- -
- 100%
- +
— Можешь? — спросила Ягиня.
Знич замолчал. Пламя его пригнулось к земле, будто он вглядывался. Потом вытянулось, облизнуло воздух.
— Я не поисковик, — сказал он наконец. — Но ты ведьма. Мы можем объединить силы. Бросай глаз в огонь. Не бойся, он останется цел. Это глаз духа, я вижу.
Ягиня колебалась. Довериться незнакомому огню? Отдать единственную ниточку, которая ведёт к Косте? А если Знич обманет?
— Если ты меня обманешь, — сказала она тихо, но твёрдо, — я найду способ погасить даже древний дух.
— Угроза приятная, но излишняя, — усмехнулся Знич. — Я на твоей стороне. Не знаю почему, но чувствую — ты задумала что-то важное, не злое. А важные дела я уважаю.
Она разжала пальцы.
Голубой глаз упал в пламя. На секунду огонь вспыхнул ярче — ослепительно, почти больно. Потом снова стал ровным. А внутри него, в самой глубине, замерцал тот самый голубой свет.
— Вижу, — сказал Знич. Голос его изменился — стал глубже, сосредоточеннее. — Камни много камней тело под ними недалеко отсюда. Метров сто на восток.
Он выстрелил искрой — и маленький костёр поплыл в сторону востока, освещая дорогу между каменных насыпей. Ягиня пошла за ним, перешагивая через обломки, через чьи-то забытые доспехи, через кости, которые хрустели под ногами.
Огонёк остановился у одной из насыпей — не самой большой, не самой малой. Обычной, такой же, как сотни других. Но Знич горел уверенно.
— Здесь, — сказал он.
Ягиня опустилась на колени. Руки её больше не болели — они онемели, превратились в бесчувственные куски мяса, которыми она управляла одной лишь силой воли. Пальцы не сгибались, ногтей почти не осталось — только ободранные подушечки, покрытые запёкшейся кровью. Каждый камень, который она отбрасывала, весил, казалось, центнер. Каждое движение давалось через «не могу».
«Ещё немного, — шептала она про себя, хватаясь за очередной булыжник. — Ещё немного. Он там. Я чувствую».
Земля под камнями была мёрзлой, твёрдой, как железо. Но Ягиня копала. Она вкладывала в это последние силы — те, что остались после многодневного пути, после десятков разрытых насыпей, после бессонных ночей под северным ветром. Спина ныла, в глазах темнело, но она продолжала.
«Я обещала ему. Я обещала».
Она вытащила очередной камень. Потом ещё один. Ещё. И вдруг пальцы наткнулись на что-то мягкое — не на мёрзлую землю, не на острый камень. Ткань. Истлевшая, но узнаваемая.
Ягиня замерла. Сердце её пропустило удар.
«Вот он».
Она не чувствовала больше ни боли, ни усталости. Только одно — сейчас, сию секунду, она узнает, здесь ли Костя. Или снова чужой, и Знич ошибся.
Она начала разгребать землю быстрее, почти яростно, не обращая внимания на то, что пальцы кровоточат, а руки трясутся.
А потом она увидела знакомую ткань. Тот самый кафтан, в котором Костя томился в Нави — рваный, тёмный, с продранным локтем и тёмными пятнами давно засохшей крови. Ягиня узнала его сразу, по обрывкам, по тому, как истлели нитки на швах. Не спутала бы ни с каким другим.
Она разгребла землю руками. Под тканью оказались кости. Не целый скелет — разрозненные, полуистлевшие, покрытые трещинами. Кости человека, который умер уже очень давно. Но они были здесь. Они ждали.
Ягиня осторожно, бережно, будто боясь разбудить, собрала останки. Каждую косточку, каждый обломок. Обрывки ткани, которые ещё держались вместе. Она сложила всё в мешок — тот самый, который принесла с собой. Мешок стал ещё тяжелее, но она не жаловалась.
— Это он? — спросил Знич.
— Да, — ответила Ягиня. — Это Костя. Я сделала это. Начало положено.
Она завязала мешок, поднялась на ноги. В коленях стреляло, спина болела, но она не чувствовала боли. Только странное, щемящее спокойствие.
— Спасибо тебе, Знич, — сказала она. — Без тебя я бы не нашла.
— Не благодари раньше времени, — ответил огонь. — Ты ещё дойти должна.
Знич выплюнул глаз прямо в руки Ягине. Она сунула его обратно в мешочек.
Ягиня хотела попрощаться, но Знич её опередил.
— Я провожу тебя, — сказал он. — До самого моста. Ты ведь идешь в Навь? Это долгий путь, а ты слаба. Если что — согрею, освещу, защищу.
— А ты можешь? — удивилась Ягиня.
— Могу гореть в любом месте, где есть огонь или еда, — ответил Знич, вспоминая о вкусных сухих ветках. — А здесь, на поле боя, огня много. Поминальные костры тлеют по всему северу. Я буду перепрыгивать с одного на другой, догонять тебя или плыть рядом. Не брошу.
Ягиня посмотрела на него. В пламени вдруг почудилось что-то человеческое — что-то, что не могло принадлежать просто стихии.
— Почему ты помогаешь? — спросила она. — Я ведь чужая тебе. Ты меня не знаешь.
Знич помолчал. Пламя его стало тише, будто он задумался.
— Когда-то, очень давно, — начал он, — я был молодым и глупым. Я думал, что могу всё, что мне позволено всё. И однажды я сжёг корабль. С людьми. Я не хотел их убивать — я защищался. Но они погибли. Их души до сих пор где-то там, в Нави, может быть. А я
Он помолчал ещё дольше.
— Я хочу искупить свою вину. Не вернуть тех, кого погубил, но сделать хоть что-то. Помочь кому-то. А ты, — он качнулся в её сторону, — ты несёшься через полмира, чтобы спасти одного человека. Это достойно. И я хочу помочь тебе.
Ягиня не нашлась, что ответить. Она просто кивнула.
— Идём, — сказала она.
Они двинулись в обратный путь. Знич перепрыгивал с одного поминального костра на другой — иногда плыл впереди, иногда сбоку, иногда сзади. Он светил ей в темноте, грел, когда она останавливалась на привал, и молчал, когда она не хотела говорить.
Через несколько дней они дошли до Калинова моста.
Мост висел над пропастью — тонкий, сотканный из лунного света и тумана. Стражи в рваных балахонах стояли неподвижно.
Ягиня остановилась у самого края.
— Дальше я одна, — сказала она.
— Знаю, — ответил Знич. — Мост не пустит меня. Я — огонь. Источник жизни. А там, — он кивнул на чёрную воду, — только смерть.
— Ты будешь ждать?
— Сколько нужно. Буду гореть слабым костром на берегу. Когда вернёшься — увидишь.
Она повернулась к нему. Пламя горело ровно, спокойно, не мигая. Странно было думать, что этот огонь когда-то сжёг корабль с людьми. Ещё страннее — что он до сих пор помнил об этом.
— Спасибо, Знич, — сказала она. — За всё.
— Иди, — ответил он. — Время не ждёт. А я подожду.
Ягиня шагнула на мост. Мешок с останками Кости тянул плечо, глаз на поясе пульсировал теплом, напоминая, ради чего всё это. Она не оглядывалась. У моста на стороне Нави она оставила останки Кости и начертила вокруг защитный круг.
— Защитный круг, — прошептала она. — Самый простой. Не пропускает низшую нечисть, но высшую пропускает.
Она чертила и бормотала, вспоминая урок из детства.
— Необходимо усилить.
Ягиня запустила руку в мешок. Песок из-под Чёрного Дуба, девять капель росы с паутины на могильном кресте. Она смешала ингредиенты и насыпала на границы защитного круга.
— А теперь имя того, кого хочешь защитить, вырезать на внутренней стороне круга.
Ягиня ногтями выцарапала имя «Константин». Теперь круг не пропустит никого, кроме того, чьё имя внутри.
А на берегу разгорался маленький костёр — ровный, тёплый, живой. Знич сдержал слово. Он всегда держал слово.
Глава 7. Хранитель сна
Пока Ягиня путешествовала по закоулкам своей памяти, кот Баюн контролировал всё в избушке на границе миров.
Он был здесь главным. Ягиня ушла в себя — глубоко, надолго, не сказав, когда вернётся. Её тело сидело на старом деревянном стуле с высокой резной спинкой. Голова откинута, рот приоткрыт, дыхание ровное, почти не слышное. Руки висели по бокам, безжизненные, будто кукольные. Только веки иногда чуть подрагивали — верный знак, что она всё ещё там, в воспоминаниях, и не собирается возвращаться.
Баюн уже обошёл территорию. Проверил, не забрёл ли кто чужой на границу. Никого. Только ветер шевелил сухую траву, да где-то вдалеке ухнула сова. Потом погонял мышей — недолго, без азарта; они были мелкими, глупыми, скучными. Мало ли что случится с Ягиней? Он должен быть рядом.
Он запрыгнул на стол, уселся напротив неё, положил передние лапы на край столешницы и замер. Жёлтые глаза его — огромные, с вертикальными зрачками — сверлили спящую Ягиню не мигая. Он смотрел на неё так, будто мог силой взгляда заставить её очнуться.
— Сдался тебе этот Кощей, — сказал Баюн вслух, обращаясь к спящей. Голос его был низким, урчащим, с лёгкой хрипотцой. — Как будто мужиков в Буяне мало. Вон, в соседнем лесу леший холостой. В болотах водяной — правда, с бородавками, но зато не привередлив. А этот Кощей. Бессмертный. Что в нём такого?
Ягиня не ответила. Даже не шелохнулась.
Баюн вздохнул. Тяжело, по-человечьи. Он перевёл взгляд на окно, за которым темнело сумеречное небо. Луны не было, только звёзды — редкие, холодные.
— Вот превратила бы ты меня в человека, — продолжил он, и голос его стал тише, почти мечтательным. — Я бы тебя любил до скончания веков. Носил бы на руках, травы бы тебе собирал, зелья бы варил. Да что там — врагов бы твоих когтями рвал, если бы они у тебя были.
Он помолчал, прикрыл глаза на мгновение, потом снова открыл.
— Но я всего лишь кот.
Он спрыгнул со стола — бесшумно, как тень, — но не сразу пошёл к Ягине. Вместо этого он направился к полкам, где хранились склянки и пузырьки. Перебирался с одной полки на другую, обнюхивал, принюхивался. И вдруг замер.
На нижней полке, прикрытая холщовой тряпицей, стояла маленькая глиняная фляжка. Баюн узнал её сразу. Он потрогал лапой пробку, и в памяти всплыло далёкое, почти стёртое время.
Тогда он был просто дворовым котенком. Обычным, чёрным. Он вспомнил, как тонул в зимнем озере. Ледяная вода сжала его тело, лапы перестали двигаться, сознание угасало.
Его спасла Ягиня. Она вытащила его из воды, закутала в свой плащ и принесла в избушку. Долго лечила — неделями, месяцами. Он не шёл на поправку, чах, отказывался от еды, и Ягиня уже боялась, что не выживет.
Ряха тогда жил у неё. Котёнок был его другом, и он сильно за него переживал. Винил себя, что не смог сразу уговорить Ягиню забрать кота к себе. Если бы они появились на мгновение позже, котёнок бы утонул.
— Ничего не помогает, — сказала Ягиня. — Я перепробовала все настойки. — А ты пробовала оборотное? — спросил плачущий маленький Ряха. — Оно не для лечения. Оно для превращений. — А ты добавь каплю. Может, оно придаст ему сил.
Ягиня тогда колебалась, но делать было нечего. Она взяла свою самую сильную лечебную настойку и добавила в неё одну единственную каплю оборотного зелья.
На следующий день Баюн открыл глаза. Он был слаб, но жив. А ещё — он чувствовал в себе странную, незнакомую силу. Впервые, когда он разозлился на мышь, которая осмелилась пробежать мимо, его лапа взметнулась сама собой — и когти выпустились стальные, длинные, острые, как кинжалы. Баюн тогда испугался. Но потом понял: это подарок. Частица того зелья навсегда осталась в нём.
Теперь он мог быть обычным котом — мягким, пушистым, тёплым. А мог — оборотнем с металлическими когтями, огромным, чёрным, способным напугать кого угодно.
Баюн лизнул горлышко фляжки, но не открыл её.
«Всё равно она не превратит меня в человека, — подумал он. — И не надо. Я родился котом, котом и помру. Но любить — это не про форму. Это про то, что внутри».
Он спрыгнул с полки, подошёл к ногам Ягини, потёрся о щиколотку — холодную, неподвижную. Потом забрался к ней на колени, устроился поудобнее, свернулся калачиком и положил голову на лапы.
Тёплый, тяжёлый, он лежал на ней, чувствуя, как редко поднимается её грудь. Как бьётся сердце — медленно, будто время для него тоже остановилось.
— Спи, — прошептал он ей в колено. — Я посторожу.
И закрыл глаза.
Но не уснул. Только ждал. Потому что не знал, когда она вернётся — через час, через день, через месяц. И что принесёт с собой из тех далёких лет, когда была юной, влюблённой и ещё не знала, что любовь может быть опаснее любого заклинания.
Избушка стояла на курьих ногах на скале, тихонько поскрипывала на ветру и тоже ждала. Ждала свою хозяйку, которая потерялась где-то в лабиринтах собственной памяти. И кот на её коленях был единственным, кто не давал ей совсем исчезнуть.
А в её сне — в той далёкой Нави, которую она вспоминала, — разворачивалось другое, опасное действо.
Она стояла перед Костей, и в руках у неё был заветный мешочек. Глаз, голубой, как ясное небо, снова занял своё место. Ягиня осторожно, почти нежно, приложила его к пустой глазнице Кости. Глаз встал легко, будто и не покидал своего хозяина. Моргнул — и посмотрел на неё с тем же удивлением и благоговением.
Костя глупо, по-юношески улыбался. Он не верил в происходящее. Принцесса подземного мира, дочь самого Вия, решила пойти наперекор грозному отцу ради него — обычного, уже мёртвого солдата. Это было за пределами его понимания.
— Сейчас я сниму защитное заклинание, — сказала Ягиня, не отрывая взгляда от цепей. — Оно отцовское. И моё усиление. Я смогу снять. — А цепи? — спросил Костя. — Останутся. Но есть зелье. Оно открывает любые замки.
Она водила руками, что-то бормотала на древнем навийском наречии. Слова лились быстро, неразборчиво, но воздух вокруг начинал дрожать. Потом она бросила щепотку серого порошка — того самого, что использовала в камерах. Решётка камеры загорелась голубым светом — тусклым, инеевым — и через мгновение погасли. Заклинание исчезло. Решетка распахнулась.
Ягиня достала из мешка маленький глиняный пузырёк, откупорила зубами. Жидкость была чёрной, густой, пахла железом и сырой землёй. Она аккуратно полила ею замки цепей.
Замки лязгнули. Раздался скрежет — и цепи, сковывавшие Костю долгие годы, с глухим звоном упали на каменный пол.
— А теперь бежим! — крикнула Ягиня.
Она рванула вперёд, не оглядываясь. Костя, свободный от цепей, рванул за ней, но ноги слушались плохо. Под ногами хлюпала вода, смешанная с грязью, своды гуляли эхом от каждого шага.
— Беги за мной! Быстро! Беги как в последний раз! — выкрикнула Ягиня на бегу. — Он и так может оказаться последним! — ответил Костя, чувствуя, как в груди разгорается странное, почти забытое чувство — надежда. — Вот именно! Быстрее!
Ноги Кости наконец поймали ритм, и он догнал Ягиню.
Коридоры Нави мелькали за спиной. Своды гудели от топота. Где-то позади, сначала далеко, потом всё ближе, послышался дробный, тяжёлый бег — стражники-вурдалаки. Они были не только быстрыми, но и выносливыми. Они не знали усталости. И они уже почуяли добычу — по запаху живого страха, по горячей крови, которая текла в жилах Кости.
— Не останавливайся! — крикнула Ягиня, сворачивая в знакомый проход.
Впереди, в конце длинной галереи, уже виднелся разрыв в стене — огромный провал, за которым начиналась наземная территория Нави. Там, за чертой, был холодный ветер и низкое небо. Ещё немного — и они вырвутся на поверхность.
Но вурдалаки настигали. Их красные глаза горели в темноте, когти скрежетали по камню.
Ягиня резко затормозила, развернулась лицом к преследователям. Костя пробежал мимо, но Ягиня его окликнула, и он остановился.
— Беги прямо! Там Калинов мост! Перед ним защитный круг! Встань в него и не двигайся, несмотря ни на что! — А ты? — крикнул Костя. — Я задержу их!
Она уже не смотрела на него. Её руки взметнулись вверх, пальцы задвигались, выписывая в воздухе сложные узоры. Губы шептали слова, которые Костя не мог разобрать. А за её спиной, из трещин в каменных стенах, начали прорастать корни. Толстые, узловатые, они росли прямо на глазах, переплетались, тянулись к потолку, закрывая проход.
Искореженные стволы деревьев, давно мёртвых, но хранивших остатки древней силы, вырвались из камня. Они сплетались в живую изгородь — толстую, непробиваемую, как лес, смыкающийся за путником.
Ягиня вложила в это заклинание всё, что у неё было. Силы уходили с каждым движением, но она держалась. Стволы росли, заполняя коридор, отрезая вурдалаков от пути к беглецам.
— Беги! — крикнула она, уже не оборачиваясь. — Будь осторожен! Там тоже стража!
И последнее, что увидел Костя, прежде чем ноги сами понесли его вперёд, — её силуэт на фоне переплетённых корней, её исцарапанные руки, всё ещё вычерчивающие знаки, и её глаза — зелёные, яркие, полные решимости.
Он бежал со всех своих призрачных ног. Коридоры кончились, и он вылетел на поверхность. Наземная территория Нави встретила его глубокой ночью. Ни луны, ни звёзд — только тяжёлое, низкое небо да голые, искалеченные деревья, тянущиеся к нему, будто хотели схватить. Ветер ударил в лицо, неся запах мёртвой земли и гнилой травы.
А в это время в глубине Нави, в тронном зале, Вий медленно поднял веки. Жёлтые глаза его сузились — не на миг, а на долгое, тяжёлое мгновение. Он чувствовал, как тонкая нить, привязывавшая душу заложного покойника к Нави, лопнула. Не просто лопнула — её вырвали, обрезали заклинанием, которое он знал и когда-то сам учил.
Он знал, чья это душа. Константин. Тот самый солдат с голубыми глазами, которого его дочь пожалела. Это за него она просила. Его хотела освободить.
Внутри Вия поднялся холодный, тяжёлый гнев. Не ярость — та бывает горячей. Это было иное: гнев застыл в его жилах, как расплавленный свинец, который не остывает, а только тяжелеет, продавливая собой всё вокруг. Закон нарушен, и нарушитель — его собственная дочь. Ягиня пошла против Нави. Против него.
Но сквозь этот свинцовый холод пробивалось другое — незнакомое, почти болезненное чувство. Не привыкший ни перед кем склоняться, Вий вдруг ощутил нечто похожее на гордость — пополам с ледяным бешенством. Целеустремлённость, с которой она бросила вызов отцу, миру мёртвых, самой судьбе. Вий помнил себя в молодости — таким же упрямым, готовым идти до конца, не спрашивая разрешения.
Его пальцы сжали подлокотники трона. Дерево затрещало, пошло мелкими трещинами.
Он не двинулся с места. Только беззвучно позвал ту, кто была сейчас ближе к поверхности, кто могла пересечь границу быстрее любого стража. Не приказ — скорее напоминание. Пусть посмотрит. Пусть решит сама.
А потом он опустил веки и замер. Но в полумраке тронного зала всё ещё горели два жёлтых огня — холодных, наблюдающих.
Костя ничего этого не знал. Он не смотрел по сторонам. Он смотрел вперёд. Там, вдалеке, он видел слабое мерцание — защитный круг, тот самый, о котором говорила Ягиня.
Он не видел стражей, не видел моста, не видел даже чёрной воды Смородины. Вся вселенная сомкнулась для него в этот круг. Это был его шанс. Другого не будет.
А за спиной слышался глухой гул — это магия Ягини удерживала проход. Ненадолго, но ей не нужно было долго.
Только бы успеть.
И он побежал быстрее, почти не касаясь земли, чувствуя, как за спиной с грохотом оседают корни, а позади, в глубине коридора, уже рвутся вурдалаки — но он не оборачивался. Только вперёд, туда, где мерцал спасительный свет.
Глава 8. Материнский снег
Костя добежал до защитного круга, когда силы уже оставляли его. Призрачные ноги подкашивались, грудь разрывалась от несуществующего дыхания. Он перешагнул невидимую границу — и рухнул на колени прямо в центр голубоватого сияния.
Стражи, преследовавшие его, остановились как вкопанные. Их красные глаза сверлили круг, но переступить черту они не могли. Закон есть закон. Приказ есть приказ. Они остались снаружи, тесной толпой окружив мерцающую границу, и ждали.
Ягиня стояла рядом — снаружи круга, на шаг от его края. Она тяжело дышала после заклинания, которым пустила корни. Руки её дрожали, на лбу выступила испарина, но она не позволяла себе упасть. Только смотрела внутрь круга, туда, где на коленях сидел Костя.
И там начало происходить нечто странное.
Сначала он засветился — тусклым, красноватым светом, не похожим на обычное свечение душ в Нави. Потом из воздуха, из темноты, из пустоты начали появляться кости. Голеностоп. Кисть. Часть нижней челюсти с остатками зубов. Ребра. Позвонки.
Они проникали в его призрачную плоть, занимали свои места, будто всегда там были. Будто тело, утраченное много лет назад, наконец вспомнило себя и потянулось к душе.
— Как ты это сделал? — спросила Ягиня. Голос её был хриплым, но в нём слышалось искреннее изумление.
— Не знаю, — ответил Костя, глядя на свои обретающие очертания руки. — Я просто на что-то наступил, а оказалось — кости. Они сами расползлись по моему — он запнулся, не зная, как назвать то, что у него сейчас было. — По телу? По духу?
— Хорошо, — сказала Ягиня, и в её голосе прозвучало нечто похожее на облегчение. — Наверное, так и работает. Не знаю, я ещё учусь.
Она перевела взгляд на стражей. Те стояли плотной стеной. Не нападали, но и не расходились. Их было больше десятка, и за спиной у них, в глубине тёмного провала, уже слышались шаги подкрепления.
— Нужно как-то выбираться, — сказала она, кивнув в сторону молчаливых фигур.
Дыхание её сбивалось, сил почти не осталось, но она продолжала:
— Эти не пропустят. И отец Он может прийти за тобой сам. Или отправить ещё больший отряд, чем тот, от которого мы убегали. Или
— Дочка.
Голос раздался внезапно, прямо из темноты. Ягиня узнала его, замерла на полуслове и закончила мысль вслух:
— или призвать маму.
Из тени выступила Марана. Высокая, холодная, в плаще из ночного неба, расшитом живыми звёздами. Точь-в-точь как тот, что Ягиня надела перед дорогой на север. Лицо её было бледным, губы сжаты в тонкую линию, глаза светились ледяным, белым светом.
— Что ты делаешь? — спросила Марана. Голос её был тихим, но в этой тишине слышалось сдерживаемое пламя. — Ты идёшь наперекор отцу. И ради кого? Ради смертного? Ради заложного?
— Мама! — крикнула Ягиня. Она сделала шаг вперёд, встала между Костей и матерью. — Разве ты не такая же? Ты спустилась в Нави и стала собирать души мёртвых для отца. Ты тоже не послушалась своих родителей! Позволь и мне решать свою судьбу.
Марана молчала. Только звёзды на её плаще замерцали чаще, выдавая внутреннее напряжение.
— Я забрала эту душу, — продолжала Ягиня, стараясь говорить твёрдо, хотя голос её чуть дрожал, — потому что он в Нави не по праву. Отец не хочет менять закон. А я не могу смотреть, как невинные страдают.
— И ты думаешь, что знаешь лучше отца? — Марана не повышала голоса, но каждое слово падало, как капля ледяной воды.
— Я думаю, что закон должен быть справедливым, — ответила Ягиня. — Я буду отвечать за эту душу. Перед тобой, перед отцом, перед кем угодно. Ты поймёшь, что он достоин жизни.
Повисла напряжённая тишина. Костя замер в кругу, не смея пошевелиться. Стражи стояли неподвижно, ожидая приказа. Даже ветер, вечно гулявший по коридорам Нави, затих.
Марана медленно перевела взгляд с дочери на Костю. Посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом снова на Ягиню.
— Мы с отцом научили тебя всему, — сказала она наконец. Голос её смягчился, потерял ледяную остроту. — Дальше ты должна пройти свой путь сама. Ты не сможешь охранять границу миров без мудрости. А мудрость приобретается тяжело. Через собственную боль и ошибки.
Она помолчала.
— Люди жестоки, и скоро ты в этом убедишься. Но они хорошие учителя.
Не дожидаясь ответа, Марана взмахнула рукой — и стражи, окружавшие круг, покрылись льдом. В одно мгновение, без треска, без крика. Их фигуры замерли, будто превратившись в статуи, голубовато-белые, сверкающие в полумраке.
Второй взмах — и на том месте, где стояла Марана, закружился вихрь из снежинок. Маленьких, переливающихся в свете луны, которая вдруг пробилась сквозь каменные своды. Снежинки кружились медленно, плавно, падали на землю и таяли, не долетев до неё.
А Мараны уже не было.
Ягиня смотрела на последние тающие снежинки. На губах её застыла странная улыбка — печальная и благодарная одновременно.
— Путь свободен, — сказала она, оборачиваясь к Косте. — Отец всё знает. Он отправил мать. Она нас отпустила. Вий не будет преследовать. Можешь выйти из круга.
Костя осторожно, будто боясь, что всё исчезнет, перешагнул невидимую черту. Ногами он почувствовал холод камня.
— Ты пока всего лишь дух, привязанный к мёртвым костям, — объяснила Ягиня Косте. — Мост тебя пропустит.
И они двинулись к Калинову мосту. Мост дрогнул, будто сомневался, но пропустил их. Ягиня шла впереди, Костя за ней. На другом берегу Яви их ждал маленький тёплый костер — Знич.
Он ничего не спросил. Ни о стражниках, ни о Маране, ни о том, как они прошли мост. Только пристроился рядом, осветил дорогу и пошёл за ними, молчаливый и верный, как и обещал.
Впереди была граница миров. Избушка на курьих ногах. И тишина, в которой Ягине предстояло подумать о том, что делать дальше — с Костей, с отцом, с собственной смелостью, которая могла обернуться против неё самой.