- -
- 100%
- +
— Меня зовут Ягиня, — сказала она. — Не «принцесса». Просто Ягиня.
— Ягиня, — повторил он медленно, пробуя имя на вкус. — Красивое. Необычное. Как ты сама.
Их встречи стали чаще. Сначала раз в неделю, потом — каждый день по меркам Нави.
Костя рассказывал о своей жизни — не только ту страшную историю, но и мелкие, тёплые воспоминания. Как отец учил его держать топор, придерживая детскую руку своей широкой ладонью. Как мать пекла хлеб с травами, и запах разносился по всей избе. Как он впервые увидел море, когда войско шло на север — серое, бескрайнее, шумное. Как мечтал после войны вернуться в деревню и отстроить всё заново.
— Я даже имя придумал для сына, если он когда-нибудь родится, — говорил он с лёгкой, почти неслышной грустью. — Игорь. В честь деда.
Ягиня слушала, прислонившись к холодной стене. Иногда садилась на пол и смотрела на него снизу вверх.
— А что ты делала в детстве? — спросил он однажды.
— В Нави нет игр, — усмехнулась она. — Только уроки магии, заклинания, цепи и стоны душ. Мать учила меня держать меч — говорила, что мир живых жесток. И я научилась.
— А что ещё ты умеешь?
— Я могу растить траву там, где ничего не растёт. На мёртвой земле Нави. Это бесполезно, но это моё.
— Это не бесполезно, — сказал Костя. — Это чудо. Может быть, ты просто не там его делаешь. Может быть, твоё место — там, где светит солнце.
Она задумалась. Вспомнила свою избушку на курьих ногах, лес, зверей и птиц. Он был прав. Её место было там.
С каждой встречей Ягиня убеждалась: Константин — не преступник. Не злодей. Он здесь по ошибке. Он заслужил Ирий, а не этот холод, не цепи, не превращение в упыря.
— Почему ты не озлобился? — спросила она однажды. — Ты видел, как другие превращаются в чудовищ. Почему остался собой?
— Потому что я помню, — ответил он. — Тепло солнца. Влажную землю после дождя. И твои глаза — в тот день, когда ты дала мне хлеб. В них была жизнь. Настоящая. Я держался за это.
Ягиня опустила глаза, чувствуя, как что-то горячее подступает к горлу.
— Я не могу ничем тебе помочь. Отец не изменит закон.
— Ты уже помогла, — сказал он тихо. — Ты пришла. Ты слушаешь. Для меня это больше, чем все законы Нави.
Она снова ходила к отцу. И к матери. Снова и снова, пока голос не начинал срываться от отчаяния.
— Отец, хотя бы рассмотри каждого отдельно. Не всех, только тех, кто погиб в бою.
— Нет.
— Мама, ты можешь смягчить его решение.
— Нет.
Однажды Ягиня даже заплакала — перед матерью, чего не делала с самого детства. Слёзы лились сами собой, горячие, солёные, и она стыдилась их, но не могла остановиться. Марана не смягчилась — только смотрела своим ледяным взглядом и молчала.
— Твоя жалость погубит тебя, дочка. Этот солдат может оказаться совсем не тем, кем ты его представляешь.
— Но я хочу дать ему шанс!
— Шанс? — переспросила Марана, и в её голосе прозвучала холодная насмешка. — И кто ты, чтобы давать шансы? Ты даже не стала ещё полноценной колдуньей. Ты — ребёнок.
Она отвернулась к зеркалу, и в его глубине поплыли чужие, мёртвые лица.
После последнего разговора Ягиня вернулась в свою комнату. Не находила себе места. Металась из угла в угол, не могла ни читать, ни заниматься зельями — мысли рвались к одному.
«Отец не изменит закон. Мать не поможет. Если я ничего не сделаю, он превратится в упыря. Забудет своё имя, свою жизнь, меня. А я буду знать, что могла — но не решилась».
Она подошла к большой щели в стене, посмотрела на мёртвые звёзды Нави — холодные, равнодушные, как сам этот мир.
«Я не могу изменить закон для всех. Но я могу спасти одного. Хотя бы одного».
Холодное, опасное спокойствие разлилось по телу. Она почти физически ощутила его — как ледяную воду, которая опускается в лёгкие и заставляет дышать глубже.
«Это измена. Предательство. Но это правильно».
Она села на лавку. План ещё не сложился, но появился первый контур: найти тело, восстановить его, обмануть отца хотя бы на время.
Она пришла к камере, когда в коридоре никого не было.
— Константин, — сказала она, подходя к решётке. — Где твоё тело? Где поле боя?
— Зачем тебе? — удивился он, но в его голосе уже звучала надежда — осторожная, почти испуганная.
— Я хочу тебя спасти. Не знаю как, но попробую. Если найду останки, может быть, смогу восстановить их. Вернуть тебя к жизни.
Костя долго молчал. Капли воды отсчитывали секунды.
— Если ты это сделаешь я буду вечно благодарен. Но если отец узнает
— Не узнает, — перебила Ягиня. — Или узнает — не важно. Я решила.
Он назвал место. Рассказал приметы — каменные насыпи, искалеченные деревья, направление ветра.
— Ты уверена? — спросил он, глядя ей прямо в глаза.
— Никогда не была так уверена.
Она развернулась и пошла, не оглядываясь. Коридоры Нави приняли её в темноту, и в этой темноте Ягиня вдруг почувствовала себя не дочерью владыки, а заговорщицей. Страха не было — только холодная, чистая решимость.
«Отец не изменит закон. Никогда. Не для Кости, не для других. Значит, я изменю его сама. Хотя бы для одного человека».
Она вышла к Калинову мосту. Чёрная вода Смородины плескалась, источая зловонный запах. Ягиня остановилась на середине, посмотрела вперёд, туда, где едва заметно сияла граница с Явью.
— Я смогу всё изменить. Я сделаю всё сама, — прошептала она ветру.
Ветер рвал волосы, трепал платье, но Ягиня не чувствовала холода. Внутри неё горел огонь — не тот, что согревает, а тот, что сжигает всё на пути, не спрашивая разрешения.
План зрел в её голове — медленно, осторожно, боясь рассыпаться.
Измена. Предательство. Но — правильно.
А Костя, оставшись в темноте, тихо прошептал в пустоту:
— Спасибо, Ягиня. Спасибо, что не сдалась.
И он снова улыбнулся — уже не ожидая чуда, но всё ещё веря в неё.
Ягиня пересекла Калинов мост, и чёрная вода осталась позади. Впереди ждала избушка. И тишина. И мысли, с которыми предстояло жить дальше.
И план, который уже начал обретать форму.
Глава 5. Сквозь стены
План был.
Действовать нужно было немедленно.
Ягиня неслась сквозь лес, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, корни норовили подставить подножку, но она не останавливалась. В лёгких пекло — каждый вдох давался с болью. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось где-то у горла. «Всё, что мне нужно, в избушке, — пульсировало в висках. — Только добраться».
Стена выросла перед ней внезапно. Она не успела затормозить.
Удар.
Она врезалась — всем телом, лбом, плечом. Боль вспыхнула в голове, перед глазами поплыли круги, ноги подкосились. Её отбросило назад, и она рухнула на пол, больно ударившись копчиком о доски.
— Ох — выдохнула она, хватаясь за голову.
На лбу мгновенно набухла болезненная шишка — горячая, пульсирующая.
Ягиня лежала на спине, глядя в потолок из потрескавшихся брёвен, и пыталась понять, где находится. Перед глазами всё плыло, голова гудела. «Где я?» — спросила она вслух, не узнавая собственного голоса.
Зрение медленно восстанавливалось. Размытые пятна собирались в очертания. Тёмные стены. Печь в углу. Пучки сушёных трав под потолком. Окно, в которое пробивался слабый лунный свет.
Она огляделась — и узнала.
Избушка. Её избушка на курьих ногах. Граница миров. Явь и Навь здесь соприкасаются, но она она даже не вошла. Она просто захотела оказаться здесь — и оказалась.
— Я так могу? — голос звучал хрипло, но в нём прорезалось изумление. — Это же телепортация. Редкий дар.
Она приподнялась на локтях, потрогала шишку — та болела, но терпимо.
— Ого — прошептала Ягиня.
Но радоваться новому дару было некогда.
Костя томился в Нави. Его превращение в упыря ещё не началось — но могло начаться в любую минуту. Дни, часы, может быть, мгновения. Ягиня не знала точно — в Нави время текло иначе, и даже она, дочь владыки, не всегда улавливала тот миг, когда душа переставала быть собой и перерождалась в нечто иное.
Она вскочила. Голова закружилась — пришлось ухватиться за стену.
«Если трансформация начнётся, — пронеслось в голове, — я уже не смогу помочь. Он станет упырём. Потеряет себя. Забудет даже своё имя, и я не смогу провести его через мост».
Она бросилась к полкам, где хранились запасы.
А ещё — вездесущий Вий. Отец, который видел всё, что происходит. Он мог наблюдать за ней и сейчас. Если поймёт её замысел — усилит охрану или наложит древнее заклинание, которого Ягиня не знала. И тогда она тоже не сможет помочь.
Времени не было.
Ягиня схватила самый большой мешок — из грубой мешковины, с длинными завязками. Набросила на плечо — съезжал. Быстро смастерила из верёвок лямки, затянула узлы, подогнала под рост. Получилось неказисто, но надёжно.
В мешок полетело всё без разбора.
Склянки с зельями — те, что лечили, те, что усыпляли, те, что открывали замки. Коренья в холщовых мешочках — заговорённые, сушёные, истолчённые в порошок. Пучки трав — полынь, зверобой, крапива, что-то ещё, названий которых она сейчас не вспоминала. Несколько камней с вырезанными рунами. Кусок чистого воска. Огниво.
«Всё может пригодиться, — лихорадочно думала она. — Всё, что знаю, всё, что умею. Всё, чему учили отец и мать».
Она не разбирала, не сортировала. Просто хватала и кидала. Мешок тяжелел, лямки врезались в плечо.
Когда на полках почти ничего не осталось, Ягиня остановилась, перевела дух. Прислушалась к себе.
«Гримуар, — вспомнила она. — Мне нужен Гримуар. Там есть нужные обряды и заклинания».
Она открыла небольшой подпол, закрываемый на ключ и закреплённый магией. Там хранилась только одна вещь — её личная книга ведьмы, куда она записывала рецепты зелий, заговоры, ритуалы и правила работы с травами.
Ягиня быстро листала страницы.
— Вот он, — пробормотала она. — Обряд, позволяющий оживить душу Мне нужен глаз. — Она замерла. — Вот, недоучка! Как же я могла забыть? Мне нужно вернуться в Навь.
Она не знала, сколько у неё времени. Может быть, годы. А может, минуты. Нужно было сделать всё быстро.
«Телепортация, — подумала она. — Я могу перемещаться туда, куда захочу».
Она закрыла глаза, сосредоточилась. Представила Навь: тёмные коридоры, каменные стены, капли воды с потолка. Камеры. И Костю — в цепях, у колонны. Его голубые глаза, которые ждали.
— Навь, — прошептала она. — Мне нужно туда.
Ничего. Только слабое дуновение воздуха, будто кто-то вздохнул у неё за спиной.
Она попробовала снова — чётче, сильнее, вкладывая всю волю в одно желание. Ей нужно было в Навь. Там был глаз. Там был древний меч — он тоже мог пригодиться.
И снова ничего.
Ягиня открыла глаза.
— Навь не пропускает, — заключила она. — Нельзя телепортироваться из Яви в Навь. Или я ещё не научилась, или это запрещено самой природой или отцом.
Она закусила губу, но сдаваться не собиралась.
— Тогда к мосту. Давай к Калинову мосту.
Она закрыла глаза, представила его: тонкую нить над чёрной водой, стражей в рваных балахонах, которые почуют её, но пропустят — она не чужая. Уже знакомый дрожащий воздух, мост под ногами.
И когда она открыла глаза, то едва не упала.
Мост.
Прямо перед ней.
Она стояла на берегу Яви, у самого края чёрной Смородины. За спиной шумел лес — тот самый, где она строила избушку, где звери выходили на её смех. А впереди, над водой, вилась хрупкая, сотканная из лунного света и тумана нить.
— Только сюда, — вслух сказала Ягиня. — Дальше пешком.
Она проверила мешок — на месте, лямки не развязались. Поправила платье, стряхнула прилипшую хвою.
Шаг на мост.
Мост принял её, как всегда, — беззвучно, без колебаний. Стражи даже не подняли голов. Они узнали кровь Вия, узнали дочь владыки — и пропустили.
Чёрная вода внизу плескалась, выдавая причудливые образы. Но Ягиня не смотрела вниз — только вперёд, туда, где мост кончался и начиналась мёртвая земля Нави.
Она сошла на берег. Твёрдая, холодная земля встретила её тишиной.
— Теперь пешком, — повторила она.
Дальше — только ногами. По мёртвым тропам, между искалеченных деревьев, мимо камер, где выли и стонали души, мимо стражей, которые могли заметить её и доложить отцу.
Ягиня шла быстро, почти бежала. Скрюченные ветки цеплялись за платье, как пальцы мертвецов. Она отдирала их, не останавливаясь. Платье треснуло по шву, но ей было всё равно.
«Успею, — стучало в голове в такт шагам. — Должна успеть».
Она не знала, сколько прошло времени — минуты или часы. Но чувствовала: отец может появиться в любую секунду. Или один из стражей донесёт. Или Костя
Мысль оборвалась.
Она добежала до знакомого коридора, свернула. Ещё один поворот, ещё. Камеры тянулись по бокам, но Ягиня не смотрела на них. Она знала, где он.
Остановилась.
Тяжело дыша, прижавшись спиной к стене, она перевела дух. Потом отлепилась, поправила лямки мешка и шагнула в проход.
Костя стоял у колонны. Услышав шаги, поднял голову. Глаза — голубые, живые — расширились от удивления.
— Ягиня? — спросил он. — Ты вернулась?
Она подошла к решётке, вгляделась в его лицо. Внутри всё дрожало — не от страха, от решимости.
— Мне нужен твой глаз, — твёрдо сказала Ягиня. — Глаз — зеркало души, её часть. По нему я найду твоё тело.
— Часть души? — голос Кости дрогнул. — Это больно?
— Не знаю, — честно ответила она. — Но по-другому не получится.
Она шагнула ближе к прутьям. Костя стоял неподвижно.
— Не бойся.
Она протянула руку сквозь решётку. Пальцы коснулись его виска — и прошли насквозь. Как сквозь воздух, как сквозь туман.
— Ты бесплотен, — напомнила Ягиня. — Сейчас я могу взять только то, что принадлежит душе.
Она сосредоточилась. Пальцы нащупали тонкую, как паутина, нить — ту, что связывала душу Кости с его глазами. Ягиня взялась за неё и мягко потянула.
Глаз — голубой, как ясное небо, как вода в горном ручье — отделился от лица Кости и перешёл в её ладонь. Он был тёплым, живым, и внутри него мерцала крошечная искра — частица того, кто когда-то был человеком.
Костя не почувствовал боли. Вообще ничего — только странную пустоту там, где раньше что-то было. Он интуитивно поднёс руку к лицу, прикрыл глазницу.
— Не трогай, — мягко сказала Ягиня. — Глаз вернётся, когда всё закончится. Я сохраню его. Обещаю.
Она завернула глаз в кусок чистой ткани и убрала в специальный мешочек на поясе.
Костя опустил руку, посмотрел на неё единственным глазом — и улыбнулся. Не горько, а почти успокаивающе.
— Я верю тебе, — сказал он.
Ягиня кивнула. Внутри всё сжалось — от ответственности, от страха, от странной, незнакомой нежности, которая вдруг вспыхнула в груди.
— Я найду твоё тело, — пообещала она. — Восстановлю тебя. А ты ты жди.
Костя протянул руку сквозь решётку — хотел коснуться её щеки. Но пальцы прошли сквозь.
— Бесплотен — вспомнил он.
— Надеюсь, это ненадолго, — ответила Ягиня. — Мне нужно ещё кое-что забрать в Нави. А ты держись. Держись за свою память. Не смей превращаться. Дай мне время.
Костя молчал. Только смотрел на неё, не веря. Потом медленно, очень медленно его губы тронула улыбка.
— Буду держаться изо всех сил, — сказал он. — Буду думать о тебе.
И в этот момент где-то в глубине Нави, в большом зале, на троне из корней и пепла, Вий медленно поднял голову. Жёлтые глаза сузились.
Он прислушался к темноте, но стоны душ звучали привычно, а магия Нави текла ровно, без сбоев.
Вий опустил веки. Возможно, почудилось.
Глава 6. Тело под камнями
А гдето далеко-далеко в нашем времени, на острове посреди бескрайнего моря, горел ровный огонь. Знич думал — насколько может думать пламя, у которого нет ни мозга, ни сердца, но есть память древнее любого человека.
Пламя качнулось. Воспоминания текли, как смола. Вспомнился мальчишка, который стал почти сыном.
Он чувствовал парня сквозь уголёк — смутно, как далёкое тепло. Никита. Зумер из Саратова, который когда-то кидался в него песком, а потом прыгал с дуба, спасал Буян и встретил ту, кого все звали Ягиней.
— Учится, поступил, — усмехнулся Знич вслух, выпуская искру. — Молодец.
Огонь дрогнул. Ягиня. Он помнил их первую встречу в ту ночь на севере, когда она пришла к его огню, уставшая, отчаявшаяся, с голубым глазом в руке.
Он замер. Пламя прижалось к углям.
«Глаз Кости. Константина. Того, кто потом стал Кощеем».
Знич тяжело вздохнул — если огонь умеет вздыхать.
«А ведь я помог ей тогда, — подумал Знич. — Без меня она не нашла бы его тело. Может быть, если бы не я, тот воин так и остался бы в каменной могиле. И не стал бы тем, кем стал».
Искра упала в песок и погасла.
— Надо было молчать, — прошептал огонь. — Но разве я мог?
Он не знал, что правильно. Знал только, что прошлого не изменить.
Он горел — и этого было достаточно, чтобы помнить.
А в том далёком прошлом, которое Ягиня переживала заново, история продолжалась.
Перед тем как отправиться на север, Ягиня зашла в свою комнату в Нави — туда, где хранила вещи, подаренные матерью. Доспехи из тёмной, мягкой кожи лежали в сундуке, пропитанные запахом трав и сандалового масла. Марана подарила их несколько лет назад, когда сказала: «Ты готова. В бою мне тебя учить больше нечему».
Ягиня надела их впервые. Кожа послушно облегала тело — не сковывала, не жала, будто литая. Тяжеловато, но привыкнуть можно. Она поправила наплечники, затянула ремни на предплечьях. Взяла с собой древний меч. Подарок отца.
Потом она зашла в покои матери.
Там было пусто — Марана снова ушла в Явь, собирать души ранней осени. Ягиня подошла к спинке кресла, где до сих пор висел тот самый плащ — из ночного неба, расшитый живыми звёздами, которые гасли и загорались в такт дыханию. Она помнила его с детства. Любовалась, сидя на коленях у матери.
— Мама, — прошептала Ягиня, снимая плащ. — Надеюсь, ты будешь на моей стороне. И не станешь мне мешать.
Она накинула плащ поверх доспехов. Звёзды дрогнули, переливаясь, будто узнавали её. Плащ был длинным, почти до пят, но не путался в ногах. В нём было тепло. И странно — спокойно.
Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Мешок с кореньями оттягивал плечо, глаз на поясе пульсировал слабым, едва уловимым теплом.
Ягиня вышла из Нави, пересекла Калинов мост и двинулась на север. Она никогда там не была. Знала о нём только по рассказам матери — вечная мерзлота, низкое небо, ветра, которые сдувают с ног. И кочевники. Много кочевников.
Телепортироваться она не могла — никогда там не бывала, не видела, не чувствовала. Пришлось идти пешком.
Она шла через мёртвую землю Нави, потом через Явь — лесами, полями, болотами, — и чем дальше, тем холоднее становилось. Дыхание вырывалось облачками пара. Звёзды на плаще горели ярче, согревая.
Она шла уже третьи сутки. Ноги гудели, лямки мешка врезались в плечо. Северный ветер пробирал даже сквозь плащ со звёздами. Несколько раз она ловила себя на мысли, что не знает, зачем всё это делает.
Костя — чужой, заточённый призрак. Зачем рисковать гневом отца, своей должностью, самой возможностью оставаться между мирами?
Но перед глазами вставало его лицо. Голубые глаза, которые смотрели на неё без страха. Улыбка, когда он сказал: «Я верю тебе». И она шла дальше.
Впереди был север. Ветер, холод и каменный холм, под которым спало тело воина, ждущего своего воскрешения.
Ягиня сбила ноги в кровь. Тело саднило, плащ грел, но не защищал от веток и насекомых. Она уже хотела сдаться, но вот за холмом её взору открылся страшный вид: огромное поле, усеянное каменными насыпями. Между камнями торчали обломки щитов, ржавые наконечники копий, чьи-то побелевшие кости.
— Тела, — прошептала Ягиня. — Тело Кости где-то здесь.
Она не стала думать. Не стала гадать. Просто бросилась к первой попавшейся насыпи и начала разгребать камни.
Земля была мёрзлой, камни тяжёлыми. Замёрзшие пальцы слушались плохо — они гнулись, скользили, не могли ухватить как следует. Ягиня злилась, ругалась сквозь зубы, но продолжала. Она разгребла первую насыпь до основания — обломки костей, истлевшая ткань, ржавое железо.
Она вытащила из-за пояса заветный мешочек. Голубой глаз Кости пульсировал в её ладони, живой, тёплый. Ягиня приложила его к останкам — и ничего. Глаз не засветился. Не отозвался.
— Не он, — выдохнула она и сунула глаз обратно.
Вторая насыпь. Третья. Десятая. Двадцатая.
Камни летели в стороны, ногти трескались, обламывались, под ними запеклась кровь. Кожа на ладонях была стёрта до мяса. Ягиня не замечала боли — только злость. Тягучую, глухую злость на себя, на поле, на сотни мёртвых, которые не давали ей найти одного.
— Ну где же ты? — шипела она, отбрасывая очередной камень. — Где?
Она перебирала останки чужих воинов, смотрела на их истлевшие лица, на обрывки одежды, на ржавые наконечники стрел, застрявшие в позвонках. Все они когда-то были живыми. Все они хотели жить. И все они оказались здесь — забытые, не погребённые, заваленные камнями. Ни Ирия, ни покоя. Только холод Нави и вечное ожидание.
«Закон есть закон», — прошептала она голосом отца. И тут же возразила себе: «Но это неправильно. Они не заслужили этого. Костя не заслужил. Не могу спасти всех — спасу хотя бы одного. Если я докажу отцу, что среди заложных есть достойные, может, он изменит закон».
Кожа на руках висела лохмотьями. Под ногтями запеклась чёрная кровь. Она выбилась из сил, но продолжала. Металась от одной насыпи к другой, всё быстрее, всё отчаяннее, уже не разбирая, куда бежит.
«Вдруг он где-то здесь? — пульсировало в висках. — Вдруг я пройду мимо?»
Она остановилась. Огляделась. Поле было огромным. Сотни насыпей. Тысячи камней. И она одна. Без магии поиска, без помощи, без надежды.
— Я не найду, — сказала она вслух. Голос её сорвался.
Она опустилась на колени прямо посреди поля, тяжело дыша. В глазах темнело от усталости. Слёзы — от бессилия, от боли, от жалости к себе и к Косте — закипали и замерзали на щеках.
«Если я вернусь ни с чем, — подумала она, — что я скажу ему? Что я сдалась? Что отец оказался сильнее?» Но внутри уже зрело другое: «Если я сейчас встану и уйду, он исчезнет. Забудет своё имя. Станет упырём. А я буду жить с этим — до конца своих дней».
Она вспомнила, как Костя смотрел на неё единственным глазом, когда она пообещала: «Я найду твоё тело». Улыбнулся. Сказал: «Я верю тебе».
— Я дала слово, — прошептала Ягиня, поднимаясь. — И я сдержу его. Даже если придётся перерыть всё поле в одиночку.
Она хотела снова броситься к насыпям, но ноги не слушались. И тогда она заметила огонь.
Маленький, дрожащий на ветру, он казался живым пятном среди серой мёртвой земли. Ягиня пошла к нему — не сразу, а после долгой внутренней борьбы. Нужно было искать дальше, но сил уже не осталось. Ягиня решила всё же погреться и передохнуть. А потом продолжит искать.
Руки Ягини заледенели, лицо потрескалось от ветра. «Вот бы где пригодились способности Мараны с её управлением стихиями», — подумала она.
Она плюхнулась на землю прямо у огня, вытянула замёрзшие пальцы к пламени. Тепло обожгло продрогшее тело, но она не отдёрнулась — только придвинулась ближе. Жар перестал казаться обжигающим, и она начала согреваться.
— Кхм, — раздалось прямо перед ней.
— Кто здесь? — Ягиня вскочила, оглядываясь по сторонам. Никого. Только поле, камни и огонь.
— Вроде ведьма, а не признала, — ответил голос из пламени. — Я Знич. Я огонь, древний дух. Я помню первых людей...
Ягиня не стала слушать. И тут же перебила:
— Я, знаешь ли, тоже не хухры-мухры, — она хотела сказать «я дочь Вия», но вовремя осеклась. Мало ли, вдруг этот огонь служит отцу или матери. — Я ведьма. Молодая ещё, учусь, вот и не признала. Да и не до древних духов мне. Я здесь по делу. А ты?
— Люди зажгли здесь поминальный огонь, — ответил Знич. Пламя его колыхнулось, будто он пожал плечами. — Я заскучал на своём острове, хотел посмотреть, как дела в Буяне. Почувствовал огонь и прыгнул в него. А здесь старое поле боя. Решил почтить память павших воинов вместе с людьми.
«Кажется, добрый», — подумала Ягиня. Она посмотрела на огонь. Тот горел ровно, не пытался обжечь, не метался.
— Знич, а что ты можешь?
Знич помедлил, будто собирался с мыслями.
— Я огонь. Могу гореть, могу не гореть, — хмыкнул он. — Могу быть горячим, могу быть очень горячим.
Ягиня оборвала его — не грубо, а по делу:
— А человека можешь найти? Точнее, тело. Среди этих насыпей из камней. Мне нужно тело одного человека.
Она достала из-за пояса заветный мешочек, развязала тесёмки. На ладонь выкатился глаз — голубой, как ясное небо, живой. Он пульсировал слабым, едва уловимым теплом, и внутри него мерцала крошечная искра.