга Господа?

Теперь он усмехался. Самодовольно и снисходительно. Эльва преданно обняла его и поцеловала. У меня слов для ответа не нашлось.

Через минуту он от своей дамы оторвался и снова впился в меня стеклянными чёрными глазками:

– Завтра вечером я хочу устроить бал. В зале Предков. Никакого обжорства! Клянусь! Только танцы. Я обожаю танцевать! Так вот, поскольку здесь нет моего оркестра, ты возьмёшь всех музыкантов, какие тут найдутся…

– Да что я понимаю в танцевальной музыке?!

– Нет-нет! Я буду танцевать под твою музыку!

Как поёт, как поёт флейта!Как взволнован её голос!И встаёт за окном лето,А в глазах у тебя холод…

Божественно!

Слух у него был хороший. Я ушёл, раздираемый противоречивыми чувствами, совершенно сбитый с толку. С одной стороны, мне было совсем не до увеселений, мне хотелось в лес, в заснеженный холодный лес, к моей непостоянной тигрице. А с другой стороны, я был польщён, что ему, кажется, всерьёз понравились мои песни. Как будто самовлюблённый дурак, истерик, мальчишка, а ведь что-то понимает! Чёрт с тобой! Я устрою тебе праздник! Ты у меня будешь хохотать до слёз и падать от усталости. Веселил же я своего графа, развеселю и тебя!

Зал Предков был огромный, с низким потолком. В нишах молчаливо висели портреты и грозно стояли рыцарские доспехи разных эпох. Если б они вдруг ожили, то без труда перебили бы всю нашу праздную компанию. Факелы горели ярко, мозаичный пол блестел, портреты равнодушно взирали на танцующих.

В окна летели комья снега, а наш маленький сводный оркестрик изнемогал от жары и духоты. Разучить мы успели вещей десять и теперь играли все по второму и третьему разу.

Нарцисс танцевал с одной из своих дам, он был одет во всё красное, только плащ был белый, а волосы чёрные. Дама была в лиловом, она плыла по залу, как чёлн по гладкой воде, и не отрывала влюблённого взгляда от своего кавалера. В жизни не видел более красивой пары!

В перерывах пили вино и охлаждённые напитки. Обжорства действительно не было. Он сдержал слово. Граф пил много и не закусывал, его уже пошатывало, и капризная Лючия Оорл предпочла его покинуть. Она проделала это столь стремительно, что мы столкнулись с ней между двух пустоголовых рыцарей у выхода. У одного выпало копьё, я поднял его, удивляясь, какое оно тяжёлое, и сунул ему в железную перчатку.

– Лютня идёт тебе больше, – сказала Лючия Оорл.

– Я предпочёл бы королевскую корону, – отшутился я.

– Пока ты только король шутов, – усмехнулась она, отвернулась и быстро пошла по длинному коридору.

Кажется, я до сих пор не простил ей этой насмешки. Это было давно. Она была надменна и недосягаема. Я смотрел ей вслед, пока меня не схватил за плечо граф.

– Я женюсь на ней, – сообщил он.

– А мне-то что? – спросил я, высвобождаясь, у меня всё закипело внутри от его прикосновения.

– Ну хватит, Энди! Ты что, всё ещё сердишься?

Я повернулся к нему, но вовсе не затем, чтоб увидеть его мутные, пьяные глаза.

– Посмотри на моё лицо.

– Ты и так слишком хорош. Один шрам тебя не испортит.

– Дело не в этом. Я не раб твой. Я свободный человек.

Граф усмехнулся криво и отвратительно, он смотрел на меня как на глупого щенка и сказал примерно то же, что и Марциал незадолго до смерти:

– Свободных людей нет. Мы все чьи-то рабы. Запомни, всегда есть тот, кто сильнее, и он чихал на нашу с тобой свободу! Чтобы быть свободным, глупый озерский мальчишка, надо быть очень и очень сильным. Как барон Оорл, например. У него государство в государстве. Его предки награбили столько, что он не нуждается в королевских подачках. Ни один герцог не может себе позволить держать такую армию… ему плевать на всех, он преспокойно убил Эриха Второго, а Эрих Третий его боготворит. Думаешь, он ничего не знает?.. А у тебя есть такие деньги? У тебя есть такое войско? Твои рассуждения о свободе мне просто смешно слушать! Чего бы она стоила, если бы за тебя кое-кто не заступился! Иди к чёрту, Энди, и считай, что тебе повезло!

– Тут дело не в везении, – сказал я зло.

– А в чём же? – тоже зло спросил он.

Тут меня прорвало!

– В том, что я талантлив, – объявил я, – Бог дал мне больше, чем вам всем, вместе взятым. И всё будет так, как я хочу!

Я сразу же пожалел о сказанном, потому что Андорм был не так пьян, как хотел казаться. Он протрезвел тут же и чуть не пригвоздил меня взглядом к стенке.

– Да, ты талантлив, – сказал он хмуро, – и тебе везёт. Но смотри, как бы твоя свобода не обернулась ещё большим рабством. Сдаётся мне, ты уже летишь в пропасть, Энди Йорк…

Он удалился шатаясь. У меня пылало лицо. То ли от возбуждения, то ли от жары. Этот праздник измотал и опустошил меня, слишком много я в него вложил стараний, слишком долго веселил этих господ с надменными лицами и пустотой в глазах.

Я вышел на балкон и задохнулся от прохлады и свежести. Боже! Как тихо и холодно! Какие яркие звёзды над лесом! Жаль, что они меня не слышат. И никогда не услышат. Моя песня до них не долетит. Мой голос растает в глухом лесу. Мои слова не достучатся до звериных душ. Мои слёзы не растрогают застывшие деревья. Мои рассказы не взволнуют неподвижные камни.

Тогда зачем мне жить? Зачем не спать ночами, не бросая пера, не гася свечи, подбирая рифмы, терзая струны? Зачем всё это, если меня никто никогда не услышит? Да, всё так красиво и мудро устроено в природе, но ты уже катишься в бездну, Энди Йорк! Господи, прости меня!

Свет из окон хорошо освещал свежий снег под балконом. И следы большой кошки на нём. Я смотрел на них долго, ещё вчера я бы бросился по ним прямо в лес в одной рубашке. Но то было вчера. Я отступил назад и закрыл за собой дверь.

Праздник продолжался!

Ночью по всему лесу разносился звериный вой, похожий на плач. Иногда он слышался совсем рядом, потом снова удалялся, тоскливый, душераздирающий. Под утро я не выдержал, оделся потеплее и отправился в тёмный ещё, мокрый от талого снега лес. Следы её исчезли, я шёл наугад, без остановок и почти не оглядываясь.

Скоро мне показалось, что за мной кто-то следит. Я обернулся, никого не увидел, снова обернулся – снова никого. Стало как-то жутко. Потом я услышал слабый хруст веток, чуть не вскрикнул и заметил в зарослях ёлок два горящих зелёных глаза. Она вышла не сразу, сначала насладилась моим испугом, потом выпрыгнула на тропу и презрительно рявкнула на меня. Это за то, наверное, что я ушёл вчера с балкона.

– Иди сюда, – сказал я устало.

Тигрица только фыркнула и исчезла в еловых зарослях, но когда я уже опустошённо сидел на корявом пне и тупо ковырял прутиком мокрую землю, она вернулась. Она была до того хороша, что нестерпимо хотелось её погладить, хотя бы дотронуться до неё. Зелёные глаза насмешливо щурились, уши стояли торчком, а передние лапы переступали по опавшим мокрым листьям, как по растерзанной добыче. Мы долго смотрели друг на друга, потом тигрица стала пятиться, и я понял, что она предлагает мне следовать за ней.

Я думал, что уже хорошо знаю этот лес, но через полчаса окончательно потерял всякую ориентацию. Тигрица уводила меня всё дальше от замка, в сторону гор. Она то вырывалась вперёд, то оглядывалась и ждала, пока я подоспею. Я устал от этой гонки и весь взмок, всё что мог снял или расстегнул, в глазах рябило, ноги заплетались, и самому мне было непонятно, за какой такой истиной я иду?

Тигрица нырнула в пещеру, как оказалось, узкую и бесконечную, как труба, я двигался за ней, слепо доверяясь ей, хотя и боюсь, как и все остальные, замкнутого пространства. Под ногами было сыро, сверху за воротник падали холодные капли, пахло плесенью, не было видно ни зги, и сердце стыло от бессознательного ужаса. А если я навсегда останусь в этом каменном склепе?

Свет ударил в глаза так неожиданно, что я чуть не ослеп. Узкая пещера впадала в большой зал, как речушка в море. Я долго жмурился.

Потолок был высокий и гладкий, с металлическим блеском. Свет исходил из треугольных отверстий в нём, словно там было спрятано по маленькому солнышку. Пол был из мягкого пористого материала всех цветов радуги. Мне немедленно захотелось сбросить замызганные сапоги, но я с ужасом заметил, что грязь сама всасывается в пол и исчезает без остатка!

Огромный зал был почти пуст. И он был заброшен. Это чувствовалось сразу, хотя бы по тому, как беспорядочно стояла и валялась мебель: диковинные стулья, кресла, столы, тумбочки и прочие предметы неизвестного назначения. Кресла были двух типов: маленькие и большие. Для людей и для тигров. Либо тигры дружили с людьми, либо сами принимали два обличия. Но это было давно, даже трудно себе представить, как давно!

Белая тигрица сидела на краю высохшего бассейна и следила за мной внимательными зелёными глазами. И я понял вдруг всё её пронзительное одиночество! И ужасный рёв её по ночам стал мне понятен. Рёв последней белой тигрицы.

Я обессиленно лёг рядом с ней на радужный пол, закрыл глаза от яркого света, даже не пытаясь понять, где я нахожусь, и почувствовал на лице своём её горячее дыхание, и протянул к ней руки.

* * *

Было поздно, гости устали, и я понял, что сказку пора заканчивать. К тому же Изольде она почему-то не нравилась. Именно Изольде, для которой я и старался. Я наскоро выдумал Замок Мертвецов, превратил тигрицу в прекрасную принцессу и провозгласил счастливый конец, как и положено в сказке. Все остались довольны и разошлись с миром.

Мы остались втроём в опустевшей гостиной: хозяева и сказочник. Изольда сидела по-прежнему в кресле у камина, Ольвин начал потихоньку убирать со стола. Он то уходил на кухню, то возвращался, а мы даже не пошевелились, чтобы ему помочь.

– Что-нибудь не так? – спросил я наконец.

Ольвин замер у меня за спиной.

– Я ненавижу белую тигрицу, – спокойно, даже слишком спокойно ответила Изольда.

– За что?! – изумился я.

Она сказала, глядя мне прямо в глаза:

– Белая тигрица растерзала нашу мать.

И пока я искал слова для ответа, она резко повернулась к брату и, опережая его, выкрикнула:

– Да! Да-да! Не смотри так! Мне надоело притворяться, что я ничего не знаю!

– Изольда, ты с ума сошла, – ласково, но с заметным напряжением заговорил Ольвин, – какая тигрица? Нашу мать загрыз медведь, а этой тигрицы вообще в природе не существует. Это выдумки. Вот и Мартин подтвердит. Правда, Мартин?

– Это только сказка, – подтвердил я, с досадой чувствуя, что снова вторгся в какую-то их семейную тайну и Ольвину давно пора меня вытолкать за дверь из своего дома. Развлёк хозяев!

Господи, как он на меня посмотрел, оглянувшись только на секунду! Я всё понял: кто я есть и что натворил.

– Не считай меня за дурочку, Ольвин. Думаешь, кроме тебя, свидетелей больше не было?

– Врут твои свидетели, – сказал он жёстко, – а ты веришь. Кому это ты веришь больше, чем родному брату?

– Родной сестре.

– Что? Нашей сестре?!

– Да. Она всё видела! И я не понимаю, Ольвин, какая разница? Почему ты так хочешь выгородить эту тварь?

Я получил в награду ещё один уничтожающий взгляд и предпочёл тихо удалиться. На душе было скверно. Самое ужасное, что она действительно могла растерзать кого угодно!

А в комнате меня встретила бледная от гнева Нолли. Я уж и забыл, какой она бывает в гневе.

– Я тебя ненавижу, – тихо сказала она, и я понял, что это уже в прямом, а не в переносном смысле, – я ненавижу твои глупые сказки, я ненавижу твою тигрицу! Ненавижу эту тварь!

– Нолли, что с тобой? – спросил я, еле сдерживая раздражение. – Объясни спокойно.

Но она и без моих вопросов уже не могла остановиться:

– Ему ещё надо объяснять! Ты что, забыл, что мы в Тарлероле? Что это совсем рядом с замком Оорла? Думаешь, здесь никто не слышал этой истории? Если тебе не терпится, чтобы нас поскорее нашли, пойди и всем объяви, что ты Энди Йорк, а я Лючия Оорл!

– Я сказочник. Обыкновенный сказочник. А ты моя жена. И мне никакого дела нет до того, что на самом деле тут произошло с каким-то Энди Йорком. Я придумал сказку, и это ещё не повод меня ненавидеть.

Она закусила губу и со стоном отвернулась. Её трясло от злости и отчаяния, причины которых мне понять было не дано.

– Уйди…

Я ушёл. Чтоб испить чашу страданий до конца, постучался к хозяину, решил теперь послушать, что скажет он. Он сидел над толстой книгой, испещрённой непонятными крючками, и писал что-то в блокнот.

– Бить будешь, хозяин?

Ольвин обернулся, и по его взгляду я с облегчением понял, что он уже не злится, а если и злится, то никогда этого не покажет.

– Одного только не пойму, – сказал он со вздохом, – почему ты попал именно в мой дом? Именно ты и именно ко мне?

– Клянусь тебе, что совершенно случайно!

– Значит, Господь Бог играет с нами злую шутку.

За окном догорал поздний июльский закат. Вчера вечером в это же время мы постучались в первый попавшийся дом. И почти сутки Энди Йорк чувствовал себя совершенно счастливым в этом доме, ему показалось, что он нашёл наконец то, что ему нужно. Наверное, ему показалось.

– Что у тебя за книга? Надеюсь, это не секрет?

– Медицинский трактат на древнехарейском.

– Ого! И ты понимаешь по-древнему?

– Понимаю, как видишь.

– И зачем тебе это надо?

– Чтобы вылечить Изольду, разве не ясно?

– Ольвин, и ради этого ты выучил древнехарейский?!

Не знаю, чего у меня в тот момент было больше: удивления, восхищения или недоумения. Не понимал я такого самопожертвования и такой любви всего-навсего к сестре. Ольин усмехнулся:

– Не учил я его.

– А как же? – окончательно запутался я.

– Это у меня врождённое, – сказал он буднично, – я сам об этом не подозревал, пока не узнал случайно. В одном богатом доме, где увлекались древними реликвиями, я увидел осколок амфоры с надписью. Там было написано: «ОЛ КО ВЕ ЬЕ». Молоко овечье, в общем.