Старые леди и убийство накануне венчания

— Ты не знала, что он обручился с Оливией?

— Знала, конечно. Мне и Бел писала, и сама Лив.

— Ты переписывалась с Оливией?! — хором воскликнули Редли.

— Изредка. Мы же с ней дружили всё-таки. И в Лондоне когда она была, общались. Она нормальная девчонка. Звëзд с неба не хватает, прямо скажем, но...

— И ты собиралась у своей подруги отбить жениха прямо перед свадьбой?! — вскричала шокированная миссис Редли. — Что же ты за человек после этого!

Ей сразу стало нестерпимо стыдно от собственного высокомерия — даже щëки запылали. Как она могла так забыться? Да к тому же наверняка испортила всё Хоуарду, сломала ход беседы, теперь Шарлотт ничего не расскажет, выгонит их...

Однако Шарлотт, судя по всему, даже не слишком обиделась.

— Что я за человек? Обычный, миссис Редли. Обыкновенный человек, как все. Вам не понять, у вас-то был муж. Вы не знаете, каково это — забеременеть без мужа. А в этой жизни, миссис Редли, в этой жизни каждый сам за себя. Я просто боролась за своë счастье. Не горжусь этим, но... я же не могла иначе. Мне выйти замуж за Ника было важнее, чем Лив. Ведь ребëнку нужен отец!

— Ты приехала прямо накануне венчания...

— Хотела на несколько дней раньше, но не удалось отпроситься с работы. Я не могу сейчас потерять работу.

— Ты надеялась, что Николас примет тебя беременную? — удивлëнно спросил инспектор Редли.

— Хоуард, ну что ты! Какой ты смешной. Я не собиралась говорить ему о ребëнке. Мы бы переспали, поженились, а потом я бы родила якобы раньше срока. Бывают же недоношенные дети.

Миссис Редли смотрела на Шарлотт во все глаза. Она-то думала, что хорошо еë знала. Да, самовлюблённая, эгоистичная... но неужели до такой степени... Видимо, до такой. Миссис Редли снова стало стыдно — она поняла, что больше не жалеет Шарлотт.

— И что же случилось? Как вы встретились с Николасом? Рассказывай всё подробно, — сурово велел инспектор.

— Ничего не вышло, — с досадой сказала Шарлотт.

— Подробно!

— В общем, Бел попросила Ника прийти ко мне, но чтобы никто не видел.

— Сюда?

— Сюда. Он и пришёл.

— Во сколько это было?

— Днëм, часа в два, что ли. Не помню точно. Он такой был... замороженный.

— В каком смысле?

— Без эмоций. Смотрел на меня, как на пустое место. Я уж и так, и этак... Оделась соответствующим образом — и небрежно, и одновременно соблазнительно. Жаловалась, как тяжело и одиноко жить в Лондоне. Говорила, что всё поняла, что раскаялась, что зря тогда ушла от него. Даже заплакала. Ну, этому меня на курсах научили... Открытым текстом сформулировала: давай убежим от всех и начнëм всё заново.

Боже, какая пошлость, подумала миссис Редли.

— А он спросил, знаю ли я, что завтра у них с Ливви свадьба. Я говорю — да, вот поэтому и хочу, мол, спасти тебя от этого ненужного брака. Он засмеялся и всё повторял — спасти, спасти. Это единственная его эмоция была за весь разговор — ему смешно стало. В общем, я осознала, что ничего не вышло, он меня раскусил. Ник очень хорошо меня всегда знал. Я не смогла его обмануть, он понял, что я его не люблю. Смотрел на меня... с презрением. Это было невыносимо. Но я на всякий случай отыграла до конца, разрыдалась, умоляла... Противно вспоминать. Он сказал: «Мы больше никогда не увидимся». И повторил: «Никогда в жизни». Знаете, с таким пафосом. И ушёл.

Повисла тишина. Шарлотт допила остывший чай и догрызла печенье.

— А дальше? — наконец спросил инспектор Редли.

— Дальше ничего. Я всю ночь думала, уехать сегодня или взять да и заявиться в церковь... а утром прибежала Бел... с теми самыми булочками... и сказала, что Ник погиб. Ужасная новость. Бел даже забыла запереть за собой калитку, была не в себе.

— Так ты его больше не видела?

— Нет.

— Не встречалась с ним ночью на Проклятом утëсе?

— Конечно, нет. Хоуард, ты что, думаешь, я его убила? Зачем бы мне это делать? Пока он был жив, у меня всё ещё был шанс.

— Говоришь, зачем? Ну, из злости, например, — предположил инспектор.

— Я на него жутко разозлилась, это точно. Но я не стала бы лишать себя последнего шанса. Если прийти прямо на венчание... впрочем, о чём теперь говорить.

— Где ты была ночью?

— Здесь. Одна. Послушайте, я вам всё честно рассказала, а теперь буду собираться. Пора возвращаться в Лондон.

— Шарлотт, ты шутишь? Какой Лондон? Ты никуда отсюда не уедешь.

— Кто мне запретит — ты, что ли?

— Именно я — как инспектор полиции, ведущий расследование. Послезавтра дознание, тебе придётся на нëм выступить.

— Выступить на дознании?! — Шарлотт даже вскочила. — Да ты что! Я не могу! Меня уволят! Я же им сказала, что тëтя заболела... И что я заявлю всему свету — что беременна?!

— Об этом, я думаю, можно не говорить. Но передать содержание вашей с Ником беседы надо будет обязательно.

— То есть признаться, что я просила его бросить Лив и вернуться ко мне? Это ужас, ужас...

— Сформулировать можно по-другому, но суть, разумеется, останется та же. Шарлотт, человек погиб. И ты каким-то образом в это замешана.

— Ни во что я не замешана! Я же не знала! Я тут ни при чëм! Господи, что же делать...

Шарлотт плакала, а миссис Редли смотрела на неë и думала — это искренние слëзы или те самые, которым её научили на актёрских курсах? Скорее всего, искренние. Шарлотт действительно испугалась. Сейчас, когда речь шла о еë собственных проблемах, эмоции были настоящими, ненаигранными.

— Даже не пытайся сбежать, — спокойно продолжал инспектор. — Ты же понимаешь, что тебя быстро найдут. И тогда ты станешь главной подозреваемой.

— Подозреваемой в чëм? Хоуард, ты что, не понял? Ника никто не убивал!

— Откуда ты знаешь?

— Я же сказала, как он со мной попрощался. «Никогда в жизни не увидимся»! В каком случае так можно выразиться?

— Не знаю. Что ты имеешь в виду?

— Да очевидно же, что он покончил с собой!

2

Инспектор Редли второй раз за день взобрался на Проклятый утëс. Нелëгкое это было дело — высоко, тропинка крутая и каменистая. Но, с удовлетворением отметил инспектор, он всего лишь немного запыхался. Конечно, в юности такие вещи давались легче, однако он и сейчас в неплохой форме.

Площадку со скамейкой охранял полицейский, вызванный ещё утром из соседнего Фанчестера вместе с судмедэкспертом. Инспектор поставил охрану, потому что понимал — после того, как в деревне узнают о произошедшем, найдëтся немало желающих забраться на вершину утëса и поглазеть. Затопчут возможные улики.

Впрочем, существуют ли они, эти улики? Инспектор лично осмотрел утëс ещё утром, ему помогал новый констебль. Ничего важного не обнаружилось. Никаких следов — трава густая, земля плотная. Дождя давно не было. И никаких бумажек, окурков или оторванных пуговиц. Жители Айрис-Филдз-он-Си берегли Проклятый утëс и не мусорили здесь: излюбленное место свиданий или одиночных размышлений всегда должно оставаться чистым, этот закон инспектор Редли знал с детства.

— Почти никто не приходил, сэр, — доложил полицейский. — Так, ерунда: два юнца, а потом молодая леди, и всё. Я их не пустил.

— Что за юнцы? Что за леди?

— Не знаю, сэр, я не спросил фамилии, — смутился полицейский. — Парни сказали, что пришли погулять, а леди ничего не сказала.

— Как они выглядели?

— Мальчишки лет пятнадцати. Приехали на велосипедах. А леди… примерно ваших лет, невзрачная такая. Вы же велели никого не пускать, я и не пустил.

— А как насчёт разумной инициативы?

— Простите, сэр?

— Ваша-то фамилия как?

— Коллинз, сэр.

— Коллинз, будете продолжать в том же духе — по службе не продвинетесь.

Отчитав Коллинза, инспектор Редли почувствовал смутную вину за то, что не ставил ему конкретную задачу — узнавать фамилии тех, кто захочет проникнуть на площадку. Полицейский был молод и явно нуждался в точных указаниях. С другой стороны — а как же та самая инициатива?

Инспектор фыркнул и подошёл к краю утëса.

Каждый раз, когда он здесь оказывался, у него захватывало дух. За всю жизнь так и не привык к этой открыточной красоте. Какой простор! Море, сплошное море, куда ни глянь, и полоска пляжа внизу, под утëсом.

Вдали на пляже маячили две фигурки. Инспектор пригляделся — да это мисс Вордси и миссис Грэм. Он же сам посоветовал им прогуляться к морю, вот они и гуляют. Инспектор с удовольствием понаблюдал, как они стояли у воды, изредка переговариваясь, а потом оглянулись, нашли большой камень, уселись на него и замерли, глядя на море. Потом мисс Вордси встала и пошла по пляжу прогулочным шагом, а миссис Грэм осталась сидеть.

Удачно мама пригласила их погостить. Ему повезло, что эти две старые леди здесь. Да, в прошлый раз, в Сент-Энн-Уотерс, инспектор Редли не сразу оценил их потенциал, но теперь он такой ошибки не сделает. Не сейчас, когда впервые в жизни ведëт расследование в качестве сотрудника Скотленд-Ярда. Это слишком важно для него, чтобы отказываться от помощи. В Ярде и без того будут болтать о том, что его взяли по протекции. А уж если Редли не раскроет дело… Люди не поверят в его профессионализм.

Хотя протекция, безусловно, была.

Здесь, в родной деревне, его не воспринимают всерьёз. Ну, может быть, частично и воспринимают, но не до конца. И не все. Он — тот самый пророк в своëм отечестве. С этим ничего не поделаешь: старшее поколение знало его малышом, ровесники помнят о шалостях, которые учиняли вместе с ним. А две чужие старушки, такие милые и скромные, наверняка будут иметь успех среди жителей Айрис-Филдз-он-Си и услышат немало интересного. Даже учитывая, что все прекрасно знают, чьи они гостьи.

Впрочем, мать тоже ему поможет. С Шарлотт у неë отлично получилось. Заодно мать немножко встряхнëтся, ей это полезно. В конце концов, после смерти отца прошло уже целых два года, и ей явно становится легче.

Инспектор Редли был молод, здоров и считал, что хорошо понимает свою мать. Не потому, что не любил еë, — любил, но был молод и здоров.

Он оторвался от созерцания мисс Вордси и миссис Грэм и внимательно посмотрел на россыпь острых камней под утëсом. Страшно подумать, каково было бедняге Николасу. Что он успел подумать, пока падал? Был ли в сознании? И главный вопрос — был ли он здесь один?

Редли не поверил Шарлотт, которая старалась убедить их, что Николас бросился с утёса сам. Ну уж нет, только не Николас. Он был славным парнем, немного мечтательным, но всегда оптимистичным. Лишить себя жизни накануне собственного венчания? Да кто в это поверит? Несчастный случай — да, возможно.

Или убийство.

Кому в их идиллической приморской деревне могло понадобиться убить жениха накануне свадьбы? Конечно, есть внезапно появившийся персонаж — Шарлотт. Коварная, подлая Шарлотт. Но зачем ей смерть Ника? Просто месть за то, что Ник еë отверг? Как-то глупо. С другой стороны, Шарлотт беременна, мало ли что могло взбрести ей в голову... хотя вряд ли убийство входит в перечень капризов беременных женщин.

Инспектор Редли ещё раз оглядел пейзаж, вдохнул полной грудью морской воздух и в который раз пожалел о том, что в Лондоне он будет лишëн этой красоты и свободы. Но тут ничего не поделаешь — или Айрис-Филдз-он-Си с красотой и свободой, или карьера.

Пора было спускаться в деревню и работать дальше. Одна мысль подспудно грызла инспектора с тех пор, как миссис Грэм спросила его, есть ли алиби у мясника, нашедшего тело. У мистера Брэддинга. В разговоре с ним инспектор не зашëл так далеко, и знал, почему, и злился на себя за это. Алиби мистера Брэддинга всë-таки придëтся проверить, и это грозило инспектору... чем-то неприятным точно грозило.

Издержки работы в родной деревне.

Редли не хотел об этом думать. Нахмурился, помотал головой, как лошадь, и направился к полицейскому, следившему за ним с нескрываемым интересом.

— Покиньте пост, Коллинз, снимаем охрану, — сказал Редли. — Будете спускаться — осторожнее, тропа для новичков опасная.

Да тут весь утëс опасный, а если парню действительно помогли упасть — вся деревня опасная, подумал Коллинз, но благоразумно промолчал. Ни к чему нарываться — видно же, что у инспектора Скотленд-Ярда настроение так себе.

3

Сидеть на камне было не слишком удобно — спина сразу заныла без опоры. Но Ивлин терпела. Деликатная Вайолет сказала, что пройдëтся, и действительно медленно пошла вдоль кромки воды, не оглядываясь.

Ивлин осталась наедине с морем. Наедине со своим мальчиком.

— Здравствуй, сынок, — прошептала она, глядя на мелкие набегающие волны.

За долгие годы, что прошли после гибели Барта, она несколько раз уже бывала на побережье Северного моря. Каждая поездка превращалась в тяжëлое испытание. Но сейчас встреча с морем казалась особенно важной. Ивлин хотела понять, выдержит ли она постоянное соседство со стихией, поглотившей еë жизнь вместе с жизнью сына.

К тому же эта местность на восточном побережье Британии находилась как раз напротив голландских вод, в которых немецкая подводная лодка атаковала крейсер «Кресси». Переезжать в Голландию Ивлин не собиралась, но мысль о том, чтобы поселиться хотя бы напротив, давно её волновала.

Ивлин смотрела на линию горизонта — небо почти сливалось с водой. Море сегодня было спокойным. Мимо пролетела чайка — может быть, надеясь увидеть у женщины еду. Но Ивлин сжимала в руке лишь несколько колокольчиков, сорванных по дороге.

Далеко справа высился Проклятый утëс. То есть сëстры предположили, что это он и есть, увидев по дороге на пляж громадную мрачную скалу, и даже обсудили, был ли у падающего с неë человека шанс выжить. Но сейчас Ивлин не помнила и не думала о том, что произошло там накануне. Она смотрела на море.

Можно было бы приходить сюда каждое утро. Здороваться с сыном. Сидеть и молчать — или разговаривать с призраками прошлого. Потом возвращаться домой, набравшись во время этой медитации душевных сил.

Или, наоборот, растеряв все душевные силы.

Не попробуешь — не узнаешь, не так ли?

Ивлин встала, кряхтя и держась за поясницу. Подошла к воде, бросила в неë колокольчики и несколько минут наблюдала, как волны таскают их туда-сюда.

— Это тебе, сынок, — прошептала она.

Но сына не было, не было, не было. Ивлин недоумевала — с кем она разговаривает, когда зовёт своих погибших? С ними, с Богом или всë-таки с самой собой, сумасшедшей старухой?

Ивлин подняла голову, увидела, что сестра ушла довольно далеко, крикнула ей, Вайолет обернулась, и они побрели навстречу друг другу — две старые женщины на берегу равнодушного моря.

Вайолет подошла и вопросительно взглянула сестре в лицо.

— Мне кажется, я смогла бы, — сказала Ивлин нетвëрдым голосом. — И я хочу.

— Да? Это хорошо, — мгновенно откликнулась Вайолет. — А я вот подумала сейчас... Меня знаешь что стало смущать... Я именно об Айрис-Филдз-он-Си. Тут очень красиво, конечно. Ну, море же, оно просто не может быть некрасивым. Но только что так ужасно погиб человек... прямо посреди всей этой красоты... Не будет ли это всегда портить впечатление... не впечатление, нет... саму жизнь в этой деревне?

— А в твоей деревне совсем недавно человека убили, — напомнила Ивлин, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче. — Прямо в приëмной доктора. В твоей мирной деревне! Никогда не знаешь заранее, где что случится.

— Это верно, — задумчиво сказала Вайолет. — И ведь в любом случае мы ещё не осмотрели ни одного дома. Вдруг ни один не подойдёт.

— Вот именно.

Они помолчали, всматриваясь в водную гладь. Невозможно быть рядом с морем и не смотреть на него всё время. Прибой еле слышно плескался у их ног.

— Знаешь, — заговорила наконец Ивлин, — меня Мейбл Пиркинс как-то упрекнула... Ну, надо отдать ей должное, не впрямую упрекнула, но я восприняла это как упрëк. В общем, она сказала, что я везде ношу с собой своë горе. Как у Верлена в стихотворении «Сентиментальная прогулка». Я не любитель Верлена, но нашла это стихотворение и подумала...

— Не слушай никакую Мейбл Пиркинс! — горячо воскликнула Вайолет. — Как она посмела! Дура! Что она вообще может понимать! У неë муж, дети, все живы и здоровы, даже родители живы и здоровы, она не имеет права тебя судить! И ты не горюешь напоказ, какое ей дело до того, что у тебя на сердце!

Вайолет, добрая душа, вся дрожала. Сëстры обнялись. Ивлин знала, что она действительно носит с собой своë горе, Мейбл Пиркинс права, но права и Вайолет — ведь не напоказ же. Вайолет знает, о чëм говорит: она тоже улыбается, решает бытовые проблемы, разговаривает о погоде — десятилетиями со льдом в сердце.

Ивлин старалась не заплакать, поэтому ушла от темы:

— А стихотворение красивое. Помнишь, считалось неприличным читать Верлена?

— Может быть, и правильно, — улыбнулась сквозь слëзы Вайолет. — Но стихотворение я знаю, оно и правда красивое. Зря я назвала Мейбл дурой, это слишком. Ты не устала? Давай пойдëм домой. Надо немножко отдохнуть.

— Мы должны помочь инспектору Редли, — задумчиво произнесла Ивлин.

— Конечно. Это само собой. Так странно, что опять перед нами какая-то тайна, загадка... Пруденс сказала — стоит только начать, и загадки будут сами появляться. Видимо, так и есть.

— Жалко, что нам не спросить у неë совета, — не писать же ей в Египет!

— Я и адреса еë там не знаю. Пруденс обещала написать, когда вернëтся. В любом случае было бы нехорошо беспокоить еë на отдыхе.

— Значит, надо постараться самим разгадать загадку.

— Большая ответственность, — забеспокоилась Вайолет. — Но, думаю, вместе с миссис Редли мы справимся. Она же здесь всех знает.

— Она мне очень понравилась.

— Мне тоже.

— И у них такие тëплые отношения с сыном.

— Но он, конечно, не понимает, каково ей.

— Разумеется, не понимает. Ну, пойдëм?

И они пошли через тростник по тропинке, стараясь не смотреть в сторону Проклятого утëса.

4

В «Синем ирисе» было не протолкнуться, несмотря на то, что вечер ещё не наступил. Но сегодня взбудораженные жители деревни хотели пообщаться и узнать свежие новости.

Свежих новостей никто не сообщал — да и откуда бы их узнали, не от нового же констебля. Хотя старый констебль тоже никогда не делился с людьми никакими сведениями. Чего от них и ждать-то, от констеблей? Поэтому все пересказывали одну и ту же главную новость, добавляя к ней придуманные (или додуманные) подробности, пугая и волнуя друг друга и самих себя.

Потому что невозможно молча переживать внезапную гибель знакомого с детства человека.

— Он там всю ночь пролежал, вы только представьте, что с ним чайки сделали!

— Не хочу представлять.

— И правильно делаешь, что не хочешь. Я тебе скажу. Они, эти чайки...

— Джо, перестань!

— А нашëл его мясник. Ну, ему-то не привыкать такое видеть. Он оставил собаку сторожить труп, а сам...

— Оставил свою Притти? Да еë бы чайки первую заклевали!

— Не хочешь — не верь, только мне это сказал мальчик, который газеты разносит, а ему — служанка молочника. Уж она-то знает, первая сплетница у нас!

— А Оливия при смерти. Говорят, Редли был с ней слишком жесток. Что с парнем делает служба в полиции! Никакой деликатности. Не приготовил к тому, что сейчас скажет, Оливия и грохнулась прямо на каменный пол. Всю голову разбила, доктор сказал — не жилец она. Прямо сказал: не жилец. Вот тебе и свадьба.

— Как человека приготовишь к такому известию?

— Ну, не знаю, надо усадить сначала, дать воды...

— Меня бы такие приготовления сразу разволновали. Ещë хуже было бы.

— Редли ведëт расследование. Кто бы мог подумать, да? Наш бойкий Редли.

— Что там расследовать? Ну, сорвался бедолага с Проклятого утëса. Ясно же, что несчастный случай.

— А слышали, что Шарлотт вернулась?

— Шарлотт?! Сюда? Интере-есно... Ну, прямо очень интересно! Джо, дай-ка ещё пинту. Ну и денëк!

Питер Мейтон не прислушивался к этой разноголосице, хотя машинально выхватывал отдельные фразы из общего жужжания. Он вообще не любил досужие разговоры, и вся деревня знала, что к садовнику Мейтону лучше не приставать со сплетнями или даже невинной болтовнëй о погоде. Буркнет что-нибудь в ответ, да и всё. Но работал он хорошо, что неудивительно — растения молчат и не мешают думать. Не то что люди.

А о чëм он думал, никто и не знал. Кроме, пожалуй, его приятеля Ника. Да и тому Питер мало что рассказывал, больше слушал.

Сейчас Ник был мëртв, а Питер, ещё мрачнее, чем обычно, сидел над ополовиненной кружкой пива, смотрел на шёлковый синий ирис в вазочке и напряжëнно размышлял. Люди не трогали его, зная о том, что Питер и погибший дружили. И о том, что Мейтон, в отличие от них всех, умеет переживать молча.

Питер думал — что делать? Кому сказать? Или лучше не говорить вовсе, сохранить как драгоценную тайну? Промолчать ему не трудно, вопрос в том, что лучше для Ника. То есть для памяти Ника. И для самого Питера, разумеется. Ещё неизвестно, чем всё это для него обернëтся. Надо быть очень осторожным.

Посоветоваться бы с кем-нибудь. Раньше он пошёл бы за советом к Нику, а теперь... теперь не к кому.

Разве что миссис Редли, у которой Питер работает в саду, дала бы хороший совет, она мудрая женщина. Но еë сын ведёт расследование. Вне всяких сомнений, она ему расскажет. Нет, с ней не посоветуешься. Внимание полиции — последнее, что нужно сейчас Питеру.

— А вон подружка невесты пошла, — сказал кто-то из компании, сидевшей за столиком у окна.

Питер отодвинул недопитое пиво, встал, быстро расплатился с Джо и вышел на улицу. Никто в «Синем ирисе» не заметил его исчезновения, только Джо проводил задумчивым взглядом, открыл было рот, чтобы прокомментировать этот внезапный уход, но передумал. Компания у окна увлеклась новой темой — грядущим дознанием. Они не увидели, как Питер большими шагами догоняет Белинду.

Он был крупным человеком, этот Питер Мейтон, — высокий, с большими руками и ногами. И шаги у него были большие.

— Бел, ну как ты после таких известий? — второпях он даже не поздоровался.

— Ох, Пит, это ты. Добрый... нет, день не добрый. Очень даже не добрый. А что я? Я в порядке. Не мой жених погиб перед венчанием, правда? Так что я в порядке. А ты-то как? — спохватилась она.

Белинда нервничала. Питер это видел, но он и сам нервничал. Да вся деревня нервничала.

— Бел, я хотел поговорить... мне бы обсудить кое-что...

— Пит, не сейчас, ладно? Иду в полицейский участок. Хоуи вызвал. Он же теперь инспектор Скотленд-Ярда, наш Хоуи.

— Слышал.

— Смешно, да? Небось заважничает теперь.

— Зачем ты ему?

— Откуда я знаю? Ну, должно быть, хочет расспросить о Нике... об Оливии... Он и с тобой побеседует наверняка. Как иначе — ты же шафер. Друг Ника.

— А после сможешь со мной поговорить? Я бы подождал.

— Пит, я потом сразу пойду... мне надо...

Белинда смутилась.

— К Шарлотт? Слышал, она здесь.

— Уже все знают? — огорчилась Белинда. — Впрочем, стоило ожидать. Да, к Шарлотт, и что?

— Она тебе дороже всех, — с горечью произнëс Питер.

Белинда посмотрела на него внимательнее. Разговорившийся Питер — это было странно.

— Конечно, не всех. Понятно, папа с мамой мне дороже. Но она моя подруга с детства, Пит. Лучшая подруга.

— А Оливия — не лучшая? — не унимался Питер.

Белинда нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.

— Пит, прости, я тороплюсь, сказала же. Хоуи меня ждëт. Потом поговорим, хорошо? Как-нибудь.

Она развернулась и устремилась по направлению к полицейскому участку, а Питер остался стоять посреди дороги — большой, неловкий, нелепый, отвергнутый, как всегда.

5

Белинда знала, что не блещет ни умом, ни красотой. Средней внешности, среднего ума девушка, ничего особенного. Совсем не такая, как Шарлотт. Та — настоящая красавица, на неë люди даже в Лондоне оглядывались на улице, Белинда сама видела, когда один раз приезжала к Шарлотт в гости.

Да, один раз за все эти годы, и очень давно. Больше Шарлотт еë не приглашала. Но Белинда не в обиде — конечно, Шарлотт слишком занята. Всё равно же они постоянно переписываются. Дружба ведь не прекращается только потому, что кто-то уехал, правда?

Оливия не так красива, как Шарлотт, да это и невозможно — быть такой же красивой, но лицо у неë интересное. Породистое, как однажды Белинде сказала мама. «У твоей подруги породистое лицо». Белинда тогда была слишком юна, ей это показалось смешным — как о собаке! Но сейчас она понимает, что еë мудрая мама имела в виду. В Оливии чувствуется порода, достоинство.

Поэтому Шарлотт и Оливия нуждались в ней, Белинде. Они обе слишком яркие индивидуальности, им неуютно друг с другом, они всё время в борьбе. А главное — Оливии неуютно с Шарлотт, потому что Шарлотт уже выиграла в самом начале их постоянного соперничества. Красота всегда выигрывает, не так ли? Что толку в породе и достоинстве, если Шарлотт совершенна, как греческая богиня? Внешность затмевает породу. Красоте хочется служить, а достоинству... достоинству и не нужна ничья служба.