Малый лев. Преддверие. I

– Добрая девочка, – сказала Изольда, – но тут никакими деньгами не поможешь. Ольвин! Да не расстраивайся ты так! Всё равно меня ничем не вылечишь. Это Бог забрал твою книгу, чтоб ты не убивал на неё свою молодость! Хватит, слышишь? Хватит! Мне ничего не нужно, Ольвин, мне всё равно, что со мной будет, я только связываю тебя по рукам и ногам! Хватит! Хватит!

Он вскочил, прижал её к себе, как ребёнка, и она оказалась совсем маленькой и хрупкой в его крепких руках.

– Я люблю тебя! Я всем тебе обязан, и я никогда тебя не оставлю!

Она затихла, потом вдруг оттолкнула его и пошла на меня, но меня она уже не видела. Взгляд у неё был отсутствующий. От неожиданности я попятился:

– Ольвин!

Он уже понял.

– Ей нельзя волноваться, – хмуро сказал он.

На этот раз Изольда очнулась только через двое суток. И хотя невменяемость её была довольно тихая, мы порядком измучились за это время. Она как тень бродила по всему дому, как будто искала что-то, чего не могла вспомнить.

Всё смешалось в голове: горящий город, пропавшая книга, болезнь Изольды, прекрасная Даная Доминицци, необъяснимая ненависть Ольвина к Энди Йорку и его полная уверенность, что это не я.

– Хочу в лес, – сказал Ольвин в минуту затишья, когда сестра свернулась калачиком на половике в гостиной, – и её надо непременно отвести в лес. Я плохой брат. Я слишком мало о ней забочусь.

– Извини, но куда уж больше?

– Пойми же, она всё для меня. Я урод. Меня ненавидели и отец, и мать. Если б не Изольда, я умер бы ещё в раннем детстве, – тут он засмеялся, – правда, может, это было бы и к лучшему!

Рано утром мы поехали в лес. Там было хорошо, в лесу не может быть плохо даже в дождь и слякоть, а уж летом, в конце июля, на рассвете!

Мы были втроём. Нолли не любила лес, и вообще она сказала, что пойдёт к портнихе. Изольда сильно похудела за эти два дня, она утопала в большом свитере, подпоясанном ремнём, и казалась совсем маленькой и хрупкой, или во мне уже говорила жалость к ней. Я боялся, что она, не дай бог, споткнётся или зацепится за какую-нибудь ветку и с ней опять случится это. Я невольно следил за каждым её шагом, я стал как Ольвин.

Грибы мы клали в корзинки, а малину прямо в рот. Её было слишком много. Было тихое солнечное утро, волшебный, оторванный от жизни, прекрасный мир, торжество души, тела и желудка! Можно было сколько угодно объедаться ягодами, валяться в траве, жмуриться от солнечных лучей, пробивающихся сквозь еловые лапы, и ничего не помнить, ничего!

В полдень набежали тучки, ветер встревоженно зашумел в кронах деревьев, дождь долго собирался, но, видно, раздумал. Я был бы рад и дождю! Мне давно уже не было так хорошо, казалось, что весь мир, кроме этого клочка леса, исчез. Его нет, а есть только я и мои новые друзья. И так будет вечно.

Пока я рубил колышки для костра, Ольвин куда-то исчез. Наверно, пошёл за дровами. Изольда расстелила салфетку, выложила на неё наши съестные припасы и села на перевёрнутую корзину.

– Ноги устали, – улыбнулась она, – мало хожу!

В широкой горловине свитера шея её казалась совсем тоненькой и беззащитной. Такими же беспомощными и тонкими выглядели кисти рук в растянутых отворотах рукавов. Она подтягивала рукава к локтям, но они снова соскальзывали.

– Мартин, детка, нож у тебя есть?

Я отнёс ей нож. Я опять сидел у неё в ногах и смотрел на неё снизу вверх.

– Ну какой я тебе детка?

– Не знаю, – проговорила она тихо и как будто даже огорчённо, – почему ты так смотришь?

– Не могу понять, какая ты, – сказал я.

– Какая?

– Лицо у тебя неуловимое. Вот так – красивое… так – не очень… а так – очень красивое…

Я как-то перестал замечать, что творится вокруг. Лесная поляна исчезла, мир сузился до нас двоих. Мы смотрели друг на друга, Изольда тоже меня рассматривала, словно видела в первый раз, удивлённо и настороженно. Она наклонилась и кончиками пальцев дотронулась до моего шрама.

– Что это, Мартин?

– Плётка, – сказал я.

– Кто тебя ударил?

– Так… один гнусный тип.

– Больно?

– Дело не в этом…

Она наклонилась и коснулась губами моей перекошенной щеки. Сердце заныло и заметалось, словно не знало, куда ему спрятаться.

– Это всё пройдёт, – говорила она тихо, целуя моё лицо, я закрыл глаза и боялся пошевелиться, – мальчик мой, всё заживёт и забудется, и всё будет очень хорошо…

Губы наши неминуемо встретились, и это было так пронзительно и сильно и так не похоже на обычную нежность, что мы испугались. Она первая опомнилась и закрыла лицо руками.

– Мартин, что мы делаем?! О господи!

– Изольда…

– Ну ладно я! Одинокая старая дева! Мне Бог простит… но ты-то?

– Изольда…

– О, боже… хорошо, что брат не видел!

Ольвин появился как раз вовремя. С охапкой хвороста.

– Где тебя носит? – проворчал я.

– Тут овраг в низине, там ключи. Я набрал во флягу. Хочешь?

– Давай.

Я пил родниковую воду и не мог напиться, она ломила зубы, но остудить тот горячий ком, что подступил к горлу, не могла.

С Изольдой мы больше ни о чём не говорили, только переглядывались. В зелёных глазах у неё была тоска и до боли знакомое пронзительное одиночество. Как у моей белой тигрицы.

Вернулись уже на закате, усталые и молчаливые. Ужинать не стали, а сразу разбрелись по комнатам. Нолли была в новом платье. Я что-то сказал о модном фасоне и завалился спать.

Мне снилась белая тигрица. Она ждала меня, она яростно рычала на весь лес, прыгала с камня на камень, разбрасывала лапами опавшую листву. Она была прекрасна.

Я проснулся, в комнате по-прежнему пахло смолой и хвоей. Сон прошёл, но зов остался. Нолли сидела рядом, обняв колени.

– Ты никогда никого не любил, кроме своей тигрицы, – сказала она каким-то безразличным тоном, и я понял, что разговаривал во сне, а может, даже кричал.

– Иди сюда.

– Пусти!.. Ты вчера уснул, и я не успела тебя обрадовать, что король в Тарлероле.

– Что?!

– И мой муж, разумеется, тоже. И мой отец. Они все о чём-то договариваются.

Она встала и медленно начала одеваться.

– Ты куда, Нолли?

– К белошвейке. У меня износилось всё бельё.

– Тебя проводить?

– Не надо.

Я даже обрадовался, что она ушла. Я понял, что мне нужно вернуться в лес. Меня звали. Во мне надрывался голос белой тигрицы.

Изольда, как всегда, была на кухне. В белом переднике, волосы заколоты, с половником в руках.

– Мартин, ты знаешь, что Эрих Третий в городе?

– Ну и чёрт с ним.

Мы сходились всё ближе и ближе, пока она не уронила свой половник. Я прижимал её к себе крепко, и никуда уже не хотел, и ничего не хотел, только обнимать эту тростинку и целовать её дрожащие губы.

– Ну что ты делаешь! – сказала она, вырываясь и снова направляясь к столу.

Я шёл за ней следом:

– Никого же нет.

– Ну как ты не понимаешь! – Она вспыхнула. – Я так не могу. Нолли же мне как сестра. Да что я…

– Но я не люблю Нолли. Я люблю тебя.

– Ты с ума сошёл? Она твоя жена.

– Кто тебе сказал?

– Что?! – Изольда возмущённо распахнула и без того огромные глаза. – Что я слышу, Мартин? Ты увёз девушку от родителей и не женился на ней? Кто ты после этого? Как же ты мог?

– У неё есть муж, – сказал я, теряя терпение, я был готов ей всё рассказать, лишь бы она не смотрела на меня с таким презрением.

Изольда как-то сразу сникла и отвернулась.

– Всё равно это ничего не меняет. Она же тебя любит.

– А ты?

– А я просто стареющая одинокая женщина, вот и всё. А ты дразнишь меня…

– Ну что ты говоришь! – Я повернул её к себе, чтоб заглянуть ей в лицо, но она всё время отворачивалась. – Скажи, скажи прямо, разве ты не поняла тогда, что мы созданы друг для друга?

– Поняла, – вздохнула она, – я это ещё раньше поняла. Только не нужно ничего этого. Ничего у нас не получится.

Послышался скрип двери и лёгкие шаги Нолли.

– Хочешь, я скажу ей? – спросил я.

– Как ты можешь!

Когда Нолли заглянула на кухню, мы уже стояли в разных углах. Она была хорошенькая, голубоглазая, с золотыми локонами и белой бархатной кожей. Но самое ужасное, что она ни в чём не была виновата, а виноват был только подлый Энди Йорк, который сбежал с ней просто назло своему обидчику, который ударил его плёткой по лицу.

– Изольда, дай мне коня, – сказал я, глядя в пол, – мне нужно в лес.

– Коней нет, – ответила она, тоже не поворачиваясь, – Ольвин забрал обоих.

* * *

Я пошёл пешком, впрочем, это было и лучше, потому что мне предстояло лазить по пещерам, а такого роскошного коня было страшно оставлять надолго одного.

К полудню я подошёл к Сонному озеру, в те места, где встречался с моей тигрицей. Только тогда была осень, опавшая листва, серое небо, талый снег… и была она.

– Ты мне всё перепутала, – говорил я ей, погружая пальцы в белую шкуру, – я уже не знаю, чего я хочу! Я люблю тебя, но я же не могу жить с тобой в лесу! Я поэт, я музыкант, мне нужна публика, люди… много людей! Понимаешь?

И я видел в её зелёных глазах пронзительное одиночество, которое выворачивало душу наизнанку.

Больше я её не встречал. Никогда. Она отпустила меня, а я сам не знал, хочу ли я этого! Я опять метался по лесу, искал её целыми днями, кричал, ломал ветки, бил кулаками землю. Я почему-то был уверен, что никогда уже никого не полюблю, кроме неё. Да разве могла хоть одна женщина с ней сравниться? В каждой женщине есть что-то от кошки, но в кошке собрана вся женственность, какая может быть.

Помню, на третий день бесплодных поисков я был похож на живой труп. Темнело. Я уныло брёл из леса к замку. Проходя мимо тех четырёх окон, которые никогда не горели и за которыми прятался барон Оорл, я заметил, что туда кто-то карабкается по стене. Очевидно, не один я страдал любопытством в этом замке.

По узкой спине и чёрным локонам я даже в темноте узнал Нарцисса. И не удивился ни капли. От этого типа можно было ожидать чего угодно.

Он свалился, не дотянувшись до подоконника, и так и остался сидеть в липкой жиже, потирая ушибленное колено и тихо постанывая. Я подошёл поближе:

– Вам помочь?

Нарцисс обернулся:

– Это ты, Энди?

– Скорее, это мой труп.

Он пожаловался:

– Проклятая стена! Представляешь, третий раз падаю!

– Зачем вам это надо?

– Он негодяй! У него от меня какие-то тайны! Три часа оттуда не выходит!

Нарцисс встал и, к моему удивлению, опять направился к стене.

– Подсади-ка меня.

– Может, хватит?

– Подсади, я сказал!

Он карабкался и падал с непостижимым упорством. У него уже дрожали руки и ноги, окоченели пальцы и промокло всё, что может промокнуть, но он снова вставал, потирая то колено, то локоть, и шёл к стене. Я понял, что этот упёртый мальчишка успокоится только тогда, когда свернёт себе шею. По-моему, он уже просто отупел от своего упрямства. В очередной раз я не выдержал и отодрал его от стены.

– Хватит!

– Не твоё дело!

– Да перестань же, это безнадёжно!

– Он негодяй!.. Пусти меня!

– Ну куда ты лезешь, чёрт возьми! Посмотри на себя! Посмотри на свои руки!

Боюсь, мне не удалось бы его уговорить, и он всё-таки свернул бы свою лебединую шею, если бы прямо над нами не распахнулось окно. Чёрное окно.

Мы молча попятились в лопухи и присели на корточки. Из окна вылез человек. Он был в капюшоне и двигался очень ловко, словно всю жизнь только по этой стене и лазил. Человек спрыгнул на землю, жижа чавкнула под его сапогами; не глядя под ноги, он быстро скрылся за углом. Потом мы слышали только конский топот.

– Ах вот как, – прошептал Нарцисс, – а я, значит, ничего не должен знать? Энди, помоги мне.

Он еле встал и еле шёл, ноги у него не сгибались, длинный шарф размотался и волочился по земле. Я проводил его к нему в покои. Нарцисс сбросил грязную куртку на пол, самолично снял сапоги и, шлёпая мокрыми носками по паркету, принёс из буфета бутылку вина и два бокала.

– Давай согреемся?

Я согласно кивнул. Вино было крепкое и сладкое, как конфета, оно сразу разлилось по уставшему, измученному телу и закружило больную голову.

Мы сидели на полу и сушили у камина ноги. За окном было уже совсем темно, там был чёрный мокрый лес, серое небо над ним и ни одной звезды на нём, и я вдруг услышал мелодию этого леса и этого старого мрачного замка, которая давно уже зрела во мне, но никак не могла вырваться наружу. К ней не было слов, да и не могло быть, просто грустная мелодия, в которой было всё. Это было озарение. Божественное. Непредсказуемое. И оно означало, что я уже со всем смирился, осталось только положить эту историю на нотные знаки и забыть.

Душа моя не умела долго страдать, любая мука превращалась в конце концов в стихи или музыку, обретала вполне материальное воплощение, которое можно подержать в руках, смять, порвать, передать другому или выбросить на помойку.

Я подошёл к окну, чтоб ещё раз взглянуть на чёрный лес. Теперь всё это было уже в прошлом. Я смирился, я от неё отрёкся, я больше не буду искать её и ждать; зачем она мне со своим диким лесом, со своим вселенским одиночеством, со своей тигриной любовью? Только сердце ещё щемит, а руки хотят обнять её, но это пройдёт.

– Как поживает твоя тигрица?

Я вздрогнул, мне показалось, что этот тип читает мои мысли. Он спрашивал так, словно всё про меня знает.

– Хорошо поживает, – ответил я неохотно.

– Слушай… ну и как это с тигрицей, а?

Я усмехнулся, вспомнив его гарем. Праведником он точно не был.

– Тебе бы понравилось.

– То-то ты ни на одну женщину не смотришь! Я уж думал, ты святоша не от мира сего. А ты – вон что! Нам до тебя далеко, Энди! Знаешь, как это называется?

– Мне плевать, как это называется.

– Это ты правильно сказал. Тебе всё можно. И знаешь почему?

– Почему?

– Потому что ты гений. Это я тебе говорю. А других не слушай, эти болваны тебя не понимают.

Чумазый, всклокоченный, в мокрых полуспущенных носках и с синяком на лбу, он выглядел особенно смешно, когда по привычке сбивался на высокомерный тон. Я его не боялся – мне было его почему-то жалко. Наверное, потому, что в нём было ещё слишком много детства, оно задержалось в нём дольше времени, и в его подростковом теле, и в его исковерканной душе.

– А ты меня понимаешь, Нарцисс?

– Я не глупей твоей тигрицы. Что ты ей пел? Спой мне тоже.

– У меня нет настроения.

– А если я очень попрошу?

– Хорошо. Но это будет не то, что ты думаешь.

– Пой что хочешь. Только мне одному!

Нарцисс обнял острые коленки и смотрел на меня с благоговейным вниманием. Я понял, что он будет слушать. Будет слушать всё, что бы я ни спел, что бы ни сказал, и не перебьёт.

Не по силам мне вздорная птица любви,Слишком когти остры, слишком крылья сильны,И жесток её нрав, и укусы больны!Не по силам мне вздорная птица любви!Не пропеть мне прекрасную песню любви,Только горло сорву, только сдавит в груди,Только с болью в душе прохриплю: «Уходи!»Не пропеть мне прекрасную песню любви!Не вскормить мне могучего тигра любви,Он сожрал уже всё, даже сердце моё,Моей крови не хватит ему на питьё!Не вскормить мне могучего тигра любви!Не хочу я жестокого счастья любви!Это сильным дано и бездонным дано,Я устал, я иссяк, я уж мелок давно…Не хочу я жестокого счастья любви!

– А ты злой, Энди!

– Ну почему же? Просто было такое настроение. Ещё?

– Конечно.

Уж город спал, а ты ушла из домаИскать свою волшебную страну.Та ночь была глубокой и бездонной,Ты уходила в эту глубину.В ту ночь был сильный дождь и сильный ветер,Такой, что и окна не отвори,И в этом шуме город не заметил,Как простучали туфельки твои…Вчера зашёл к нам сказочник бродячий,Ты очень долго слушала его,Ты доливала чай ему горячий,Волнуясь непонятно отчего.Он говорил, что счастье есть на свете,Что, в общем, счастлив может быть любой,Что есть любовь, внезапная как ветер,Прекрасная и вечная любовь!Что мир не ограничен нашим домом,Да и кирпичной городской стеной,Что радостно встречаться с незнакомым,Что интересно мир открыть иной,Что скучно жить, об этом не мечтая,И не увидеть в жизни ничего!И на меня косился, допиваяСвой чай он из стакана моего.Не верь ему! Не верь, как я не верю!Героев нет, и нет волшебных стран!И нет любви! Понятно даже зверю,И остальное тоже всё обман!..И долго ты сидела молчаливо,Растерянно посуду собрала,Ты поняла, что хочешь быть счастливой,А может, ничего не поняла.И город спал, а ты ушла из домаИскать свою волшебную страну,И ночь была глубокой и бездонной,Ты уходила в эту глубину.И город спал, огнями не мерцая,И я, не веря в сказки, крепко спал.Не потому, что ничего не знаю,А просто потому, что я устал.Куда идёшь?! Ведь я тебя не встречу!И не смогу помочь, случись беда,И не взвалю твой груз себе на плечи,И не увижу больше никогда…Уж город спал, а ты ушла из домаИскать свою волшебную страну…А знаешь, это было мне знакомо!Но я сумел найти тебя одну.

Через час или через два я остановился, но не потому что иссяк, а потому что мне надоело. Нарцисс за это время не проронил ни слова, кто бы он ни был, но у меня не было лучшего слушателя, чем этот истеричный мальчишка. Мне было интересно, что он во всём этом понял.

– Боги не должны страдать, – сказал он, когда перестала дрожать последняя струна и тишина внезапно заполнила огромную пустую комнату, голос у него был негромкий и вкрадчивый, – но, по-моему, тебе плохо, Энди.

– Сказать по правде, тошно, – усмехнулся я, – но кого это интересует?

– Меня.

– Тогда дай мне вина, в горле пересохло.

– Как прикажешь.

Нарцисс с трудом поднялся с пола, подошёл к столу и застыл в задумчивости. Я смотрел ему в спину.

– Пожалуй… на этот случай у меня найдётся кое-что получше, – проговорил он, оборачиваясь, – пошли со мной, Энди Йорк.

Бутылку он взял с собой. Мы прошли в другую комнату, поменьше, с пятнистыми шкурами на полу. Там он достал из бюро шкатулку, в которой лежала всего одна хрустальная горошина, маленький прозрачный шарик на чёрном бархате.

– Последняя. Но для тебя не жалко.

– Что это? – спросил я, чувствуя, как холодеет спина, я прекрасно знал, что это такое, только никогда не пробовал.

– Это не для простых смертных. Но ты же бог!

Вино он налил в хрустальный фужер, потом бросил туда горошину. Она растворилась мгновенно, превратив содержимое фужера в красную пену, даже не в красную, а в сверхкрасную, я в жизни не видел более яркого красного цвета!

– Пей, не бойся. Знаешь, сколько стоит один такой шарик? – Он усмехнулся и протянул мне фужер. – Не бойся, Энди, тебе понравится.

Я старался пить медленно, хотя рука дрожала, и вкуса я от волнения всё равно не разобрал. И ничего не произошло.

– Ну? И что?

– Сядь в кресло. Свитер лучше сними, будет жарко…

Я пребывал в трезвом рассудке, я всё понимал и видел, как никогда, я вполне отдавал себе отчёт, где я и что со мной происходит. Это было наслаждение тела в чистом виде, одного только тела, несчастного, уставшего, несовершенного, беспомощного, жадного. Я бился в волнах наслаждения, и каждая моя клеточка вопила о восторге!

Нарцисс стоял у стола с моим фужером. Он взболтал то, что осталось на дне, и вылил себе в рот.

Я устал, я был вымотан бесконечным удовольствием, у меня не осталось на это сил, и оно уже стало превращаться в муку. Тогда меня охватил страх, я вцепился в подлокотники, словно под ногами была пропасть, и застонал. Нет, я зарычал, я завопил! Меня трясло на грани наслаждения и муки!

Потом всё это откатило как волна, я сидел смертельно усталый, истощённый, не в силах пошевелить даже пальцем и разомкнуть век. Но слышал я прекрасно. Нарцисс стоял где-то рядом:

– Тебе понравилось?

Ответить я просто не мог, да он и не ждал ответа.

– Ты спи, ни о чём не беспокойся. Я пойду скажу твоему графу, чтобы не искал тебя.

Граф пришёл ко мне сам. Утром, когда я отрешённо приплёлся в свою комнату и тупо уставился в зеркало. Я не узнавал своего лица. Что-то изменилось в нём со вчерашнего вечера, хотя шрам был на месте, и так же пробивалась щетина, и волосы оставались чёрными, а глаза серыми. Обыкновенные, скучные, серые глаза. И совершенно пустые, как будто смотрят со сторожевой вышки на степь, гладкую как стол.

– Дурак, – сказал граф, – дурак, что ты делаешь?

– Я знаю, что я делаю, – сказал я.

– Ты погибнешь.

– Посмотрим…

Это было давно. Я почти забыл об этом. Но никуда это не делось. Это было моей жизнью, моей ошибкой, моим выбором. И стоило мне только приблизиться к этим местам, как всё возвращалось!

Я вышел к Сонному озеру. Было жарко, но от воды веяло свежим ветерком, вода на солнце казалась совсем прозрачной. Я шёл по правому берегу, заваленному валунами, я с удовольствием прыгал с камня на камень, и от моей тени шарахались в разные стороны стаи перепуганных мальков. Мне казалось, что это моё озеро! Что оно понимает меня и радо моему приходу, что у нас с ним есть своя тайна и своя история. Мне казалось, что я тут один, мальчишка Энди из Озерии, из глухой лесной деревни.

Потом я услышал голоса. Кто-то пришёл сюда до меня, кто-то купался в заливе, кто-то развёл костёр на краю леса, кто-то привязал коней к маленькой ветвистой сосне. Я остановился.

Из воды вышла девушка с телом морской богини. Если бы я мог вылепить совершенство, я вылепил бы её! Если бы меня не притягивало в женщинах нечто совсем другое, необъяснимое, я влюбился бы в неё без памяти, сразу и навеки! Это была она, самая красивая девушка Лесовии, я сразу узнал её по распущенным чёрным косам, по гибким рукам, по лебединой шее, прекрасную Данаю Доминицци.

Она осторожно ступала по траве, как будто никогда в жизни не ходила босиком. Она вела себя так странно, словно для неё всё тут впервые: и вода, и солнце, и дым костра, она была как в раю, спокойная и счастливая, вместе с одеждой скинувшая все заботы и условности.

Возле костра, засучив рукава, сидел Ольвин. Он встал ей навстречу, завернул её в полотенце, и я было уже собрался ретироваться, но он и не подумал её поцеловать. Нет, тут была не любовь, как мне вначале показалось, а что-то доселе невиданное. Похоже, он и впрямь был святой, и Даная Доминицци в этом нисколько не сомневалась.

Однажды я набрался наглости и спросил его, были ли у него вообще женщины. Он улыбнулся как всегда и ответил с той же лёгкостью, с какой говорил о своём уродстве: «Случалось. Из тех, кому уж совсем всё равно…» Я прекрасно видел, что женщины к нему тянутся. Я и сам его горба уже не замечал. «Ольвин, ты плохо думаешь о женщинах». «Я о них вообще не думаю», – ответил он тогда.

Даная Доминицци оказалась той женщиной, о которой не думать невозможно. Ольвин что-то рассказывал ей и вертел над огнём на прутике кусочек колбасы. Даная радостно смеялась.

Я не стал им мешать и свернул в сторону леса. Я уступил им своё озеро.

* * *

Я дошёл наконец до пещеры. Входить в неё было так же страшно, как во временной колодец. Мне казалось, что сейчас я шагну в эту темноту, в этот узкий холодный коридор и окажусь в прошлом. И всё вернётся. Будет огромный покинутый зал с высохшим бассейном, где мы катались по радужному полу, кусаясь, облизываясь, дурачась, как котята, и упиваясь друг другом. Будет ущелье с водопадом, ледяная осенняя ночь, золотая Капелла в зените, рыжий Альдебаран справа, Кастор и Поллукс слева… она придёт, она прижмётся ко мне, ткнётся по-кошачьи головой мне в живот, и я задохнусь от раскаяния и безысходности. Я пришёл. Я твой. Я всё потерял. И круг замкнулся.

Я сидел на камнях возле входа в пещеру, так и не решаясь туда войти. Уже стемнело, и мне было ясно, что домой я вернуться не успею, и что никто ко мне не придёт, и никто меня сюда не звал, просто показалось. Просто приснилось. Я никогда, никогда уже не встречусь со своей белой тигрицей, как нельзя встретиться со своим прошлым! Для этого нужно не просто прийти – нужно повернуть время вспять. Немного. Совсем чуть-чуть. На каких-то два года, когда я только стоял на краю пропасти.

Нет. Я стоял у замёрзшего ручья, всё было бело и торжественно, зубы ещё ломило от ледяной воды. Он шёл ко мне по тропинке, нам было не разминуться.

– Энди, я уезжаю в Трир.

– Я уже знаю.

– Ты поедешь со мной?

Нарцисс ждал, бегая по мне быстрыми чёрными глазками. Я молча оглянулся на лес. Он был безмолвен и по-зимнему холодно красив.

– Да, – сказал я, делая шаг к Нарциссу.

Улыбка его была ослепительна, как снег на солнце.

– Ты не пожалеешь, Энди! Клянусь, я всю Лесовию положу к твоим ногам! Ты мой бог!

С этими словами он снял свой длинный шарф и накинул его мне на шею как петлю.

– Осторожней, – засмеялся я, – а то вы меня задушите на радостях, ваше величество!

Коридор был сырой и холодный, я думал, он никогда не кончится. Потом был ослепительный свет, раскиданная мебель, пол, вылизывающий башмаки, высохший бассейн. Я ходил по этому залу как тень, тупо и обречённо, словно это меня тут бросили много тысяч лет назад. Бросили второпях и забыли.