- -
- 100%
- +
— Вот и держись за свое место и за мужа! — отрезала мать. — И прекрати этот бабий бунт. Вечером приготовь плов. Витя любит плов.
Связь оборвалась. Короткие гудки прозвучали как щелчки револьверного барабана.
Я нажала отбой.
Марина осторожно протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей прохладной рукой:
— Пиздец, Кать. Извини, но это чистый пиздец.
— Классика жанра, — я усмехнулась, хотя внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. — «Приготовь плов, пока он делит твой Солярис». Отличная эпитафия для моего брака.
Я открыла тетрадь «Не смешно».
Белые листы в линейку были исписаны за последние пять ночей. Короткие, злые заметки, выведенные красной капиллярной ручкой. Никаких книжных метафор. Только сухое, злое мясо реальности:
«Мужчины в браке делятся на два типа: те, кто уходят по-мужски, и те, кто оформляют на любовницу читательский билет, чтобы сэкономить на бумаге».
«Мама считает, что если мужчина изменяет, надо сварить плов. Видимо, рис впитывает чужие женские духи лучше, чем активированный уголь».
«Мы шесть лет жили душа в душу. Ну, как в душу… Моя душа молчала в тряпочку, а его — выбирала цвет обивки на диване».
Марина перегнулась через стол, близоруко щурясь на строчки:
— Это… это смешно, Кать. Это реально очень зло и очень смешно.
— Витя говорит, что стендап — это для шлюх и неудачников.
— А Витя у нас теперь главный культуролог района? — фыркнула Марина. Она выдернула из кармана свой смартфон, быстро постучала ногтями по стеклу и развернула экран ко мне: — Смотри. Бар «Три стула» на Новослободской. У них открытый микрофон двадцатого сентября, в пятницу. Регистрация закрывается сегодня в четырнадцать ноль-ноль. Остался один свободный слот на три минуты.
На экране светилась простая гугл-форма: «Имя / Псевдоним / Хронометраж / Опыт выступлений».
Мое сердце глухо и тяжело ударило в ребра.
Три минуты. Всего сто восемьдесят секунд перед микрофоном в прокуренном подвале. Не перед пенсионерками с садовыми газетами, не перед Тамарой Львовной, а перед живыми, чужими людьми, которым глубоко плевать на мои библиотечные формуляры.
— Я не смогу, — выдохнула я, отстраняясь от телефона. — Маринка, я умру там. У меня голос сядет. Я заикаться начну.
— Не начнешь, — жестко сказала Марина. В ее круглых глазах вдруг прорезалась та самая сталь, которой она обычно отшивала пьяных дебоширов, пытавшихся прорваться в библиотечный туалет. — Ты десять лет молчала, Резникова. Десять сраных лет! Ты плов варила, когда тебе в морду плевали! Если ты сейчас не нажмешь эту кнопку, ты так и сдохнешь на диване в гостиной, слушая, как он за стеной сопливит в подушку.
Я посмотрела на экран.
Потом — на красную ручку в тетради. На два куска сахара, которые так и остались лежать на салфетке.
Хватит подслащивать помои.
Я забрала телефон из рук Марины. Пальцы слегка подрагивали, но нажатия на виртуальные клавиши вышли четкими:
Имя:Екатерина Резникова. Хронометраж:3 минуты. Опыт:Ноль. Тема:Утилизация бытовых паразитов.
Большой палец завис над синей кнопкой «Отправить».
В ушах снова зазвучал снисходительный смешок Вити десятилетней давности: «Комик из библиотекаря? Ну ты насмешила».
— Насмешила, Витюш, — прошептала я одними губами. — Ты даже не представляешь, как.
Я вдавила палец в экран.
Страница мигнула. Появилась зеленая галочка: «Ваша заявка принята. Ждем 20 сентября в 19:30. Бар «Три стула». Не опаздывайте».
Марина шумно выдохнула и с размаху хлопнула ладонью по столу:
— Да! Черт возьми, да!
Я сидела, глядя на зеленую галочку, и чувствовала, как внутри, где всю жизнь был только затхлый страх и желание быть хорошей девочкой, разливается обжигающий, злой огонь.
Назад дороги не было. Плов отменяется.
ГЛАВА 4. ПЕРВЫЙ МИКРОФОН
Если рай для библиотекаря — это прохладный зал с высокими стеллажами и запахом свежей типографской краски, то бар «Три стула» на Новослободской был его персональным чистилищем.
Подвальное помещение пахло пролитым темным пивом, прогорклым фритюром и дешевым вейпом со вкусом химозного манго. Узкая бетонная лестница вела вниз, в сырой полумрак. С потолка свисали черные вентиляционные трубы, замотанные серебристым скотчем, а в дальнем углу на помосте из сколоченных паллет возвышалась «сцена» — круглый ковер с вытертым ворсом, освещенный единственным желтым софитом.
Посреди ковра на металлической палке торчал микрофон.
Я замерла у входа, судорожно вцепившись в ремешок холщовой сумки на плече. Желудок моментально скрутило тугим узлом, во рту пересохло так, словно я только что съела горсть библиотечной пыли.
«Развернись и уйди», — зашептал в голове въедливый, благоразумный голос Нины Петровны. — «Купи в кулинарии готовые котлеты, приди домой, разогрей Вите. Он же мужчина, ему надо…»
— Ты Екатерина? — раздался сбоку хрипловатый, спокойный голос.
Я вздрогнула. Возле барной стойки стоял высокий мужчина лет тридцати восьми в черной водолазке с засученными рукавами. Лицо худощавое, трехдневная щетина, темные круги под глазами человека, который спит урывками между ночными сменами и утренней инвентаризацией. В руках он держал планшет со списком участников.
— Резникова? — уточнил он, сверяясь со списком.
— Да, — выдавила я сиплым фальцетом, тут же откашлялась и добавила нормальным тоном: — То есть я. Соколова по паспорту, Резникова по недоразумению.
Мужчина на секунду оторвал взгляд от планшета. Глаза у него оказались цепкими, цвета темного янтаря, с усталыми морщинками в уголках.
— Я Олег. Веду и организую этот балаган. Хронометраж три минуты. На двух минутах тридцати секундах моргну фонариком телефона из-за пульта. Увидишь свет — сворачивайся. Переберешь время хотя бы на пятнадцать секунд — я просто вырублю звук, поняла?
— Поняла, — я кивнула, чувствуя, как немеют кончики пальцев.
Олег подошел к помосту, поднялся на ступеньку, взял микрофон за стойку и дважды щелкнул по защитной сетке пальцем: тум, тум. Колонка глухо отозвалась. Он поправил шнур, проверил фиксатор высоты и шагнул обратно к барной стойке, где стоял микшерный пульт. Профессиональная, механическая привычка человека, который не верит технике на слово.
В зале сидело человек тридцать. Пятничный вечер, дешевое разливное пиво, столики заставлены тарелками с сухариками. Большинству не было дела до сцены — они пришли выпить после рабочей недели и поорать.
Первым вышел парень в худи с надписью «Охрана». Он семь минут нудно, заикаясь, рассказывал о том, как у него чешется яйцо в метро. Зал вяло жевал чипсы. Кто-то громко рыгнул у туалета.
Второй комик орал матом про бывшую, которая забрала у него кальян. Зрители оживились только тогда, когда он уронил микрофонную стойку.
— Следующая — Екатерина Резникова, дебют, — бросил Олег в рабочий микрофон у пульта, даже не поднимая головы от секундомера. — Похлопайте, человеку страшно.
Хлопнули два человека: скучающая барменша и пьяный мужик в кепке у колонны.
Ноги стали ватными. Я сняла сумку, опустила ее на свободный табурет возле барной стойки, сунула правую руку в карман кардигана и нащупала сложенный вчетверо листок со спасительными строчками из тетради.
Сделай шаг. Просто сделай три шага.
Я поднялась на паллеты. Желтый софит ударил прямо в глаза, ослепив и отрезав зал черной стеной полумрака. Лица людей превратились в размытые темные пятна. Видны были только светящиеся экраны смартфонов и блеск пивных бокалов.
Я подошла к стойке. Схватилась за микрофон обеими руками, словно это был поручень в резко затормозившем трамвае. Железо оказалось холодным и липким.
Тишина. Гудение трансформатора.
В горле образовалась пробка из песка. Все остроумные подводки, которые я репетировала перед зеркалом в ванной, пока Витя храпел за стенкой, испарились. Мозг превратился в чистый формуляр без единой записи.
— Э-э-э… здравствуйте, — проскрипела я. Микрофон издал противный свист обратной связи.
Олег у пульта мгновенно дернул ползунок вниз, приглушая частоту, и выразительно постучал пальцем по циферблату наручных часов: время идет.
— Я… я работаю в библиотеке десять лет, — начала я, глядя в темноту перед собой. Голос дрожал так, будто меня колотила лихорадка. — И знаете… люди думают, что книги — это скучно. Но на самом деле классическая литература учит нас терпению. Например, Анна Каренина терпела-терпела, а потом… ну… поезд…
В зале воцарилась гробовая, вязкая тишина. Ни единого смешка. Кто-то за третьим столиком шумно втянул пивную пену через трубочку. Мужик в кепке отвернулся к экрану телевизора, где без звука крутили футбол.
Полный провал. Бездарный, позорный, липкий кошмар. Я увидела себя со стороны: тридцатичетырехлетняя тетка в унылом сером кардигане, брошенная жена, читающая лекцию пьяным завсегдатаям пивнухи.
«Комик из библиотекаря? Катька, ну ты насмешила! Не позорься».
Голос Вити зазвучал в ушах так отчетливо, будто он стоял прямо здесь, за первой линией столиков. Сытый, ленивый, снисходительный смех человека, который шесть лет вытирал об меня ноги и мерял мою жизнь стоимостью эклеров по скидке.
И тут внутри что-то лопнуло. Сгорел страх. Сгорело желание понравиться. Осталась только чистая, концентрированная, ледяная злость.
Я выдернула микрофон из стойки. Железная клипса щелкнула.
Сложенный листок со спасительными заготовками в кармане кардигана так и остался нетронутым. К черту заготовки.
Я шагнула на самый край помоста, ближе к темноте, и заговорила другим голосом — не библиотечным, извиняющимся шепотом, а тем низким, сухим тоном, которым ставят диагнозы:
— На самом деле я пришла сюда не за литературой. Две недели назад я узнала, что муж мне изменяет.
Пара человек в первом ряду оторвались от бокалов.
— И знаете, как я это узнала? Не через переписку. Не по запаху чужих духов. Мой муж оформил на любовницу читательский билет в моей же библиотеке.
Зал замер. Олег у пульта медленно поднял голову от планшета.
— Он взял книгу по психологии развода, вложил внутрь записку от любовницы, где они обсуждают, как отсудить у меня десятилетний «Солярис», и забыл вернуть вовремя! Просрочил на три дня! Я держала в руках этот формуляр и думала: господи, я шесть лет стирала носки человеку, который даже предать меня не смог без библиотечной задолженности в сорок рублей!
В дальнем углу кто-то фыркнул.
— Вы понимаете уровень экономии? — я подалась вперед, глядя прямо в темный зал. — Мужики обычно ведут любовниц в ресторан. Снимают апартаменты в Сити. Мой Витя повел бабу в сектор научно-популярной литературы! Потому что там тепло, бесплатно и Тамара Львовна шикает, если они начинают громко вздыхать! Он экономил даже на грехе! Когда он прибежал в библиотеку забирать эту улику, он на голубом глазу сказал мне: «Катя, это папка по логистике, а записку мне подкинули враги». Мужику тридцать пять лет! Логистика блуда через абонементный отдел!
Зал взорвался.
Сначала заржал парень у колонны — громко, раскатисто, ударив ладонью по столу. За ним покатились девчонки за средним столиком. Через секунду хохотал уже весь подвал. Это был не вежливый гул, а тот самый утробный, освобождающий смех толпы, узнавшей абсолютную, неприкрытую, убогую правду жизни.
Звуковая волна физически ударила мне в грудь.
Сердце пропустило удар. Воздух вокруг стал плотным, горячим, электрическим. Они смеялись. Не надо мной — они смеялись вместесо мной.
Из темноты за пультом дважды коротко мигнул белый луч телефонного фонарика. Две с половиной минуты.
Я выдохнула в микрофон:
— В общем, я поняла одну вещь: книги я прощаю. Мужей — пока нет. Но читательский билет я ему аннулировала. Пусть теперь трахается по полной стоимости в книжном магазине.
Я воткнула микрофон обратно в стойку со щелчком, повернулась и сошла с паллет.
За спиной загрохотали аплодисменты. Настоящие, громкие, с одобрительным свистом из темноты.
Колени предательски дрожали. Я дошла до барной стойки, вцепилась руками в край деревянной столешницы и опустила голову, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, виски пульсировали.
Рядом тихо скрипнул высокий барный стул.
Олег опустил на стойку планшет с таймингом, неторопливо пододвинул ко мне стакан с водой со льдом и бросил короткий, оценивающий взгляд:
— Первые полторы минуты была полная хуйня. Мертвечина из дома культуры.
Я судорожно сглотнула, чувствуя, как краска стыда заливает щеки.
— Но потом… — он замолчал, крутя в пальцах зажигалку. В его янтарных глазах не было снисходительности, только сухой профессиональный интерес. — Шутка про сорок рублей пени за измену — это живое мясо. Зал проснулся.
— Я… я случайно, — пробормотала я, беря ледяной стакан дрожащими пальцами.
— Случайно в этом подвале только сифилис подхватывают, — отрезал Олег без тени улыбки. Он перевернул страницу в планшете и постучал ручкой по пустой графе следующей недели: — Четвертого октября в восемь вечера. Слот на пять минут. Напиши нормальный сет про свой развод. Без Чехова и Карениной.
Я замерла со стаканом у губ:
— Я не уверена, что смогу еще раз…
Олег поднялся, закинул планшет под мышку и посмотрел на меня сверху вниз — жестко, прямо, без капли жалости:
— Сможешь. У тебя голос есть, Резникова. Теперь главное — не заткнись обратно.
Он повернулся и зашагал к пульту объявлять следующего участника.
Я сделала глоток ледяной воды. Достала из кармана серый телефон. На заблокированном экране висели два уведомления:
Марина (19:58):«Ну как?! Ты жива?! Напиши, я ногти сгрызла!» Витя (20:05):«Кать, ты где ходишь? В холодильнике только суп позавчерашний. Свари пельмени, я голодный с базы приехал».
Я удалила сообщение Вити, не читая до конца, открыла диалог с подругой и быстро набрала четыре слова:
«Жива. Четвертого октября снова».
ГЛАВА 5. ВТОРОЙ ВЫХОД
Если перед первым выходом на сцену ты боишься умереть, то перед вторым — боишься жить дальше после позора.
Первый раз можно списать на аффект. Ну, сорвало крышу у библиотекарши, вывалила на пьяную толпу грязное белье своего мужа-недоумка, толпа поржала под пиво и разошлась. Но выйти во второй раз — это уже осознанный диагноз. Это значит добровольно встать под свет софита и расписаться в том, что ты действительно собираешься шутить про свой разваливающийся брак за бесплатный вход в подвал.
Я сидела в подсобке бара «Три стула» на перевернутом деревянном ящике из-под чешского лагера.
Подсобка напоминала декорацию к криминальной хронике: стены, выкрашенные ядовито-синей масляной краской, ржавая раковина в углу, стойкий запах сырого картона и батарея пустых кегов. На кривом гвозде висело мутное треснутое зеркало, из которого на меня таращилась бледная женщина с размазанной тушью под нижними веками.
Ладони были ледяными и влажными. Сложенный вчетверо листок бумаги с тезисами нового пятиминутного сета в заднем кармане джинсов казался раскаленной чугунной пластиной.
«Не смогу. Я просто не выйду. Развернусь через черный ход и уеду на метро», — стучало в висках.
Я вскочила с ящика, схватила с вешалки пальто и метнулась к узкой железной двери, ведущей во внутренний двор.
Дверь распахнулась до того, как мои пальцы коснулись задвижки.
В проеме вырос Олег. В той же неизменной черной водолазке, с планшетом под мышкой и бумажным стаканчиком эспрессо в руке. Его худощавая фигура перекрыла узкий выход целиком.
— Куда намылилась, Резникова? — спросил он ровно, даже не моргнув.
— Домой, — сипло ответила я, пряча руки в карманы. — У меня температура. И… и картотека не разобрана. Завтра инспекция из департамента культуры.
Олег сделал глоток кофе, медленно опустил стаканчик на верхний ящик и смерил меня взглядом с головы до пят:
— Картотека, значит. А лицо у тебя белое, как потолок в морге, тоже из-за департамента культуры?
— Олег, отпусти меня, пожалуйста, — взмолилась я, чувствуя, как предательски подрагивает нижняя губа. — Первый раз был чистой случайностью! Я просто была в истерике! Сегодня ничего не выйдет. Я забыла все слова. Я пустая. Там сидят люди, они пришли отдыхать, а я сейчас выйду и буду мямлить про сковородки!
Олег шагнул внутрь каморки, заставив меня попятиться обратно к ящикам, и захлопнул за собой дверь. Щелкнул щеколдой.
— Слушай сюда, Екатерина, — заговорил он жестко, чеканя каждое слово. — Первый раз сюда приходят все. Студенты, клоуны, обиженные брошенки, пьяные менеджеры. Девяносто процентов из них срутся после первого же успеха и больше никогда не берут микрофон. Потому что обосраться во второй раз в сто раз страшнее.
— Вот именно! — подхватила я. — Поэтому я…
— Поэтому ты сейчас заткнешься, снимешь пальто и пойдешь на сцену, — перебил он ледяным тоном. — У меня через две минуты закрывается первый блок. Публика тяжелая. Пятница, зарплатный день, в зале сидят три столика офисного планктона, которые заливают в глотки водку с тоником и ждут мяса. Предыдущий комик только что умер на сцене. Буквально захлебнулся собственной шуткой про самокаты. Мне нужен кто-то, кто выйдет и врежет им по морде живой правдой.
— Почему я?!
— Потому что у тебя есть яйца, хоть ты и прячешь их под библиотечной юбкой, — Олег схватил меня за плечи, развернул к мутному зеркалу и слегка тряхнул: — Смотри на себя. Тебя муж шесть лет держал за пустое место. Он любовнице твой «Солярис» пообещал! А ты сейчас боишься стайки пьяных клерков? Серьезно, блядь?
Слова хлестнули, как пощечина.
В зеркале отразились мои расширенные, потемневшие зрачки. Злость — та самая, едкая, колючая, которая спасла меня две недели назад — снова зашевелилась где-то под ребрами.
— Листок в кармане? — спросил Олег в затылок.
— В кармане, — выдохнула я.
— Оставь его там. Пойдешь по бумажке — они тебя сожрут. Говори с ними так, будто они пришли забирать твою стиралку. У тебя пять минут. Свет погаснет на четырех с половиной. Пошла.
Он толкнул дверь в коридор.
Гул зала навалился плотной, душной волной. Запах хмеля, табачного дыма и жареного сыра.
— А сейчас на эту сцену выйдет человек, который знает о тишине всё, но сегодня молчать не станет, — раздался в динамиках голос конферансье. — Екатерина Резникова!
Хлопки были редкими, вялыми, ленивыми. Зал пережевывал провал предыдущего парня.
Я поднялась на паллеты. Желтый софит привычно ослепил глаза, превратив столики в копошащуюся темноту.
Микрофон стоял на стойке. Я подошла, сняла его одним резким движением и отставила железную палку в сторону. Провод змеей лег на ковер.
Сердце колотилось в горле. Сделай вдох.
— Добрый вечер, грешники, — сказала я в микрофон низким, грудным голосом.
В первом ряду кто-то замер с вилкой у рта.
— Две недели назад я стояла здесь и рассказывала, что мой муж изменил мне по библиотечному абонементу. Многие думали, что это художественный вымысел. Так вот: Витя до сих пор живет со мной в одной квартире.
Зал тихо хмыкнул.
— Вы знаете, что такое жить с мужчиной, которого ты поймала на измене, но вы оба выплачиваете кредит за посудомойку? — я сделала шаг вперед, к самому краю помоста. — Это не драма. Это холодная война двух пенсионеров. Витя выбрал потрясающую оборонительную стратегию. Он перестал со мной разговаривать и начал демонстративно громко страдать.
Я развела руками:
— Мужские страдания после измены — это отдельный вид стендапа. Он не уходит к Лене. Знаете почему? Потому что у Лены нет мультиварки с режимом «томление»! Он ходит по кухне в одних семейных трусах, тяжело вздыхает, открывает холодильник, смотрит на суп, закрывает холодильник… И ждет, что я спрошу: «Витенька, тебе разогреть?» А я сижу на табуретке и смотрю на него, как патологоанатом на неопознанный труп.
В глубине зала раздался первый громкий женский хохот.
— Недавно он оставил на столе записку: «Катя, у нас кончился майонез. Нам надо решить, как жить дальше». Понимаете логическую цепочку? Без майонеза этот брак не имеет смысла! Мы шесть лет держались исключительно на жировой эмульсии «Провансаль»!
Хохот прокатился по центральным столикам. Компания мужчин в белых рубашках у бара заржала в голос, толкая друг друга локтями.
— Моя мама вчера позвонила мне и сказала: «Катя, мужчина ходит налево, только когда дома нет уюта. Ты должна его простить и испечь шарлотку». Шарлотку, блядь! Человек пытался втайне переписать на левую бабу машину, а мама считает, что печеные яблоки с корицей нейтрализуют статью о мошенничестве в особо крупных размерах!
Зал взревел.
Женщина за вторым столиком буквально легла грудью на столешницу, сотрясаясь от смеха. Мужик у бара поднял кружку с пивом вверх, салютуя мне.
Воздух стал горячим. Я чувствовала каждую секунду тайминга. Слова лились сами — едкие, точные, как удары скальпеля. Я больше не читала лекцию. Я препарировала свой собственный ад, и этот ад, вывернутый наизнанку, оказался гомерически смешным.
— В общем, девочки, если ваш муж вдруг заговорил о духовном кризисе — сначала проверьте баланс на совместной карте, а потом загляните в бардачок его машины. Духовный кризис в тридцать пять лет обычно пахнет дешевым ванильным ароматизатором и имеет третий размер груди. Спасибо, я Екатерина, читайте книги вовремя!
Я вогнала микрофон обратно в стойку.
Зал взорвался грохотом аплодисментов и свистом. Люди хлопали, стучали бокалами по столам. Это был чистый, стопроцентный, безоговорочный триумф.
Я сошла с помоста на негнущихся ногах.
Олег стоял у звукового пульта. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня, но в янтарных глазах плясали отблески софитов. Он не хлопал.
Когда я поравнялась с ним, пытаясь вдохнуть остывший подвальный воздух, он молча протянул мне запотевший стеклянный стакан с минералкой.
— Ну что? — выдохнула я, жадно припав к стеклу. — Опять хуйня из дома культуры?
Олег усмехнулся — коротко, едва заметно, одним уголком рта:
— Нет, Резникова. На этот раз это был настоящий стендап.
Он перевернул страницу в своем потрепанном планшете, достал шариковую ручку и уверенным росчерком вписал фамилию в сетку расписания:
— По пятницам в девять вечера. Постоянный слот на семь минут. Ты в обойме.
Я замерла со стаканом в руке:
— Регулярно?
— Регулярно, — подтвердил он, поднимая на меня серьезный, тяжелый взгляд. — Моему клубу нужен хит, Катя. Если мы не соберем полную посадку до конца осени, арендодатель выставит меня на мороз вместе с аппаратурой. Ты умеешь держать зал. Но теперь придется пахать каждую неделю. Никаких соплей и отмазок про картотеку. Договорились?
— Договорились, — тихо, но твердо сказала я.
Я развернулась, чтобы пойти забрать вещи из подсобки, и сунула руку в карман кардигана.
Пальцы нащупали телефон. Я включила экран.
Десять пропущенных вызовов от контакта «Витя».
И последнее сообщение, пришедшее три минуты назад:
«Катя, ты охуела? Где ты шляешься в десять вечера? Почему телефон отключен? У нас кот насрал мимо лотка, а я не знаю, где лежит совок!»
Я посмотрела на экран, потом на темную сцену, где под софитом уже крутился следующий комик, и тихо рассмеялась.
Совок, Витюш, теперь лежит исключительно в твоих руках.
ГЛАВА 6. ВИДЕО
Интернет — это помойка, у которой есть одно отвратительное свойство: иногда она превращается в зеркало размером с галактику.
В два часа дня в понедельник меня вызвал в «Три стула» Олег. Не позвонил — прислал короткое: «Зайди. Срочно. Это не про расписание».
В дневном свете бар выглядел еще более облезлым, чем ночью: липкий линолеум, стулья ножками вверх на столах и запах хлорки, которым уборщица тетя Валя пыталась заглушить перегар минувших выходных.
Олег сидел за барной стойкой. Перед ним стоял включенный ноутбук, а рядом лежали три пачки распечатанных чеков и остывший американо. На нем была та же серая толстовка с закатанными рукавами, но под глазами залегли такие синяки, будто он трое суток без перерыва разгружал вагоны с цементом.
— Закрой дверь на задвижку, — бросил он, не поворачивая головы. — А то со двора опять какие-то придурки ломились спросить, когда «та женщина с абонементом» выступает.
Я медленно опустила щеколду, подошла к стойке и оперлась о деревянный поручень: — В смысле — ломились?
Олег молча развернул ноутбук экраном ко мне.
На экране светилась страница VK Видео. На превью застыла я: в унылом сером кардигане, с перекошенным от праведного бешенства лицом и микрофоном, зажатым в кулаке, словно разделочный нож.