Малый лев. Преддверие. I

– Но так же не бывает, Ольвин.

– Вот как? То, что мне с рожденья достался горб, почему-то никого не удивляет! – Он усмехнулся. – Может, Бог пожалел меня в последний момент и наградил такой способностью? В придачу! Если б отец об этом знал, может, лупил бы меня меньше?.. А впрочем, нет. Он же делал из меня Эриха Второго, а тот не знал древнехарейского!

Я подвинул книгу к себе, чтобы рассмотреть. Она была тяжёлая, с выцветшими и вытертыми пергаментными страницами и абсолютно непонятная. Любопытство моё заставило меня заглянуть и в блокнот, но в его торопливом почерке я разобрал только одно знакомое название: «Долина Двух лун».

Ольвин прислушался к шагам в коридоре, он уже не усмехался, на лице его была тревога.

– Ходит, – сказал он почему-то шёпотом, – как бы с ней опять это не случилось после твоей сказки. Ей нельзя волноваться.

Я захлопнул книгу:

– Мы завтра уедем.

– Что?

– Уедем. Завтра утром.

– Не выдумывай, Мартин. Я вовсе не хотел тебя обидеть. Я просто боюсь за неё больше, чем допускают приличия… Извини… слышишь? Пошла на кухню!

Постепенно и мне передалась его тревога. Я вспомнил вчерашнюю ночь и Изольду в ночной рубашке с безумными глазами, похожую на вставшую из гроба покойницу, которая вызывает и жалость, и суеверный страх одновременно. Что-то брякнуло внизу и со стуком упало на пол. Мы сорвались с места и кинулись на кухню.

Она сидела с тряпкой на полу и вытирала лужу.

– Боже, что с вами?!

– А с тобой?

– Чайник уронила. Ну и что? Чего вы так испугались, детки?

Нам ничего не оставалось, как нервно рассмеяться.

Нолли не спала, она молча смотрела, как я раздевался, и я всей кожей ощущал, что она меня до сих пор ненавидит. За что, хотел бы я знать!

– Мы завтра уедем, – сказал я, вытягиваясь под одеялом, – если кто-то и догадается, что ты Лючия Оорл, то мы всё равно будем уже далеко. Хозяев я предупредил.

Она тихо обняла меня, уткнулась носом в плечо и заговорила всхлипывая:

– Мартин, это я во всём виновата. Ну зачем ты меня слушаешь? Я дура, просто дура! Я боюсь за нас обоих… И потом… неужели ты не понимаешь, что я просто ревную тебя к твоей тигрице! Я не могу о ней слышать, не могу! Ты мой! Я люблю тебя! Да и что я без тебя? Мне назад пути нет.

Я уже растаял, мне много не надо. Две слезинки, мокрый носик, нежный голос, надутые губы…

– Всё, всё, всё, Птичка. Уедем и всё забудем.

Она замотала головой:

– Не хочу!

– Чего не хочешь?

– Уезжать отсюда. Мне никогда ещё не было так хорошо, как здесь!

– Мне тоже, – признался я.

Помост получался большой. Тори и Сильвио приколачивали последние доски, своим стуком они мешали мне петь, я орал для большей громкости, но лютню было почти не слышно. Песенки я пел самые незатейливые, под которые Ольвину, Касьо и Марианне было веселей кувыркаться. Люди подходили и отходили, удовлетворив своё любопытство, но любопытных было много, и мы всё время находились в плотном кольце.

В это время дома Изольда и Нолли шили костюмы и занавески. Гостиная была завалена тряпками, как лавка старьёвщика. Гости собирались почти каждый вечер, мы репетировали, давясь от хохота, и расходились за полночь. Я уже стал забывать свою прежнюю жизнь. Я быстро перерождался из придворного музыканта в уличного. Я был свободен, что бы там ни утверждал граф Андорм! Я сам бедняк и пою для бедных. Как всё просто! Правда, меня опять никто особо не слушает, но это уже можно пережить. Уж лучше так, чем в золотой клетке.

Иногда возле нас останавливались и знатные особы, и даже сама герцогиня Алоиза Тарльская. Нас это не смущало. Нам было весело и как-то на удивление легко. Я опасался только появления барона Оорла: он мог меня узнать и оставить от меня одно большое мокрое место, но его, к счастью, не интересовали подобные зрелища.

В полдень Изольда принесла корзинку с едой. Мы уселись на помосте и развернули салфетки. Главное было схватить лучший кусок побыстрее, пока не подоспел обжора Сильвио. Я успел.

– Наконец-то ты перестал стучать, – сказал я ему с облегчением, – шум толпы кажется тишиной после твоего стука!

– Ах, какой ты нежный мальчик! – отозвался он, запихивая в рот немыслимой величины кусок. – Я ж тебе не по голове стучу!

– Ты ему петь мешаешь, – вступилась за меня Марианна.

– Да у него просто голоса нет, – засмеялся Сильвио, а вслед за ним и все остальные.

– А у тебя – слуха, – проворчал я.

Сильвио меня недолюбливал, и я не разобрался ещё почему. Он как-то сразу насупился, когда Ольвин меня ему представил, оглядел с головы до ног и сделал для себя какой-то вывод. Раз и навсегда. Я тоже его оглядел. Он был высокий и худой, с острым подбородком, с длинным насмешливым ртом, с большими впалыми глазами, слишком красивыми для его ехидной рожи, и с пепельными волосами, завитыми мелким бесом. С образом обжоры это как-то не вязалось, но потом я убедился, что аппетит у него действительно неуёмный. Мне он не нравился тоже: рифмоплёт, бабник и пьяница.

Другое дело – Тори! Атлет, силач, молчаливый, белокурый красавец, недалёкий, но простой и добрый. Такие теперь редкость. Ольвин тоже его любил. Впрочем, Ольвин любил всех и никого. Он был «ничей». Его единственным слабым местом была его сестра, ради которой он и жил на этой грешной земле, скитался по разным городам, менял друзей и знакомых и сидел по ночам над проклятыми древнехарейскими трактатами.

Нолли боготворила его по-прежнему, но это перестало меня раздражать, потому что я понял, что ревновать к нему так же глупо, как к статуе Эриха Второго в Трире на Дворцовой площади. Да меня и самого к нему тянуло. Не знаю почему, не знаю как, но я искал его дружбы.

Я лениво растянулся на горячих необструганных досках. В голубом небе медленно проплывали обрывки облаков и сияли золотом шпили Ратуши и костёла святой Гертруды, чуть ниже краснели черепичные крыши с трубами и флюгерами, ещё ниже отражали солнечный свет окна. А на земле суетились люди с корзинками и мешками. Я жмурился, как сытый кот, и смотрел на них сверху вниз.

Я сам удивлялся, что мне так хорошо жить на этом свете. Неужели это то, что мне нужно? То, к чему я шёл всю жизнь? То, зачем создал меня Господь? Простые друзья, простые радости и простые трудности. И я тоже, оказывается, простой и обыкновенный, и ничего мне больше не надо: ни особой судьбы, ни особой любви, ни особых покровителей. И белой тигрицы не надо!

Да кто мне сказал, что я должен прожить какую-то необыкновенную жизнь? Просто Бог дал мне талант, и я тащу этот крест на себе чуть ли не с рождения! Я должен, я обязан… а кому?

Энди Йорк поёт на рыночной площади! Энди Йорк живёт в ремесленном квартале! Энди Йорк уже давно ничего не сочиняет! Энди Йорк подружился с уличными артистами! Кошмар… Энди Йорку нравится одна домохозяйка, которая, кроме котлет, ничем не интересуется, шьёт, вяжет, кормит кур… Энди, что с тобой случилось, после того как ты переступил порог этого дома? Неужели умер? А может, оно и к лучшему? Мятущийся, самовлюблённый, продажный, порочный, гениальный Энди Йорк умер! И чёрт с ним, не жалко! Меня зовут Мартин. Я не выдумываю больше сказок, я не пишу песен, у меня нет голоса… и я свободен!

Когда спала полуденная жара, мы снова выступали. Как назло, в первом ряду стояла девушка немыслимой красоты, так похожая на женщин моей родной Озерии, что у меня защемило сердце. Всё, что я только что для себя решил, моментально рухнуло. Предательский Энди Йорк сразу ожил во мне и потянул куда-то далеко-далеко, к синим озёрам, к мачтовым соснам, к Орлиным Камням, к белой тигрице. Тут же захотелось встать, всё бросить, всё начать сначала, с самого начала! Мешок за плечи – и в лес! Заблудиться, затеряться, взвыть от одиночества, исколоться, исцарапаться, исхудать, устать до тошноты… и тогда придёт Оно. Вдохновение. И тогда весь мир мой, и космос мой, и всё моё! И сам я – белый тигр!

Сильвио стучал молотком. Ольвин и Касьо перекидывали тоненькую Марианну из рук в руки, как игрушку, Изольда сидела на перевёрнутой корзине и хлопала громче всех. Я допел куплет и спросил у неё, кто эта маленькая синеглазая богиня в первом ряду.

– Даная Доминицци, – коротко ответила Изольда и уничтожающе усмехнулась.

Я был презираем. Я не знал, кто такая Даная Доминицци! Я восхищался ею просто так, слепо и глупо, и вынужден был признать, что Господь Бог тоже гений в своём роде и тоже может, если захочет, создать совершенство, хотя бы и в образе женщины.

Ольвин устало сел рядом со мной, вытер пот с лица и глотнул из фляги.

– Ну и народу сегодня!

Я наклонился к его уху:

– Ольвин!

– Что?

– Я не могу молчать! Посмотри, какая девушка в первом ряду! Когда я на неё смотрю, меня тянет на подвиги! Да ты не туда глядишь! Вон же она.

Ольвин уже глядел куда надо.

– Замечательная девушка, – согласился он, – если хочешь, я тебя с ней познакомлю.

Такого ответа я не ожидал. Я думал, этот книжный сухарь хотя бы вытянет лицо от изумления и признает наконец, что кроме его сестры на земле есть и другие женщины, достойные внимания, с синими, как озёра, глазами, с лебединой шеей, с тяжёлыми чёрными косами…

– Ты её знаешь?

– Да. Это дочь башмачника Доминицци. Наша местная красавица. Герцогиня Алоиза приблизила её к себе и осыпает милостями, как родную дочь.

Только тут я заметил, что за спиной у неё стоят два холёных телохранителя, а отделка на платье слишком тонка для простой горожанки. В ней было что-то от принцессы и от служанки одновременно. Губы сложены капризно, подбородок надменно приподнят, а глаза добрые и кроткие.

– Познакомь, – сказал я.

Когда представление закончилось, Даная Доминицци уже исчезла. Публика разошлась, солнце покраснело и зацепилось за шпиль костёла, оно медленно и лениво таяло, как масло на сковородке. Снова хотелось жить. Долго и счастливо. Ярко. Необыкновенно. Так, как никогда не получалось, что бы я ни делал.

А потом пришли домой, я умылся тёплой водой, наелся, напился, растянулся на кровати, и мне уже ничего не хотелось. Я был снова сытый домашний кот, всем довольный и ласковый, и сосновым лесом моя комната уже не пахла – она пахла сладкими пирожками и яблоками. И что это со мной случилось там, на площади?

– Энди, я сегодня видела отца, – шёпотом сказала Нолли.

Я сел:

– Когда?

– Когда ходила к портнихе. Он выезжал от герцога. Очень злой. Опять что-то не поделили!

– Он тебя не узнал?

– Я спряталась за угол.

Вид у неё был совершенно несчастный, хоть она и бодрилась. Никогда она ещё не казалась мне такой маленькой и беспомощной! И никогда я не давал себе труда подумать, что будет с ней дальше, с ней, а не со мной. Сегодня я уже изменил ей. В душе. Мне ничего не стоит изменить ей и на самом деле. Я не привык сдерживать свои желания, я слишком себя люблю, я порочен и развращён, хоть и пою о высоких чувствах. Это только слова, слова и музыка.

– Боже мой, – сказал я с отчаянием, – Лючия, ты же ни в чём не виновата…

Она покорно выносила мои торопливые поцелуи, золотые волосы её были распущены, я погрузил в них руки, я уткнулся в них лицом, я вдыхал их аромат и заметил вдруг, что у самых корней они не золотые, а чёрные.

– Ты красишь волосы? – удивился я.

– Ну и что?

Нолли почему-то смутилась и отсела от меня на другой край кровати.

– Ничего, – сказал я, – просто раньше я этого не замечал.

– Ты много чего не замечаешь, – усмехнулась она, – потому что интересуешься только собой.

– Неправда, – возразил я, – ты сама со мной никуда не ходишь.

– Может, мне ещё и выступать с тобой на площади?

Я не стал отвечать, мне показалось, что мы сейчас опять поссоримся, слишком уж часто в последнее время это случалось.

– Иди ко мне, – сказал я, – или ты меня уже не любишь?

– Я тебя ненавижу, – вздохнула она.

Утром мы узнали, что дружина Оорла устроила в городе погром. Было много убитых и раненых, горели дома и деревья, костёлы и лавки… и наш помост в том числе. На сожжённой рыночной площади больше нечего было делать.

Мы стояли на пепелище, Нолли прижималась ко мне так отчаянно, словно была виновата в поступках своего отца. Мне нечем было её утешить, мне самому было тошно оттого, что всё так скоро и неожиданно оборвалось по прихоти вздорного барона. Ещё вчера я казался себе таким счастливым и независимым. А вот завишу. Очень даже завишу!

Ольвин водил носком башмака по пеплу. Лицо его было серое.

– Дождётся Оорл… – процедил он сквозь зубы.

– Он вчера уезжал от герцога очень сердитый, – сказала Нолли, – не поделили что-то, наверно.

– Он был здесь?!

– Да. Я сама видела.

Ольвин на секунду отвернулся, видимо, чтобы скрыть от нас выражение лица, совладать с которым был не в силах. Оорла он знал. Знал и ненавидел. Я в этом не сомневался. Что-то связывало этого уличного акробата и всесильного барона, которому даже король не указ. Что? Смерть Эриха Второго? Изольда? Или, может быть, белая тигрица? Я ещё раз поразился, что судьба привела меня именно к нему.

– Идите домой, – сказал он, взяв себя в руки, – в такое время лучше не высовываться, а я пойду узнаю, что они там не поделили с герцогом.

– Я с тобой, – заявил Сильвио.

– Нет, – Ольвин покачал головой, – на этот раз я пойду с Мартином.

– Ну и катись к чёрту!

– Сильвио…

– Я сказал, к чёрту!

«Дурак, – подумал я, – всё равно он ничей. Он один на всех, как икона в церкви. Просто я надоел ему чуточку меньше, чем ты. Дурак ты, Сильвио!»

Все пошли в одну сторону, а мы в другую. Мы направились в центр города, ко дворцу герцога Тарльского, к белокаменной громаде, обнесённой высокой ажурной оградой, заржавевшей, но всё ещё красивой. Со стороны парка в ней была дыра из выломанных прутьев, так обычно случалось со всеми оградами.

Мы оказались в цветущем саду. Это был обыкновенный рай на земле, какие любят устраивать себе сильные мира сего. Светило солнце, благоухали розы, тихо шелестели деревья. Словно и не было пожарища, детского плача, женских воплей. Словно и не стояли мы на пепелище полчаса назад!

– Идём, – Ольвин тянул меня за рукав, мы осторожно пробирались между клумб с георгинами и кустов шиповника.

В одно из окон на первом этаже, полуоткрытое, с воздушной оранжевой занавеской, он тихо постучал. Девушка, которая выглянула и приветливо улыбнулась, очевидно, была горничной.

– Даная у госпожи Алоизы, – сказала она.

– Позови, будь добра.

– Если госпожа её от себя отпустит!

Ждать пришлось долго.

Наконец она появилась в окне, девушка из мечты, из легенды о прекрасной и вечной любви. И тревога на лице, и отчаяние в глазах шли ей ещё больше, чем улыбка.

– Ольвин, какой ужас! – сказала она прежде, чем поздоровалась.

Они смотрели друг на друга чуть дольше и выразительней, чем просто знакомые.

– Ты не один? – Даная удивлённо взглянула на меня, а потом грустно улыбнулась. – Я, кажется, узнала. Это ваш новый музыкант. Он играет на лютне и на дудочке.

– Его зовут Мартин, – добавил я.

Она опять улыбнулась, но уже веселее.

– Мартин, – сказала она, – мне кажется, что ты можешь петь гораздо лучше. Я всё ждала вчера…

– Я не пою, я подыгрываю.

– Поёт-поёт, – опроверг меня Ольвин, по-моему, ему непременно хотелось, чтобы Мартин ей понравился, – и ещё сказки сочиняет. Заходи как-нибудь, послушаешь.

– Я приду. Обязательно приду. Только сейчас мне не вырваться. Представляешь, что тут творится? Герцог в ярости, хозяйка в истерике. Не до сказок, Ольвин.

Она снова стала серьёзной и встревоженной. Ольвин взял её за руки:

– Что, дело плохо?

– Дело идёт к войне. Они никогда уже не договорятся.

– А ты слышала, что они не поделили на этот раз?

Даная сдвинула чёрные брови, усиленно что-то вспоминая. Не думал я вчера, что увижу её в роли чёрной пророчицы.

– Барон хотел вернуть себе прежние земли. Но они уже два века относятся к Тарлю. Естественно, что герцог отказал.

– Какие? Дана, какие ещё земли?

– Ну как же?.. Долину Двух лун, правда, я не знаю, где это.

– Он что, купить не мог?!

Даная вскрикнула, так сильно он стиснул её руки.

– Ольвин!

– Прости, – сказал он поспешно, – если б ты видела, что там на площади…

Она кивнула и скорбно поджала губы. Где-то я уже слышал это название. Долина Двух лун. Или видел… написанным в блокноте! Похоже, барон Оорл тоже читает древнехарейские трактаты!

Если б девушка в окне не была так прекрасна, мои мысли, возможно, выстроились бы в одну стройную цепочку и я бы уже тогда кое о чём догадался, но я только смотрел на неё и завидовал Господу Богу. Завидовал как автор, в том, что это он её выдумал, а не я. А я бы сделал её принцессой, я дал бы ей вечную молодость и дар ясновидения, она могла бы превращаться в большую чёрную птицу и летать над городом на закате солнца. И она обязательно полюбила бы одного уличного акробата, и он тоже любил бы её до безумия, а не делал вид, что это его совершенно не касается.

Но Господь Бог распорядился по-другому: Даная была всего лишь красивой игрушкой у своей госпожи, летать она не умела, чужих мыслей не читала и никого, наверное, не любила, она вообще не знала, что такое любовь. Ольвин был ей другом, а дружить с ним, чего уж там, хотели все.

Я смотрел на неё так вдохновенно, что она в конце концов улыбнулась.

– Мне кажется, я тебя уже где-то видела или слышала, – сказала она, – у тебя должен быть чудесный голос, я почему-то это знаю. Как у Энди Йорка.

Такое признание меня парализовало окончательно.

– А ты слышала Энди Йорка?

– Нет. Но моя хозяйка мне рассказывала. Она обещала взять меня с собой в Трир, чтобы я могла послушать… но, говорят, он сбежал.

– И прихватил с собой дочь нашего барона, – усмехнулся Ольвин, – надеюсь, это его последняя выходка.

Он опять держал Данаю за руку, а она смотрела на него так же преданно, как моя Нолли, как Тори и Сильвио, как Изольда… она ловила каждое его слово, а в мою сторону поворачивалась, только когда он молчал. Она тянулась к нему, хотя сегодня он был хмур и взволнован, и солнечное сияние, которое обычно исходило от него, поубавилось. В глазах у него был пепел сожжённого города.

Я смотрел на него и чувствовал, как между нами стремительно вырастает пропасть, так неожиданно, так внезапно, так подло… и я опять остаюсь один.

– А может, я и есть Энди Йорк? – спросил я обречённо, потому что отступать как будто было некуда. – Тебе это не приходило в голову?

– Ты не Энди Йорк, – сказал он, оборачиваясь, – и я в этом совершенно уверен.

– Почему же? – удивился я.

– Во-первых, – он усмехнулся, – потому что ты не умеешь петь, а во-вторых… ну, какая тебе разница? Был бы ты Энди Йорк, я бы тебя на порог не пустил. Но ты, к счастью, не имеешь ничего общего с этим иноземным выскочкой.

Пропасть выросла до гигантских размеров.

– Да что ты о нём знаешь? – спросил я мрачно.

Ольвин пожал плечом:

– То же, что и все.

Спорить было бесполезно, тем более что он был прав. В своё оправдание я мог сказать только, что таланту позволено больше, чем простому смертному, но этого тоже ещё никто не доказал. Да и сам я всё-таки сбежал от такой жизни, и ничего мне уже не надо: ни власти, ни богатства, ни славы, ни всех сопутствующих удовольствий. Это всё иллюзии. А вот шрам на лице – это реальность, его не сотрёшь. Он жжёт. Он напоминает, что ты всего-навсего слуга.

Я бессознательно дотронулся до своей левой щеки и понял, что ненависть моя никуда не делась. Она со мной. Навсегда.

– Ну а если я всё-таки Энди Йорк? – усмехнулся я. – Я ведь тоже из Озерии, я скрываюсь, со мной красивая девушка, и я, в конце концов, тоже пишу песни. Всё сходится.

– Не всё, – улыбнулся Ольвин, – успокойся.

– Ты… в этом уверен?

– У меня есть на то причины. Но это мои личные с ним счёты и никого больше не касаются.

– У тебя? С Энди Йорком?! – Земля стала тихо уходить из-под ног. – Что он тебе сделал, Ольвин?!

Если б речь шла не обо мне самом, а о ком-то другом, я бы, наверно, пошёл и убил бы этого типа, я убил бы на месте даже того, кто повысил бы на него голос!

– Он негодяй и развратник, – спокойно сказал Ольвин, – вот что только я могу тебе сообщить. Но ты не волнуйся, я с ним сам как-нибудь разберусь.

Я лихорадочно вспоминал, где судьба умудрилась столкнуть нас раньше, но такого быть просто не могло! Я бы его запомнил! Или он что-то путал, или я сошёл с ума.

На прощанье Даная улыбнулась нам и помахала рукой, я мысленно поцеловал её в губы, и это как-то примирило меня с окружающей действительностью. Ольвин шёл не оборачиваясь.

Изольда вязала. Из всех помещений она предпочитала кухню и даже вязать приходила именно туда, поближе к своим кастрюлям. Горел камин, тускло отсвечивали дверцы буфета и развешанные на стене сковородки. Я сел ближе к огню, прямо на пол.

– Что случилось, детка? Тебя кто-нибудь обидел?

– С чего ты взяла?

– Показалось. В жёлтой кастрюле вишнёвый компот.

– Компот! Котлеты, жареная рыба… носки, варежки!

– Что с тобой, Мартин?

– Не верю…

– Чему не веришь? Что случилось?

– Это всё не твоё.

Я думал, она не поймёт, но она помрачнела и отложила вязание в корзину с клубками.

– А что моё?

– Да весь мир твой! Ходить босиком, купаться в море, лазить по ущельям, любить, мечтать… Ну какая ты домохозяйка? Посмотри на свои глаза: ты же дикая. Дикая кошка.

– Да, я знаю, – неожиданно согласилась она, – я сама это чувствую. Всё время тянет куда-то, хоть кричи. И сны снятся то про лес, то про горы. Это, наверное, от матери. Она была, как ты говоришь, дикая. Ты знаешь, если верить в то, что у каждого своё предназначение, то я, видимо, родилась для другой жизни. Потому и мучаюсь… Да нет, всё это чушь! Я такая же, как все, просто старая дева. Мне бы кучу ребятишек, я бы утирала им носы и ни о чём уже не думала… У тебя рукав порвался, снимай, я зашью.

– Ну вот, теперь рукав!

– Нолли не сердится, что ты подолгу сидишь со мной?

– Мы друг другу доверяем.

– Это замечательно. Такая любовь, как у вас, редко встречается, я вам даже завидую.

– А ты никогда никого не любила?

– Я, как и все девушки королевства, была влюблена в Эриха Второго. Но это было так давно!

– Я его видел только на портрете.

– Он был прекрасен. Говорят, Эрих Третий тоже очень красив, но не похож на него ни капли. Впрочем, всё это было несерьёзно. Один раз я влюбилась в священника. Он всё время прятал от меня глаза, наверное, я ему тоже нравилась. А потом мы уехали в другой город. А ещё мне нравился один аптекарь, но он был женат, у него было четверо детей…

Мы говорили долго, пока не пришёл Ольвин. Когда он заглянул, Изольда смутилась, наверно, потому, что я сидел у неё в ногах, да ещё и без рубашки. Раньше с ней такого не было.

Он только улыбнулся:

– Я помешал?

– Нет, – сказал я, но он уже понял, что здесь немного лишний.

– Ладно… ты зайди ко мне потом, хорошо?

– Конечно.

Изольда откусила нитку и протянула мне рубашку.

– На. Иди к нему, мне кажется, что-то случилось.

Я поднялся к нему в комнату.

– Представляешь, – сказал Ольвин, недоуменно пожимая плечами, – у меня пропала книга. Ума не приложу, куда она делась!

– Ох уж эта мне твоя тактичность, – вздохнул я, – скажи уж прямо, что у тебя её украли.

– Этого не может быть.

– Ты и вправду святой.

– Дело не в этом. Просто, кроме меня, её прочесть никто не сможет.

– Зачем читать? Всё равно она стоит немалых денег.

– Ты думаешь?

Ольвин нервно ходил из угла в угол, ссутулился и от этого казался ещё более горбатым.

– У меня в голове не укладывается!

– Когда это случилось?

– Ещё утром она была тут, значит, когда мы были с тобой у Данаи.

– Кто тут был без нас?

– Все. Касьо, Тори, Марианна…

– Может, это Сильвио решил над тобой пошутить?

– Хороши шуточки! Ты знаешь, как долго я искал эту книгу?

– Успокойся. Сначала надо перерыть весь дом, а потом делать выводы.

Он сел на диван, расстроенный вконец.

– Мои друзья не могли этого сделать.

– Эх, Ольвин, Ольвин…

Дом мы перевернули вверх дном. Все четверо. Но ничего не нашли. Хозяин, казалось, был смущён, что заставил нас заниматься этим безнадёжным делом, а мы были смущены, что ничем не можем помочь.

Нолли смотрела на него так виновато, словно это она украла книгу.

– Ольвин, хочешь, мы тебе за неё заплатим? У нас много денег, правда…

Когда я предлагал ему деньги, она меня чуть не убила.

– Таких денег у тебя нет, – усмехнулся он.

– У меня?!.. – Она чуть не задохнулась от возмущения: она была одной из самых богатых женщин Лесовии; потом закусила губу и убежала в нашу комнату.